Как насчёт поцелуя?

— Эй, Петтер, замути-ка мне бутер! — Девушке своей будешь приказы отдавать, Никлас. Впрочем, Петтер все равно шел с кухни, поэтому все-таки сделал другу запрошенный сэндвич. Он кинул его на стол со словами «на, принцесса» и с ухмылкой. Так как слишком многие начали называть Никласа Принцем, намекая на то, что он в скором времени скинет Короля с трона (только через мой труп, думал Петтер), норвежец решил помочь ему закатать губу. И понизил его с принца до принцессы. Никлас растянулся на диване. Петтер закатил глаза, пинками скидывая ноги друга с сидения, чтобы освободить себе хоть сколько-то места. Никлас пробубнил что-то в знак протеста, но все-таки сел, дотягиваясь до бутерброда, чтобы занять свой рот. — Напомни-ка мне, зачем я тебя впустил, — сказал Петтер со вздохом. Его губы дрожали в легкой усмешке, стараясь не расплыться в полноценной улыбке. — Затем, что любишь меня, — последовал приглушенный ответ Никласа, теряющего еду прямо изо рта. Петтер недовольно фыркнул, замотав головой. Он уже привык. Они, как по большей части и все остальные ребята норвежской сборной, часто оказывались дома у Петтера, в перерывах между тренировками говоря о чем попало и закусывая чем придется. Между ними время от времени случались дружеские разногласия, наполнявшие воздух не совсем приличными словами и шутками, от которых уши сворачивались в трубочку. Ничего особенного, так сказать. Взять компанию ребят двадцати-тридцати лет и поставить на их место — ничего не изменится. Особенно учитывая, что все они находились примерно в том же положении, что и в момент, когда им всем едва исполнилось двадцать. Только были немного более известны, немного более опытны, немного более уверенны в себе (что не убавляло в них пыл). Для них все происходящее казалось забавной игрой, даже в моменты, когда она по воле случая заходила слишком далеко, придавая их дракам чересчур жесткий характер. Сегодня, однако, Петтер и Никлас находились наедине друг с другом. Остальные члены команды все еще пребывали на самой продолжительной за эту неделю тренировке. Петтера же спустя буквально два часа после ее начала подвело колено, и он решил сразу же завернуть домой по самому короткому пути. Эта неделя особенно не задалась в плане травмы колена, но в общем процесс выздоровления шел на ура, потому норвежцу было особо не на что жаловаться. У Никласа, в свою очередь, прихватило плечо, и он последовал за Петтером, сообщив, что этим вечером проедется на велосипеде. «Ну да, конечно, ты так и сделаешь», — рассмеялся Петтер, умело отпрыгивая от летящей в его сторону лыжной палки. За долгие годы он научился довольно искусно уворачиваться от летящих на него объектов, так как случалось это зачастую. — Так вот, — сказал Никлас, закончив жевать и разрушая такую успокаивающую тишину. Он сидел, раскинув конечности во все стороны — привычка, которая, по всей видимости, вырабатывалась у каждого профессионального атлета в желании чувствовать себя как дома где придется. Обычно им не приходилось выбирать — оставалось мириться с тем, что было. Многие из них могли провалиться в сон в буквальном смысле где угодно. Как только Никлас устроился поудобнее и смог привлечь внимание друга, он продолжил: — Давненько я тут не видал девчонок. Как по щелчку пальцев, комната словно сузилась в размерах. Петтер же старался вести себя обыденно, словно ничего не заставило его съежиться. Он пожал плечами, переводя взгляд на экран телевизора. Он не особо следил за тем, что там происходило, но по крайней мере, это помогало ему отвлечься. — Давненько, — сказал он, и едва заметная ухмылка заиграла на его губах. Довольно забавно, подумал он, слышать подобное, когда Никлас даже не в курсе, что у него самого уже давно появился... приятель. — Чего так? Петтер снова пожал плечами в ответ. И все-таки после этого в воздухе повисла тишина, сопровождаемая ожиданием ответа, поэтому Петтер промямлил: «Вообще это не твое дело», — и откинулся на спинку дивана. «Можно оставить этот разговор?» — подумал он, едва находя в себе силы не закатить глаза. — Так... кто она? Вопрос поставил его в тупик. Он повернул голову вбок, хмуро уставившись на друга. — В каком смысле «кто она»? — спросил он, не позволяя себе отвернуться. — В смысле, как ее зовут, горячая ли она штучка. Я бы продолжил, но, боюсь, ты меня придушишь, — сказал Никлас, сводя расспросы на нет. Иногда тот взгляд, которым одаривал его Петтер, каким-то образом давал ему понять, что он зашел не на ту территорию, но вместе с этим только подогревал его интерес. Значит, у него была девушка. Хм-м. Счастливая случайность. — Нет никакой девочки, — пробубнил Петтер (и не соврал) и отвернул взгляд от друга, мало-помалу начиная чувствовать себя уж совсем не в своей тарелке от происходящего. Он знал Никласа, и потому знал, что тот не сдастся без боя. Петтер вздохнул и закинул больную ногу на подлокотник, состроив самую недовольную гримасу, на которую был способен. Его задолбала постоянная боль; каждый раз ему казалось, что именно сегодня она минует его, но на прошлой неделе она вернулась. Его врач заверил норвежца, что поводов для беспокойства нет: дело было в не до конца заживших ушибах в колене, которым еще предстояло пройти этот процесс. Петтер не особо волновался на этот счет. Скорее, эта боль просто дико раздражала. — А вот и есть! — воскликнул Никлас. Он выпрямился, смотря на друга особо заинтригованным взглядом. — Ну давай же, братан, мы же друзья! Друзья доверяют друг другу! На долю секунды Петтер действительно задумался над тем, стоило ли ему открываться Никласу или же нет. Он все чаще поднимал эту тему с Маркусом. Что если они признаются? Перестанут скрываться? Начало сезона подбиралось все ближе, все чаще в прогнозе погоды обещали снежный занос (хотя в Норвегии до сих пор не было и намека на снег). В конце концов, они окажутся ближе и одновременно поодаль друг от друга, нежели во все межсезонье. Петтер решил не пропускать сезон, чувствуя потребность хоть в каких-то соревнованиях (в скольких ему позволит принять участие травма), чтобы совсем не загнуться. Другими словами, они могли видеться каждые выходные. Но на этот раз вокруг них всегда будут люди. Люди, которые могут подслушать что-то, подглядеть что-то. Заподозрить что-то. За все лето они научились зависеть друг от друга. Это случилось само собой, слишком часто грозясь выдать их с потрохами. И риск быть обличенными во время соревнований где-нибудь сковывал тело в ужасе. Как и мысль о том, что всю зиму они не смогут быть вместе — в прямом смысле. Никлас уселся рядом с Петтером, наблюдая, как его взгляд теряется в пространстве, становясь совершенно отвлеченным. Теперь он слегка хмурился, пытаясь прочесть хоть какие-то мысли по выражению его лица. Но ни единого намека. Никлас задумался, вспоминая, когда еще он мог видеть своего друга в таком состоянии. Это было... странно и волнительно с какой-то стороны. — Ты в порядке? — спросил он, когда молчание стало невыносимым. Петтер вздрогнул, снова глянув на него с таким выражением, словно он и не подозревал о том, что Никлас все это время находился рядом. — Да-да. В порядке, — последовал слишком скорый ответ. С секунду Никлас вглядывался в него, шестым чувством ощущая, что тот не совсем честен с ним. Затем он медленно кивнул, словно пытаясь убедить себя в чем-то. На несколько долгих минут только едва слышимый шум работающего телевизора заполнял пространство в комнате. И хотя глаза Петтера продолжали следить за картинкой, в своих мыслях он был где-то далеко. Насколько громкой будет ответная реакция на их признание? Скольких спонсоров они потеряют? Сколько еще ненависти он возьмет себе на грудь? С ненавистью он мог справиться: черт возьми, он справлялся с ней каждый божий день. Он понимал, что временами даже сам напрашивался на лишнюю ее порцию. Но это совсем иная ненависть. Сколько людей действительно возненавидят его за то, что он встречается с мужчиной? Сколько из них захотят его покалечить? Убить? Как отреагируют друзья? Сколько из них повернутся к нему спиной? А его семья? А весь мир? Какую цену заплатит его концентрация на соревнованиях за такую новость? Сколько вопросов, на которые он не сможет дать ответа, ему зададут? Сколько? Как можно признаться миру, что ты, прожженный натурал, типичный, но не совсем адекватный мужик, влюбился в другого мужчину? И сколько бы раз он ни пытался убедить себя, что он не влюбился в Маркуса, сколько бы раз ни пытался объяснить это странной формой влечения, он понимал, что не мог раскрыться. Не потому, что после стольких часов, дней, недель и месяцев он осознал, что за этим влечением стояло кое-что большее. Большее, чем простой перепихон, большее чем просто что-либо. Это было нечто, чего ему так не хватало во времена разлуки, нечто, что было ему необходимо. Это было нечто безумно страшное, но по какой-то причине, он перестал бояться. — Ладно, я домой, — внезапно сказал Никлас. Петтера выбросило обратно в реальность, и он помотал головой, пытаясь вернуть свои мысли в обычное русло. — Надо бы и до велика добраться, а то я так никогда не закончу! Петтер кивнул, выдавливая из себя улыбку, которая не нашла отклика в его взгляде. Никлас поднялся с дивана, похлопав друга по щеке. Петтер отмахнулся от его руки, фыркнув. — И все-таки, братан, если тебе что-то нужно... просто скажи, ладно? Несколько коротких секунд Петтер смотрел на него своими зелеными глазами, наполненными эмоциями, расшифровать которые Никлас был не в силах. Затем он снова кивнул — на этот раз, хотя бы на крохотную долю, его глаза тоже улыбались. — Ладно. Спасибо, брат, — ответил он. После этого вся нелепость происходящего дала о себе знать, и Петтер подтолкнул его к двери. — Вали уже, пока я на тебя собак не спустил! — Заведи их для начала, — фыркнул Никлас, но все-таки помахал ему на прощание, направляясь к выходу. Когда, наконец, Петтер остался один, с его плеч как будто гора свалилась. Он утонул в подушках, пряча лицо за ладонями в попытке взять себя в руки. Слишком много стресса. Он не мог с ним особо совладать: по крайней мере, не с таким стрессом. Эта тайна была такой огромной. Она не была похожа ни на одну из тайн, которые ему приходилось скрывать от прессы, просто потому, что ему не хотелось распространяться о ней другим людям. Не так, как сейчас. Когда кроме него самого об этом знал лишь еще один человек — Маркус (и Эмиль, напомнил он себе, Эмиль тоже был в курсе). Отпустив тяжелый вздох, Петтер опустил руки и устремил пустой взгляд в потолок. Сколько еще ему предстояло это терпеть? Каким образом он собирался пережить зиму, не усложняя ситуацию еще больше? Он не имел понятия. Совсем, ни малейшего, ни ничтожного понятия.

***

Маркус сидел за столом в родительском доме ровно между матерью и своей старшей сестрой. Им предстояло провести здесь пару дней всей семьей еще раз, прежде чем начнется сезон. Без сомнения, такова была обратная сторона медали — его карьеры: во время сезона, наполненного соревнованиями, ему едва выпадала возможность провести время с семьей, а летом его время ограничивалось часами тренировок, выкроить минутку между которыми было невероятно сложно. Он скучал по ним, по-настоящему скучал. Поэтому, стоило его отцу позвонить ему и поинтересоваться, не хотел бы он провести несколько дней с семьей перед тем, как «отправиться покорять мир и приносить еще больше поводов для гордости», Маркус не колеблясь ответил «да». Ценой вопроса была лишь небольшая перестановка в расписании тренировок. И вот они ужинали, наслаждаясь одним из блюд, которое его мать умела готовить просто превосходно (и даже если Маркус абсолютно точно знал, какие продукты входили в его состав, его вкус менялся от раза к разу: Маркус всерьез подозревал, что дело было в каком-то секретном ингредиенте, о котором его мать предпочла не распространяться). Маркус снова возвращался во времена, когда ему было пятнадцать: дружелюбная болтовня его сестер, отец, интересующийся его делами, мать, бормочущая свои замечания о том, чтобы он перестал запихивать еду в рот и начал есть по-нормальному (это пробило на смех всю семью, ведь женщина безуспешно повторяла эту фразу последние двадцать восемь лет). Впрочем, на Маркуса это все-таки подействовало, и он, чувствуя себя отчасти виноватым, все-таки сел прямо и принялся есть медленнее, чтобы порадовать ее. Однако вскоре разговоры плавно перетекли в русло любовных интересов — тему, обсуждение которой Маркус не особо одобрял. Он пытался перевести тему до того, как ее обсуждение коснулось непосредственно его, но понимал, что это так или иначе произойдет. Из всех отпрысков он единственный до сих пор не остепенился, и потому все собравшиеся хотели это обсудить (пусть и объявляли об этом вслух). В конце концов, разговоры дошли и до него. — А ты? — спросила средняя сестра, улыбаясь Маркусу. — Нашел себе девушку, о которой мы не в курсе? Маркус замотал головой, опуская взгляд в стол. — Нет, не нашел. — Маркус Хелльнер, ты лжешь мне? — спросила она, изображая откровенный шок. — Нет! Никаких девушек, только трек и асфальт, как и всегда, — честно признался он (точнее, почти честно), глядя на нее с расплывшейся от уха до уха улыбкой. Хихиканье раздалось по обе стороны от шведа. — Что? — возмутился он, почти краснея. — Ты нисколечки не меняешься. Из тебя все такой же ужасный врун, — рассмеялась она. — Я не вру! — воскликнул он чересчур громко, заставляя девушку изогнуть бровь и медленно покачать головой. — Ну же, ты можешь мне... нам рассказать. Мы поймем, честно! — ясно сказала она, положив ладонь ему на плечо. Что ж, может быть, Маркус действительно не изменился, но и она не особо поменялась. Словно они так и застряли в подростковом возрасте. Маркус хмыкнул. — Маркус, кто она? Как ее зовут? Откуда она? Она классная? Я ее знаю? — Это не... — он оборвал себя на полуслове, не позволяя признанию сорваться с губ. «...Не она», — продолжило его сознание, но швед промолчал, бурно замотав головой. Сам факт, что он почти сказал он, ужасал. Неужели он был настолько близок к тому, чтобы все испортить? Настолько глуп? — Ничего, — продолжил он, чувствуя на себе увлеченный взгляд слишком многих глаз, жаждущих информации. — Забудьте. Это не ваше дело, — тихо пробормотал он. Что-то в его голосе внезапно заставило присутствующих оставить расспросы и быстро сменить тему разговора. И все же еще долго Маркус мог чувствовать на себе их пронзительные взгляды.

***

Несколько часов спустя швед лежал на своей старой кровати в комнате его детства. Все вещи в комнате были оставлены в том самом виде, в каком их оставил сам Маркус много лет назад, когда отправился учиться в Елливаре. Те же плакаты, те же фотографии на комоде. Те же автографы, собранные и приклеенные над столом. Маркус прекрасно помнил себя таким мотивированным, таким уверенным в себе. И вот он уже претворил мечту в реальность. Каким-то образом, она стала явью. Удивительно, насколько быстро летит время. Он уставился в потолок, закинул руки за голову и свесив ногу с кровати (не потому, что она стала ему мала, а потому что ему так нравилось), как вдруг в дверь постучали. Он промычал что-то в ответ, и дверь отворилась, являя старшую сестру. Маркус улыбнулся ей, но улыбка сразу же сползла с его лица, стоило ему заметить взгляд девушки. В нем крылось нечто солидное, нечто, что она испытывала на нем гораздо реже, чем на других. Впрочем, ее взгляд сразу же смягчился, стоило ей заметить, как лицо брата осунулось. — Итак, — сказала она после недолгих колебаний, — это не моё дело, это не то, о чем я думаю, или... это не девушка? Услышанное полностью выбило землю из-под ног Маркуса, и все, что он мог сделать, это только смотреть на сестру. Из всех вариантов, которые можно было бы выбрать для того, чтобы завязать разговор, ее выбор пал именно на этот. Маркус не шевелился ровно до того момента, пока не кивнул, промямлив тихое «я так и думал». Он резко сел. — Я не это хотел сказать! — сказал Маркус почти отчаянно, выпалив первое, что пришло ему на ум. Он сразу же заметил в ее взгляде намек на недоверие. Она подошла к кровати, заставляя его поставить ноги на пол, чтобы она могла сесть рядом. — Ты никогда не умел врать, — сказала девушка мягким, теплым тоном. Маркус даже не подумал посмотреть на нее. — Знаешь, я вспомнила первый раз, когда взяла тебя на руки, — продолжила она, придвинувшись ближе, пока расстояние между ними не исчезло насовсем. На этот раз Маркус поднял на сестру глаза, вновь удивляясь этой возникшей словно из ниоткуда фразе. — Да? — Его голос был тихим, почти слабым, но по крайней мере, не дрожал. Дрожал сам Маркус. — Папа так перепугался, что я уроню его первого и единственного сына. Мама просто смеялась над ним. Я помню, как сказала ему, чтобы он не беспокоился. «Не бойся, — сказала я, — я тренировалась на кошке, и с ней в сто раз тяжелее, чем с братиком», — рассмеялась сестра, толкнув Маркуса в плечо. — Не помню, подействовало ли это, но, кажется, мама чуть от смеха не лопнула. Маркус смущенно улыбнулся, глядя на свои ладони. Он нервно перебирал между пальцами какую-то нитку, торчащую из простыни, не в силах угомонить разогнавшийся ритм своего беспокойного сердца. Сбоку от него его сестра откинула голову назад, прикрыв глаза и лелея легкую улыбку на губах. — Боже мой, ты был таким крошечным, — проговорила она, снова взглянув на брата. Маркус посмотрел на нее слегка снизу вверх из-за ее более вытянутой фигуры. — Мама говорила, чтобы я ценила те моменты. «Через пятнадцать лет, он тебе перемахнет», — говорила она. А я ей не верила. Швед пораженно усмехнулся. — И я оказалась права! — воскликнула она. — Да-да, посмотрим, что ты скажешь через год, — сказал Маркус и закатил глаза. Оба рассмеялись. — Ты всегда будешь моим младшим братишкой несмотря на твой рост, — с любовью проговорила она несколько уютных молчаливых моментов спустя, пропуская пальцы сквозь его волосы. — И несмотря на то, кого ты любишь. Маркус почти рухнул на нее, чувствуя невероятное облегчение, кое не испытывал еще никогда. Она, конечно же, заметила это, заключая его в теплые сестринские объятия. И Маркус позволил себе почувствовать себя маленьким, тем самым младшим братишкой, который мог уткнуться лицом в ее плечо и просто дышать ей. — Как ты... — начал он, прервавшись на полуслове. Он не особо знал, что сказать, как спросить. Девушка тихо хихикнула ему на ухо. — Я знаю тебя дольше, чем ты себя, — шепнула она, и швед даже не попытался возразить. После этого брат с сестрой провели еще несколько молчаливых минут вместе. Сказать было особо нечего, впрочем как и добавить. — Я люблю тебя, — прошептала она несколько минут спустя, все еще прижимая его к своему сердцу. — Я тебя больше, — выдохнул он в ответ.