We Undead

Земля, будто зыбучий песок, снова и снова поедала когда-то белую подошву кроссовок. Их владелец сидел на небольшой выкрашенной в чёрный цвет скамейке с извилистыми готическими узорами. Его лицо не выражало ничего, кроме потаённой, хорошо скрываемой боли. Брови были сведены к переносице, а потрескавшиеся почти до кровавых ран губы сжимали фильтр постепенно тлеющей сигареты. Пустые голубые глаза, некогда наполненные счастьем и жизнелюбием, смотрели на серую могильную плиту, по которой медленно, словно в замедленной съёмке, стекали последствия дождя.

Чёрно-белая фотография, неподдельная на ней улыбка и полный доброты взгляд.

Это всё, что осталось у него после тебя.

На улице непередаваемо холодно — будто Антарктика в наихудших своих проявлениях. Не согревало ни купленное несколько дней назад пальто, ни надетая под него тёплая кофта, ни стоящая под ногами бутылка виски. Кудрявому парню оставалось лишь надеяться на только-только выглянувшее из-за уплывающих туч солнце. Да и оно, признаться… как чёртова декорация, пользы не приносило. Океан из злобы и сожаления плескался где-то на уровне грудной клетки, совсем близко к дыхательным путям. Волны, что с каждой, наверно, секундой становились всё больше и больше, захлёстывали настолько, что приходилось боязливо зажмуривать глаза. Затем делать резкий вдох и отчаянно молиться, чтобы не остановилось сердце. Хотя, какое там сердце… так, фигурный камушек, который по каким-то причинам ещё поддерживал в исхудавшем теле жизнь. Ту, что уже потеряла какой-либо смысл. Движением пары пальцев Мэтт откинул в удачно оказавшуюся рядом урну бычок, слегка приклонился к земле и, зафиксировав локти на коленях, произнёс: — Так быть не должно. Потом он провёл ледяными руками по лицу, растёр скупые слёзы и, остановив одну ладонь на затылке, надавливая на него пальцами, продолжил: — Помнишь… — он психовано усмехнулся и прикрыл глаза. — Помнишь, ты однажды шутил, что смерть заберёт тебя на пути к любви? — облизал горькие от никотина губы и прищурился. — Я тогда назвал тебя идиотом, сказал, чтобы ты не говорил ерунды, а… через полгода узнал, что ты разбился в автокатастрофе, когда ехал ко мне. Могила отозвалась лишь лёгким колыханием лепестков на лежащих в ряд цветах. — Знаешь, я… я тогда не поверил. Мне позвонил Чарли и рассказал обо всём, а я счёл это за очередной розыгрыш. Сбросил и лёг спать, — Сент-Клер тихо хмыкнул и, схватившись за бутылку, сделал несколько больших глотков, после которых лицо свело неприятной гримасой. — Но когда мне написал Джей, а потом Джонни, я просто… пиздец. Обессиленно выдохнув последнее слово, он как можно пристальней стал всматриваться в бесцветные, размытые из-за материала глаза. — Сейчас мы пытаемся решить будущее группы. Без тебя я его не вижу, Дилан, — он встал и прошагал немного вперёд, останавливаясь и присаживаясь на корточки рядом с надгробьем. — Парни говорят, что нужно двигаться дальше, потому что ты бы не хотел, чтобы развалилось то, во что ты вложил столько сил, но я… я просто не могу, понимаешь? В смысле, откуда им знать о твоих желаниях? Музыкант медленно поднялся на ноги, провёл по фотографии краешком рукава, стирая водяные капли, и снова вернулся на скамейку. — Я знаю лишь только то, что по вечерам ты хотел клубничный чай и какую-нибудь комедию, — дёрнув уголком губ, вспомнил он. — Ни о каких силах и развалинах, и подобном дерьме речи никогда не шло, потому что… да как так, Альварез?! Бьюсек резко подорвался с места и ненавистно пнул ни в чём не повинную землю, пачкая небольшую часть своих штанов. — Какого хуя ты опять натворил?! Зачем… — Чего ты так разорался? Тот в ту же секунду замолчал, смиряя взглядом вынырнувшего откуда-то из-за дерева взрослого мужчину в бирюзовой панаме и в синей клетчатой рубашке.

Дилан?

— Ты как будто призрака увидел, — усмехнулся он. — Чё встал-то как вкопанный? Иди ко мне, что ли… Мексиканец закатил глаза, перекатил зубочистку из одного уголка рта в другой и шагнул вперёд, разводя в разные стороны руки. А ударник, то и дело открывавший рот в попытке что-нибудь сказать, оставался неподвижен. — Ну и просыпайся тогда, — через несколько минут бездействия обиженно протянул тот. — Что? — Будильник звонит.

***

Мэтт широко распахивает глаза и тут же хмурится, инстинктивно, уже заученным движением дотягиваясь до прикроватной тумбочки и щёлкая надоедливое устройство. Когда комнату окутывает тишина, он отчётливо слышит, как в грудной клетке бешено долбится сердце. Парень встаёт с кровати, оглядывается, потирает сонные глаза и, натянув на ноги хлопковое трико, быстро спускается на первый этаж. — Наконец-то ты проснулся, — измученно протягивает нависший у плиты и сжимающий в одной руке лопатку Альварез, медленно поворачиваясь лицом к любовнику. — Я тут… ебать, с тобой всё в порядке? Ты как будто призрака увидел. Тот, что есть мочи, срывается к Дилану, подбегает к нему, обнимает, прижимает к себе и зарывается лицом в мокрые отросшие волосы. — Боже, как я рад, что ты живой, — бубнит он, делая глубокий вдох и блаженно прикрывая глаза на приятный запах геля для душа. — Как же я рад. — Окей, это уже странно, — вырываясь из крепких объятий, кряхтит мексиканец. — Не знаю, что ты там уже принял, но… садись завтракать, потому что через час заедет Джонни и… и вообще у нас много дел, — когда ударник практически не реагирует, Альварез устало выдыхает, наскоро вытирает руки об полотенце и хватает ими донельзя счастливое лицо мужчины напротив. — Слушай сюда, чувак. Я, конечно, тебя люблю и всё такое, но если ты продолжишь вести себя как сбежавший из психушки пациент, я сдам тебя Сину. — Я понял, — с улыбкой отвечает тот. Мексиканец, наконец, кивает и отходит обратно к плите. — И… Дил? — Чего ещё? — Смерть заберёт тебя на пути к любви, да? — Так, всё, — хлопая себя по коленям, тараторит он. — Заебал. Где мой телефон?