Как насчёт поцелуя?

Декабрь. Петтер только что пересек финишную черту в первый раз после своего вылета из первого спринта сезона. Адреналин все еще кипятил его кровь, заставляя сердце биться о ребра, пот — течь между лопатками, а злобу — оккупировать его тело. Это было приятно. Ему было приятно. Может быть, даже почти восхитительно. Он ощущал в себе силу и знал, просто знал, что был способен на большее. Он жаждал этого, жаждал больше всего на свете. Потому что пытался убедить себя, что не проиграл так уж явно, что все еще был в ряду наилучших. Что, несмотря на довольно проблематичное лето, он все еще был в строю. Мог быть в строю. Что должен был порвать Маркуса, который пришел к финишу четвертым. Но нет, конечно же, все было не так просто. Конечно же его угораздило оказаться слишком близко к ограждению и застрять между ним и каким-то итальянцем. Он совершил ошибку, всего одну ошибку, и на ее исправление Петтеру потребовался шанс. Шанс, который оказался слишком рисковым и разрушил даже малейшую надежду на то, что он может пересечь финишную черту первым или вторым, ну или на самый худой конец — третьим. После ожесточенной гонки за итальянцем Петтер финишировал пятым. Винить он мог только себя. Надо было действовать иначе — это помогло бы быстрее исправить положение. Вот только из-за собственного пульса, раздававшегося в голове норвежца почти так же отчаянно, как и овации болельщиков, Петтер не мог мыслить прямо. Ему срочно требовалось сорваться на ком-то. Он отсоединил свои лыжи, вытащил ладони из держателей палок. Обернулся в поисках того самого человека. Стоило ему увидеть его, итальянца, того уебка, который обскакал норвежца, он начал подбираться к нему. Глаза застилала пелена гнева, одетые в перчатки ладони сжались в кулаки, а челюсти плотно сомкнулись. Однако, в тот самый момент, как Петтер хотел было открыть свой рот и высказать сопернику все, что тот о нем думал, чья-то ладонь сжала его за предплечье, оттаскивая подальше от причины его гнева. — Не говори ни слова, — рыкнул Маркус, окидывая его кратким, но ясным взглядом, и Петтер подчинился, сжимая губы в тонкую линию. Впрочем, в его просто переполненных ядом глазах, глядящих прямо на одетого в белое мужчину, не находилось места счастью. Ах, если бы только взглядом можно было убивать. Петтер грубо вырвался из хватки шведа и зашагал в сторону своей экипировки. Подняв ее с земли, он отправился прочь. Но как бы ни так. Ему еще предстояло дать интервью, раздать автографы, поговорить с людьми и поулыбаться детям. Несколько глубоких вздохов, и норвежец был готов к своей рутине, которая пролетела незаметно. И лишь внутри он по-прежнему вскипал. Вот только теперь его гнев сделал крутой поворот и перекинулся на, собственно, самого себя. Он упал по своей вине, и обвинить кого-то еще за эту ошибку не изменило бы реальность. Втайне Петтер был почти благодарен Маркусу за то, что тот вмешался. Не останови он его, норвежец совершил бы ошибку. Но это была бы его собственная ошибка, и Маркус не имел никакого права решать за него. Осознание того, что кто-то, кроме самого Петтера, имел власть над его действиями, вкупе с яростью и разочарованием, уже овладевшими его душой, заставило норвежца чувствовать расползающееся под кожей раздражение к шведу. Минуты спустя Петтер нашел Маркуса взглядом. Выражение лица норвежца было явно странным, судя по тому, как швед закатил глаза и кивнул в сторону менее людного места. Согласный кивок, и оба поспешили к месту назначения, выбирая различные пути, чтобы никто не смог их заметить. Теперь это было обычным делом. Как только им удалось уединиться вдали от всех возможных зевак, Маркус скрестил руки на груди и выдохнул, вновь закатывая глаза. — Зачем ты это сделал? — воскликнул Петтер, пронзая его темным взглядом. Маркус лишь фыркнул в ответ. — Все знают, что это произошло по твоей вине, бедняга не заслужил такого обращения, — проговорил он, очевидно устав от ярости норвежца. — Это не тебе решать, у тебя... — рыкнул Петтер, сжимая пальцы в кулаки и скрипя зубами. — Ну вот опять! — ...нет на это никакого права! Особенно на виду у других. Может это и было бы ошибкой, но моей ошибкой — не твоей! Это моя жизнь и мне решать, что делать, независимо от последствий! Так что не думай, что можешь просто... — Я твой парень, это, наверное, предусматривает хоть какие-то привилегии, — выпалил Маркус, все еще держа свои руки скрещенными на груди. Пронаблюдав, как Петтер скатывается в состояние, наполовину напоминающее шок, наполовину — удивление, он продолжил: — О господи, заткнись, не говори мне, что ты ни разу не думал об этом! Бога ради, прошел почти год! Несколько секунд Петтер просто благоговейно глядел на него. Маркус уже собрался закатить глаза и спросить, что не так с его мозгами, как норвежец сократил разделявшее их расстояние. Одной ладонью он скользнул к шее Маркуса, ласково поглаживая большим пальцем кожу прямо за его ухом. А затем он подался вперед, прижимая свои губы к губам напротив в довольно странном, но очень даже теплом поцелуе сквозь неувядающую улыбку. Стоило их губам оторваться друг от друга, как они застыли, прижимаясь лбами, и тихонько соприкасались носами, медленно дыша. Пересекаясь зеленым и серым взглядами. Скользнуть ногой за ноги Маркуса оказалось для Петтера проще простого. Конечно же, швед знал, что сейчас случится: ухмылка Петтера выдавала его планы с потрохами. Но шанса сохранить равновесие у Маркуса просто не осталось: сильные руки толкнули его в грудь, отправляя его прямо в снег, ведь он не мог сделать и шага назад. Маркус громко выругался, глядя на то, как норвежец угорает над ним. Впрочем, швед быстро поднялся с земли. Стоило Петтеру заметить его мстительный взгляд, он взвизгнул и принялся делать ноги, крича на бегу догоняющему его Маркусу: «Лежачего не бьют!».

***

Маркус вошел в местный паб, где часть лыжной компании собралась в ту воскресную ночь по окончании соревновательных выходных. Громкость зашкаливала, а атмосфера царила приподнятая: громкие голоса, говорящие на всех языках от немецкого и английского до французского, наполняли воздух. Многие спортсмены пили не так много, особенно посреди сезона, но некоторые были пьянее остальных. Сам Маркус не собирался выпивать той ночью: он не особо хотел напиваться. Подвергать свое тело еще большим нагрузкам казалось ему не самой прекрасной идеей. Долгое время он просто стоял позади, просто наблюдая. Он никогда не считал себя душой компании, предпочитая гнать по лыжне, нежели тусоваться. Даже несмотря на то, что большинство шведских лыжников жили ближе к средней полосе страны, он выбрал остаться в Елливаре, где он чувствовал себя как дома. Он был не против одиночества. Конечно же, ему нравилось проводить время с друзьями, но ровно настолько же Маркус любил оставаться наедине с собой. Но вскоре чья-то рука неуклюже упала ему на плечи, и очень знакомый, слегка чересчур высокий, смех раздался у его уха. Маркус знал, кому он принадлежал, еще до того, как развернулся, встречаясь глазами с зеленым, слегка рассеянным взглядом напротив. — Здорово, — сказал норвежец и подвигал бровями. Маркус едва сдержал смех. Петтер был пьян. Абсолютно, просто в дерьмо. — Приветик. Гуляем сегодня? — удивленно спросил Маркус. Норвежец кивнул, повисая на шведе чересчур сильно в борьбе за собственное равновесие. — Ага, да, конкретно. Я отмечаю. Маркус слегка нахмурился, вспоминая прошедшую гонку. — Отмечаешь что? — Хер знает. Что не выиграл как там его?.. — В какой-то момент в его голосе проявилась горечь, а глаза наполнились грустью. Но уже мгновение спустя Петтер вновь улыбался, подпевая звучавшей на фоне песне. — Сколько ты выпил? — Не знаю, — честно признался Петтер после нескольких секунд раздумий. Когда Маркус вопросительно приподнял бровь, норвежцу отчетливо потребовалась самозащита. — Перестал считать после того, как канадцы принесли мне что-то крепкое. Маркус чуть не захлебнулся, пытаясь подавить свой смех, но прежде чем швед принялся задавать вопросы, Петтер добавил: — То есть, мне кажется, что это были канадцы, — сказал он, делая вид, что очень, очень глубоко задумался. — Может, французы. Это у французов или у канадцев на флаге листочек? Маркус тихо усмехнулся, обвивая норвежца со спины, чтобы хоть немного подстраховать его. — Точно у канадцев. — Вот видишь, — сказал норвежец, чувствуя, как его распирает от гордости к себе. На этот раз Маркус засмеялся: с таким совершенно тупым выражением лица и в слегка помятой светлой рубашке Петтер выглядел просто нелепо. Норвежец же склонил голову Маркусу на плечо, уткнувшись носом шведу в футболку. — Ты приятно пахнешь, — отрешенно прошептал он, и краешки его губ приподнялись в пьяной улыбке. Маркус не смог сдержать улыбки, с заботой глядя на норвежца сверху. Впрочем, оба понимали, что оставаться на месте им было нельзя. Они не могли находиться друг с другом настолько близко. Особенно с не совсем трезвым Петтером в руках шведа. С мыслями о том, что их могли заметить, Маркус выпрямился, заставляя норвежца отцепиться от его плеча под его недовольный вздох. — Пошли, отведем тебя домой, — проговорил Маркус, покрепче сжимая его. — С тобой кто-то есть? — Не-а, все свалили пораньше. Сосунки. Маркус с облегчением кивнул. Ему не придется ни придумывать оправданий чтобы довести норвежца до его номера, ни оставить его на сокомандников. Немногим ранее сорока пяти минут спустя, Маркус вынул ключ-карту из заднего кармана норвежца и открыл дверь. Швед все еще крепко сжимал его за плечи, чтобы тот не треснулся о дверную раму, и закатывал глаза на его шаткую походку. — Мне казалось, ты немного более ответственный, — пробормотал он. Конечно же, видеть Петтера в таком состоянии поначалу его забавляло, но ненадолго: двадцати минут более чем хватило, чтобы довести Маркуса до легкого раздражения. Как вообще он собирался добраться домой? Серьезно, двадцатисемилетний мужик уже должен был научиться пить. Особенно учитывая, что он собирался быть лучшим в мире в своей сфере. Норвежец не ответил. Вместо этого он остановился, разворачиваясь с ухмылкой на лице, и прижался к шведу губами, шаря языком вдоль зубов Маркуса. От неожиданности швед выдохнул, отпрянув от него почти в то же мгновение. Петтер, впрочем, этого даже не заметил. Он уткнулся головой Маркусу в плечо, дыша ему в шею. — Хочу тебе отсосать, — шепнул он, неприлично быстро скользнув ладонями вдоль тела шведа. Маркус отступил, прижав норвежца к кровати и помотав головой в знак уверенного отказа. — Тогда ты отсоси мне, — с улыбкой воскликнул Петтер, заваливаясь на спину и (почти без проблем) заводя руки за голову. Швед закатил глаза, снова отрицательно помотав головой и игнорируя то, как удивительно резко его сердце подскочило в груди. В его горле пересохло. — Че нет-то? — надулся норвежец, в своем пьяном состоянии не замечая того, как атмосфера в комнате изменилась. — Ты пьян, — пробубнил Маркус, скрестив руки на груди, и взглянул сверху на норвежца. Не то чтобы этим он все сказал. Они ни разу не говорили о подобном, никогда в жизни не обсуждали как и когда это случится или даже случится ли это вообще. И уж совершенно точно они не собирались это обсуждать, пока один из них будет явно не в состоянии вспомнить разговор уже на следующее утро. Петтер тяжело вздохнул в ответ. — Просто спи уже. И не звони мне завтра, когда почувствуешь, словно по твоей голове проехались, придурок. Еще один тяжелый вздох, и на этот раз Петтер все-таки забрался под одеяло. Или же искренне попытался под него забраться, и Маркусу с улыбкой пришлось помочь ему накинуть одеяло на ноги. Петтер проснулся утром, обнаружив на прикроватном столике стакан воды и пару таблеток обезболивающего. Когда он позвонил Маркусу, чтобы пожаловаться на головную боль, швед только рассмеялся. И когда Петтер не смог вспомнить ни единого слова с прошедшей ночи, Маркус не стал ему напоминать.

***

Подобные случаи вновь послужили толчком к изменениям в их отношениях. Из чего-то они переросли в гораздо большее — в настоящие отношения, не просто в «между нами что-то есть», а в настоящих партнеров. Но свою роль играли и гораздо менее заметные вещи, маленькие кусочки одной большой картины, которые они собирали каждый день и из-за которых все стало настолько ясно, из-за которых это стало понятно всем (если бы только они вообще позволили кому-либо еще знать о происходящем). Маленькие детали, которые говорили «мой». Например, тот раз, когда они случайно начали смотреть «Горбатую гору» (потому что ничего стоящего по телевизору больше не шло, а включить фильм с диска им было просто лень) одним вечером в доме у Маркуса. Петтер утонул в подушках, Маркус перекинул свою руку через его плечо. Поначалу они смеялись над фильмом. Смотреть его казалось странным. Но в конце концов они осознали, что странность момента заключалась в его необычности и одновременно невероятной схожести с ними самими. Петтер просто чувствовал, как объятия шведа становились все крепче, прижимая его ближе, держа его ближе, пока фильм подходил к кульминации, и они смотрели в экран поблескивающими глазами. Еще много минут спустя после того, как закончились титры, они молчали, потерявшись в мыслях.