Долгая дорога в Вашингтон

      После короткого треска радиосообщение умолкло, и в образовавшейся пустоте Рик слышал лишь учащенный стук собственного сердца. Не обращая внимания на Юджина, Граймс устремил взгляд на друга — хмурый и сосредоточенный Дэрил отвечал ему тем же, и в этом молчаливом взгляде прочелся весь их совместный путь — ферма, тюрьма, Терминус, долгая дорога в Вашингтон… и та самая фура, на которой они недавно застряли, пытаясь играть в героев. — На выручку не пойдем, — хрипло, отметая всякие возражения, наконец выдохнул Рик.       Слова обжигали горло похуже самого горького пойла.       Дэрил, не моргнув глазом, кивнул. Медленный, тяжелый кивок. — Не пойдем, — глухо, едва слышно подтвердил он. — Нас трое. А там… — он мотнул головой в сторону невидимого города, — там хрен знает что.       Рик, дрожа в голосе от неимоверно тяжелого решения, продолжил — то ли убеждая себя, то ли Диксона: — Кэрол… должна справится. Она выкручивалась и не из таких передряг. В этот раз с ней Андреа и Розита — они сильные, мы должны довериться их опыту. Это не предательство.       На несколько секунд повисла еще более омерзительная своим бездействием тишина; её прервал Юджин, до этого молча ожидавший решения товарищей: — Это удивительно здравое, взвешенное решение, — с неожиданной горячей поспешностью подтвердил он. — Вероятность успешного исхода даже при идеальных вводных была бы крайне мала, а нашем текущем положении — ниже всякой статистической погрешности. У нас нет ничего — ни транспорта, чтобы успеть вовремя, ни боеспособных бойцов, ни нужного снаряжения. А без вас двоих Арлингтон останется без всякой защиты… — Мы это тоже поняли, Юджин, — глухо оборвал его Рик, медленно проводя здоровой рукой по лицу, словно пытаясь смахнуть липкое ощущение предательства. Вдруг вспомнилась Синтия — эта славная девочка даже сейчас безоговорочно верит в него, а он собрался бросить без поддержки её приёмную мать. «Это другое» — пронеслось в голове. Безусловно, решение было правильным — но почему же тогда оно вызывало такую физическую тошноту и омерзение? — Ни слова никому. Особенно Мэгги. Карлу. Никому, — процедил Рик, низко опустив голову. — Давайте убедимся во всём наверняка.       Они просидели у приемника еще около получаса, впустую ловя шипение эфира. Ничего, только мертвые частоты. Молча, словно на похоронах, они разобрали аппаратуру и двинулись обратно к дому, неся внутри себя тяжелый, уродливый секрет.

***

      Сбросив тяжелый психологический груз в разговоре с отцом на лодке, Карл в намного бодром настрое возвращался в дом. Даже безрадостная картина поздней осени не могла на это повлиять — помахав рукой Мэгги у окошка на чердаке, он стрелой взлетел на холм. Чувствуя лёгкое волнение, Карл сбросил рюкзак в холле и отправился на поиски своего друга. Он нашёл Синтию в общей гостиной — девочка сидела на подоконнике, тыльным концом карандаша рисуя по влажному конденсату стекла. Карл про себя отметил, что у неё неплохо получается — Синтия изображала их всех, кто добрался до Вашингтона. Впрочем, разглядеть детали не получилось — Синтия обернулась на миг в его сторону, а потом одним движением руки смахнула рисунок. — Я… я принес тебе кое-что, — Карл сглотнул, протягивая тряпичную куклу. — Держи.       Синтия взяла куклу. Её пальцы скользнули по потертой ткани платья, коснулись шершавых ниток волос. Она подняла на Карла широко раскрытые глаза, и тот увидел в них не искреннее удивление и признательность за неожиданные подарок — лишь тихое, бездонное понимание.       «Она знает, чья это кукла», — догадка прошибла Карла холодным потом. А он всего лишь хотел сделать девочке приятный сюрприз. — Это её, да? — прошептала она. — Нэнси?       Карл кивнул, не в силах вымолвить слово. Он видел, как губы Синтии задрожали, но слёз не было — лишь странная, не по годам взрослая печаль. — Она еще поделилась с нами конфетами, когда мы играли в настольную игру… до того, как нас посадили в подвал, — тихо сказала Синтия, прижимая куклу к груди. — Хотя ты сам знаешь, какая теперь это редкость. Говорила, что до начала этого кошмара её мама не позволяла много сладкого. Та умерла по дороге сюда.       Эти простые слова ударили Карла сильнее, чем любые упрёки. Он видел перед собой не непредсказуемого стрелка с пистолетом, а добрую девочку, что делилась едой с пленниками. — Перед тем, как началась стрельба… мне кажется, она хотела попросить всех успокоиться, — голос Карла дрожал, стыд вновь захлестнул его могучей волной. — Я не хотел… Но если бы я не… — Она бы убила мою маму, — Синтия закончила за него, и в её голосе не было сомнений. — Или Андреа. Ты спас нас. Но от этого не легче, правда?       Карл мог только молча качнуть головой — ком стоял в горле, не позволяя и слова выдавить. — Давай пообещаем, — Синтия, с грустью посмотрев на куклу, взглянула ему в глаза с внезапной твердостью. — Пообещаем, что никогда не забудем. Ни Нэнси, ни Луиса — ни всех, кого нам пришлось… — она запнулась, подбирая слово, — …отпустить. Чтобы это значило что-то.       Карл протянул руку и крепко сцепился своим уцелевшим мизинцем с тонким и нежным пальчиком Синтии: — Обещаю, — его палец был холодным, её — тёплым. — И обещаю, что мы не станем как другие. Как те, кто убивает просто так.       Прямо над ними послышался приглушенный, но крайне натужный хрипящий кашель — Гленн безуспешно пытался одолеть свой недуг. — Мы будем лучше, — кивнула Синтия, аккуратно поправляя платье кукле. — Мы будем защищать, а не убивать. Даже если потом придётся… отпускать.       Они устроились на просторном подоконнике и сидели в молчаливой тишине — и потрепанная кукла в руках Синтии была больше, чем просто игрушка. Она была молчаливым памятником, общей тайной и клятвой, данной в полумраке зала, где тени прошлого начинали понемногу уходить прочь.

***

      Боль была его новой молитвой. Тупая, ноющая боль в челюсти, вывернутой из сустава, отдающая до мозга пульсация под повязкой на месте отрезанного уха, оголенные нервы выбитых зубов. Каждый вздох откликался эхом в висках. Габриэль Стокс кое-как поднялся с постели и присел на самом её краю — и привычные слова молитв застревали у него в горле, разбиваясь о стену молчания, которым ему ответил Бог.       «Где Ты был?» — буравила мозг единственная мысль. «Когда они били меня… Когда тот усатый дьявол требовал отречься… Где Ты?»       Дрожа от телесной и духовной слабости, он поднялся и двинулся по коридору, припадая на деревянную ногу. Пустой, темный дом давил тишиной. «Куда все исчезли? Что Ты с ними сделал?» — дурные мысли не оставляли священника. На следующем шаге он не удержал шаткого равновесия — слабая рука схватила пустоту вместо дверного косяка, и Габриэль с грохотом протеза растянулся на полу. «Просто убей меня, прошу!» — молча взмолился он, корчась от нового приступа боли по всему телу.       Сверху послышались торопливые шаги, и вскоре с чердака спустилась Мэгги. — Боже, отец Габриэль! — воскликнула девушка, помогая бедолаге приподняться. — Может, стоит еще немного передохнуть? — Н-н-не упоминай ппольше его имя, — речь Габриэля была шепелявой, едва разборчивой кашей — вправленная только вчера челюсть еле-еле его слушалась. — Што проишхотит?       Мэгги коротко и без лишних эмоций, словно отчет, рассказала ему о цене победы. Мишонн, залитая кровью. Гленн, горящий в жару. Едва живой Дэрил и почти сломленный Рик. Она говорила о мертвых детях, и с каждым словом вера Габриэля таяла, как воск на церковных свечах.       Бог оставил его — но сам он не мог оставить в беде других, кому было еще хуже. После возвращения Мэгги на сторожевой пост он не пошёл молиться — а пошёл работать. В комнате Мишонн он с большим трудом сменил намокшую от пота и мочи простыню, заодно перевернув бессознательную женщину на здоровый бок, а потом осторожно напоил её водой из бутылки. Его пальцы, привыкшие листать псалтырь, дрожали, но дело делали. У постели Гленна он прикоснулся к его пылающему лбу, наложил на него холодный компресс из влажного полотенца и прошептал то, во что еще мог заставить себя верить: — Т-тержишь, шын мой. Ты шильнее. «Так еще хуже — лучше бы Ты приказал моим мучителям отрезать мой язык!» — обратился Габриэль к Всевышнему, подняв глаза к потолку.       Гленн на секунду приоткрыл глаза, в них не было осознания, только лихорадочный бред. — Мэг…ги… — прохрипел он, проворачиваясь в постели. — Она рядом, — солгал Габриэль, и в этой лжи не было греха, а лишь сострадание.       «Вот я и стал пастырем, о котором молился. Только стадо моё умирает, а Бог молчит», — с горькой иронией осознал священник. Он подождал, пока юноша вновь провалится в свой сон-забытье, а потом отправился, качаясь из стороны в сторону, на первый этаж — оттуда доносился разговор Рика и Юджина, с большим шумом что-то передвигавших. Спуск по лестнице и до пыток, на деревянном протезе, вызывал у него большие трудности — а сейчас ему приходилось рассчитывать каждый шаг, чтобы не покатиться кубарем вниз. Умирать так глупо было нельзя. Пока что нельзя, раз другие зависели от его помощи.       Минуты казались вечностью — хотя на самом деле дорога у него заняла у него минут пятнадцать. К тому времени Рик с молчаливым Дэрилом уже закончили с помощью Юджину — они встретились со священником в коридоре, но оба лишь хмуро кивнули, приглушенно перешептываясь о чем-то важном. А Габриэль еще раз убедился в том, что мир стал холоднее и безразличнее за последние дни.       Партнёр священника по шахматам возился в своем угловом кабинете Арлингтона с какой-то кучей ящиков и коробочек с проводами, пытаясь собрать всё в единый механизм; знакомый стук деревяшки протеза заставил Юджина поднять взгляд: — А, мой дорогой друг! Что я могу для Вас сделать, Габриэль? — с ним надоедливый умник всегда общался крайне тепло и уважительно.       Габриэль только мотнув головой, одновременно показывая обломки передних зубов.       Юджин сокрушенно выдохнул: — Мда, комментарии здесь излишни… Но я призываю Вас, друг мой, не отчаиваться. Очевидно, у Бога на Вас большие планы, раз он сохранил жизнь в таких обстоятельствах!       Священник только разочарованно хмыкнул, слабо отмахнувшись рукой — вера во Всевышнего у него умерла. — Я понимаю Ваш скепсис, Габриэль, — Юджин отложил в сторону отвертку и с горьким уважением взглянул на изувеченного товарища. — Ваша жизнеспособность, несмотря на экстремальный урон, впечатляет. После того, что Вы устроили в попытке спасти детей, вероятность вашей смерти оценивалась мною в девяносто восемь процентов. — Ш-шудеса, — с горькой усмешкой выдохнул священник. — Нет, — поправил его Юджин. — Аномалия. Вселенная хаотична. Но тот факт, что выжили именно Вы, а не ваши мучители, позволяет сделать вывод о наличии скрытых переменных. Возможно, Ваша роль еще не окончена. Всевышний тут виноват или случай — но Вы по-прежнему с нами, и это главное. С таким трудно поздравлять — но скажу честно: я рад Вас видеть.       Это не была проповедь — скорее, холодный расчет. И в нем Габриэль с удивлением обнаружил крупицу утешения: если не Бог, то хоть логика была на его стороне.       Мягкое рукопожатие друга еще больше укрепило его уверенность в этом.

***

      Тьма была осязаемой — вязкой и тягучей, как смола. Она висела тяжелыми бархатными портьерами, шевелилась и стонала, затекала в лёгкие, давила на глазные яблоки, заставляя их разглядеть то, чего не существовало. Воздух, спёртый и отравленный запахом ржавчины, влажной гнили и разложения, выворачивал ноздри. Каждый вдох был напоминанием о том, что они дышат прахом мёртвого города. — Держитесь друг за друга, — голос парня прозвучал еле слышным шёпотом, словно он боялся потревожить саму тьму. — Шаг в шаг. Никаких фонарей и выстрелов.       Кэрол, Андреа и Розита, словно слепые котята, послушно выстроились в цепь, вцепившись в куртки впереди идущих. Их проводник, с надетым на голову прибором ночного видения, вёл их вперёд по жёлобу между рельсами, как пёс-поводырь слепого — медленно, осторожно, выбирая каждый шаг.       Их окружал звук — негромкий, но всепроникающий, исходящий отовсюду и сразу. Это был низкий, многоголосый гул, похожий на отдалённый шум прибоя, если бы тот состоял из тысяч хрипящих, булькающих глоток. Он вибрировал в костях, отдавался в зубах, впитывался в стены; это был стон самого ада — ровный, неумолимый, лишённый всякой надежды. Иногда к нему присоединялся отдельный, более близкий хрип, скрежет когтей по металлу или влажный шлёпок падающего в лужу тела. И всякий раз женщины замирали, инстинктивно сбиваясь в кучку, а сердце каждой было готово вырваться из груди.       Розита, шедшая второй, сжимала пистолет так, что уже не могла добровольно разжать кисть. Её пальцы скользили по предохранителю, жаждали действия, хоть какого-то выхода для адреналина, что отравлял кровь. Беззвучная тьма и этот вечный гул были хуже любого открытого боя. — Ааа, мерзость какая, — прошипела она от бессильной злобы, почувствовав у щиколотки касание проскользнувшего облезлого живого шнура. — Долбаные крысы и тут! — Тише, — беззвучно, одними губами, приказала Кэрол, идущая следом. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, но её голос был удивительно спокоен — как и согнутая в локте рука, удерживавшая армейский нож. Этот леденящий покой был её броней. Она прислушивалась не только к ходячим, но и к сбивчивому, учащённому дыханию Андреа, замыкавшей цепь.       Каждый шаг давался Андреа с усилием. Темнота плясала у неё перед глазами, подташнивание от спёртого воздуха смешивалось с приступом токсикоза. Она шла, положив одну руку на плечо Кэрол, а другую инстинктивно прижимая к ещё плоскому животу. «Я должна выжить. Я должна», — стучало в её висках, заглушая даже всеобщий гул. Мысль о том, что её нерождённый ребёнок может закончить свои дни здесь, в этом подземном склепе, была острее любого страха перед ходячими. — Стоп. — Хит, повернув голову вполоборота, тихо шепнул Розите приказ. — Впереди упырь-одиночка. Я с ним справлюсь, но мне нужно пространство для замаха битой. Я вернусь к вам. А теперь отпусти. — А если н-нет? — дрожащим шелестом попыталась возразить девушка, отчаянно не желая остаться в полном неведении. — Придётся поверить, — шепнул ей проводник, перехватывая поудобнее оружие.       Секунд десять сердца женщин были готовы вырваться из груди — если не считать отдаленный шум мертвецов, больше ничего не было слышно. С каждым мигом нетерпение нарастало — а вдруг этот парень просто решил сбежать, оставив их на произвол судьбы посреди лабиринта туннелей? Розита, оказавшись теперь первой в цепочке, лихорадочно водила пистолетом из стороны в сторону, ожидая неминуемой встречи с ходячим. Но вот послышался глухой, размашистый удар, однако звука падения тела не последовало — видно, парень успел вовремя подхватить сокрушенного им мертвеца. Им повезло — невидимое море ходячих никак не отреагировало на почти бесшумное устранение одного из своих. А еще через несколько секунд Розита почувствовала, что дуло её пушки уткнулось во что-то мягкое. — Осторожней, — раздраженно шепнул ей незнакомец, отводя оружие девушки в сторону. — Я в порядке, идем дальше.       Розита, облегченно выдохнув, вновь ухватилась за плечо парня — и их маленькая колонна возобновила свой медленный путь.       Внезапно он остановился, перехватив ладонь Розиты на своём плече. Все разом замерли — и поняли, почему: гул мертвецов стал ближе, насыщенней. Прямо перед ними, в кромешной тьме, что-то зашевелилось. Не одно что-то, а много. Слабый зеленоватый свет прибора ночного видения выхватил из мрака лес ног. Десятки, сотни ног, медленно переминающихся на месте. Стадо. Оно заполняло тоннель от стены до стены, преграждая путь.       Парень медленно, очень медленно попятился, отводя группу назад; его движения были плавными, лишёнными всякой суеты. Он нащупал рукой какую-то скобу в стене, скрытую в тени. — Здесь, — его шёпот был едва слышен. — Вход в технический коллектор. Старайтесь не шуметь.       Одну за другой он втянул женщин в узкий, низкий проход. Запах здесь был другим — пыльным, металлическим. Незнакомец прикрыл за ними тяжелую, обитую сталью дверь — и теперь гул снаружи стал приглушённым, отдалённым. Женщины обессилено опустились на холодный бетон, слушая завывания за дверью и с трудом отдавали себе отчёт в том, что остались живы. — Меня зовут Хит, — наконец нарушил тишину их проводник, сдвигая прибор ночного видения на лоб, и принялся на ощупь протирать линзы своих очков.       Вспыхнул маленький фонарик, прикрытый ладонью Кэрол. Свет был тусклым, но в абсолютной тьме он казался лучом прожектора. Они увидели молодого чернокожего парня с умными, усталыми глазами и тем самым пучком дредов на затылке. Их спаситель выглядел измотанным, но внутренне собранным. — Спасибо, — тихо сказала Кэрол. — Мы бы не справились. — Вы бы справились, — парировал Хит, внимательно оглядывая их. — Но ненадолго. В тоннелях нельзя бороться, здесь можно только прятаться или бежать. Вы ищете припасы? — Лекарства, — выдохнула Андреа, всё ещё не в силах полностью отдышаться. — Антибиотики, обезболивающее, жаропонижающее… Для наших друзей… они тяжело ранены, один в бреду от пневмонии… Без этого они умрут.       Хит смотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось: исчезла отстранённость профессионального проводника, появилось что-то вроде уважения, смешанного с изумлением. — Вы рисковали жизнью… все вы… ради лекарств? — он медленно покачал головой. — В наши дни люди дерутся за еду, за патроны, за возможность причинить чужаку боль. Последний раз, когда я видел, чтобы кто-то шёл на такой жертвенный шаг… это было в моей общине. Мы… мы стараемся держаться вместе.       Он не назвал своего убежища, и женщины, по молчаливому согласию, не стали спрашивать. Доверие в этом мире нужно было заслужить. — Мой отец работал в метро и часто брал меня с собой, — продолжил Хит, словно оправдываясь за своё знание тоннелей. — Я прополз здесь каждый дюйм. Карты… они всё ещё тут. — Он постучал пальцем по виску. — Я могу вам помочь. У меня есть… контакты среди своих. Не загадывайте — но завтра в полдень, если всё сложится удачно, пакет с лекарствами будет ждать в мусорном баке у выхода со станции «Фаррагуст-Вест». Я проведу вас туда другой веткой.       Наступила пауза. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком большой подарок от незнакомца, который уже отплатил им за своё спасение наверху помощью в туннелях.       Кэрол смотрела на него, пытаясь прочитать в его глазах ложь. Она видела лишь усталую честность. — Почему? — спросила она просто. — Почему ты готов это сделать?       Хит на мгновение задумался. — Потому что ваш поступок… это напоминание. Напоминание о том, ради чего всё это ещё может быть стоит. Ради чего стоит пытаться. На прошлой неделе я едва не потерял своего напарника — Скотт сорвался с крыши и сломал лодыжку. Вокруг были упыри, Скотт умолял меня его бросить — но я не мог себе такое позволить. Несмотря ни на что, мы сумели добраться до дома. Поэтому я вас понимаю.       Он поднялся, его тень растянулась настоящим великаном на стене коллектора. — Отдохните немного. Дальше путь не менее опасен.

***

      В Арлингтоне царила неестественная, гнетущая тишина, которую не мог развеять даже накрапывающий осенний дождь. Она давила на уши, звенела в воспаленном мозгу Рика громче любого выстрела. Каждая секунда молчания отзывалась в нем вопросом: «Что с ними? Живы ли?» И каждый раз он гнал эту мысль прочь, заковывая её в сталь решимости. Если он дрогнет сейчас — рухнет всё.       Он стоял у невысокого самодельного забора, вцепившись здоровой рукой в холодную, мокрую перекладину, и смотрел в сторону мёртвого города. За его спиной гремели и звякали Дэрил и Юджин, превращая последние намёки на их комфорт в орудие войны. — Ещё одну нить, — хрипло скомандовал Рик, не оборачиваясь. Его голос был похож на скрежет камня по камню.       Дэрил, молчаливый и угрюмый, как непогода вокруг, протянул моток старой медной проволоки. Его движения были резкими и отточенными, но в каждом взмахе руки чувствовалась та же затаённая ярость, что клокотала в Рике. Дэрил видел те же картины за своими веками — тёмный тоннель, хрипы мертвецов, и трёх женщин где-то там, в этой мрачной пустоте. — Я считаю, натяжение проволоки здесь следует ослабить, — раздался голос Юджина. Он возился с ящиком, набитым старыми консервными банками, колокольчиками от сбруи и прочим металлическим хламом. — В противном случае порыв ветра или падение мелкого животного спровоцирует ложное срабатывание, что приведёт к ненужной панике и истощению наших и без того скудных ресурсов бдительности. — Сделай как надо, — отрезал Рик, его взгляд по-прежнему был прикован к туманной дымке над крышами. Он не видел смысла в тонкостях. Ему нужна была простая, грубая сигнализация, которая зазвенит, когда к их стенам подберётся угроза. Любая.       Он почувствовал на себе изучающий взгляд. Рик медленно обернулся — на пороге дома стояла Мэгги. Она не плакала: её лицо было бледным и замкнутым, словно высеченным из мрамора, но в глазах, устремлённых на него, горел холодный, испытующий огонь. — Что-то случилось? — спросила она. Её голос был ровным, но в нём слышалась сталь.       Сердце Рика на мгновение замерло. «Она знает?» — пронеслось в голове. Но нет, это было невозможно. — Укрепляем периметр, — голос его прозвучал чуть грубее, чем он хотел. — После случившегося здесь нельзя терять бдительность.       Он отвернулся, делая вид, что проверяет натяжение проволоки, и почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Ложь давила на него тяжелее любого груза.       Мэгги не уходила. Она стояла и смотрела, как Дэрил, избегая её взгляда, привязывает к проволоке связку звенящих колокольчиков. Её молчание было красноречивее любых слов. Она видела лихорадочную энергию Рика, его одержимость, неспособность встретиться с ней глазами. Она видела, как Дэрил, обычно прямолинейный, сейчас прячет взор. Это были не просто приготовления к обороне — это была паника, скрытая под показной железной уверенностью. — Они уже должны были вернуться, — тихо, но отчётливо произнесла она, констатируя очевидный факт.       Рик сжал кулак так, что костяшки побелели. Он снова видел перед собой треснувшее зеркало в туалетной комнате, своё отражение в нём — испуганное, озлобленное животное. Он не мог позволить этому повториться. — Кэрол знает, что делает. Андреа — лучший снайпер, которого я видел. А Розита… — тут он запнулся, не в силах подобрать убедительные слова. — Они справятся. Доверься им.       Тут он снова солгал. Он не доверял, а надеялся — и эта надежда была такой же хрупкой, как звенящие над их головами консервные банки.       Мэгги ничего не ответила. Она ещё минуту постояла, а потом развернулась и молча ушла в дом, оставив их втроём под холодным дождём — Рика с его тёмной тайной, Дэрила с его молчаливым соглашательством и Юджина, пытающегося математически рассчитать уровень надвигающегося кошмара.       Рик взглянул на их творение. Паутина из проволоки и жести слегка звякала на ветру, жалкая и беспомощная против той организованной силы, голос которой он слышал в эфире. Но это было всё, что они могли сделать. А помимо этого — лишь ожидать и слушать. Слушать, донесётся ли из темноты звон этих колокольчиков — или тихий стук в дверь, который будет означать, что чудо всё же возможно.

***

      Спустя несколько часов измождённая, покрытая грязью и потом четверка героев выбралась на поверхность через аварийный выход в другом конце города. Ночь была холодной и беззвёздной, но после подземного ада её воздух казался нектаром. Преследователей нигде не было видно. — Вон тот мусорный бак, — тихо сказал Хит, указывая на тёмный силуэт в переулке. — Приходите завтра. А теперь — прощайте. — Постой, — обратилась к нему Кэрол.       Она расстегнула свою кобуру и протянула ему пистолет: — Возьми. На всякий случай.       Хит посмотрел на оружие, потом на неё: — Я… я не очень хорошо с этим обращаюсь. — Иногда достаточно просто его показать, — твёрдо сказала Кэрол. — Или создать шум, чтобы отвлечь ходячих. Возьми.       Хит медленно взял «глок». Рука его дрогнула от непривычной тяжести. — Спасибо, — он кивнул, и в его глазах читалась искренняя благодарность новым знакомым. — До встречи.       И он растворился в темноте, как призрак, унося с собой их последнюю надежду и пистолет Кэрол. Женщины же молча двинулись в сторону Арлингтона — они не знали, что ждёт их дома. Не знали, что их товарищи уже отчаялись их найти. Они несли с собой лишь грязь тоннелей, нечеловеческую усталость и хрупкое, как паутина, обещание помощи, которое должно было сбыться с рассветом.

***

      Стояла глубокая тихая ночь, когда темные силуэты фигур подошли к подножию холма Арлингтонского дома-музея. Согнувшиеся под грузом тяжелой экипировки и оружия, они с трудом преодолевали крутой подъем, уставшие до такой степени, когда тело двигается на одних инстинктах. Грязь тоннелей буквально въелась в кожу, одежда пропахла страхом и смертью.       Кэрол, дернув на себя калитку забора на заднем дворе, не успела сделать и трёх шагов по мокрой траве, как ночную тишину разорвал судорожный, действующий на нервы тарарам — консервные банки, колокольчики и куски ржавого железа, подвешенные на проволоке, заходили в пляс. Это был не звон, а вопль — грубый, неистовый, полный того самого страха, который они принесли с собой.       Через пару секунд в глаза женщинам ударил мощный луч прожектора из окна второго этажа — они судорожно зажмурились, закрывая лица ладонями. А следом массивная дверь Арлингтона распахнулась, и на крыльцо вылетели Рик и Дэрил, наведя арбалет и «глок» на ночных посетителей. На лицах мужчин была не ярость или боевая выдержка, а дикое животное напряжение, за которым читалось долгое мучительное ожидание.       Секунда. Другая. Время застыло — только прожектор потух также внезапно, как и возник. В тишине, наступившей после трезвона, было слышно только частое, прерывистое дыхание Андреа.       Первым двинулся Дэрил, бросивший арбалет на доски крыльца с глухим стуком. Три размашистых шага — и он был рядом с Кэрол. Он не обнял её — он втянул, вобрал в себя, прижав так сильно, что кости её хрустнули; его сведённые спазмом пальцы впились в её спину, а лицо уткнулось в грязные волосы. Он не издал ни звука, лишь его могучие плечи судорожно вздымались вдох за вдохом. Кэрол, обессиленно обмякнув, позволила ему держать себя; её рука медленно поднялась и легла на его дрожащую спину. Это был не просто жест утешения — это было подтверждение: «Я здесь. Я жива».       Рик медленно опустил пистолет. Его взгляд скользнул по Розите, задержался на Кэрол в объятиях Дэрила, и утонул в глазах Андреа. Женщина смотрела на него прямо, не мигая; в её запавших, тёмных глазах не было ни облегчения, ни радости. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость и немой вопрос, на который он не смел ответить. Он отвел взгляд. — Гленн? — сорвавшийся, изможденный голос Розиты разорвал паузу. Она уже смотрела куда-то поверх плеча Рика, где на пороге дома замерла Мэгги. Та стояла, сжимая в побелевших пальцах складки своей куртки, и её лицо было маской надежды и страха. — Жив, — выдохнула Мэгги, и это одно слово прозвучало как молитва. — Температура не спадает… но жив.       Розита кивнула, коротко и резко, и, не глядя ни на кого, проковыляла в дом, направляясь на второй этаж. Её долг на сегодня ещё не был выполнен.       В этот момент на лестнице возникли две маленькие фигурки. Карл и Синтия, разбуженные адским трезвоном. Увидев женщин, Синтия ахнула — и её лицо озарилось таким чистым, искренним счастьем, что на его фоне и ужас ночи померк. — Мама! — её тонкий голосок прозвучал как колокольчик, и девочка, не обращая внимания на взрослых, пулей слетела вниз и вцепилась в Кэрол, встроившись в её объятие с Дэрилом. Растроганная Кэрол закрыла глаза, чувствуя, как горячие слёзы девочки впитываются в её грязную куртку. Она прижалась губами к её волосам на макушке, вдыхая знакомый, детский запах — запах дома, запах жизни.       Рик наблюдал за этой сценой, и его собственное сердце сжалось от щемящей боли и радости одновременно. Он видел, как Карл, стараясь сохранить серьёзность, с облегчением смотрел на трогательное воссоединение семьи; как Мэгги, забыв на мгновение о своей настороженности, улыбнулась Синтии; даже Юджин, наконец спустившийся со своего поста у прожектора, с облегчением выдохнул за его спиной.       Но когда взгляд Рика снова встретился с мрачным взглядом Андреа, ледяная стена вернулась. Она медленно, не сводя с него глаз, прошла мимо в дом, её плечи были напряжены, а спина — прямая. Она ничего не сказала — ей не нужно было слов после стычки утром.       Никто не спросил, что случилось. Никто не рассказал о сигнале с радио. Никто не упомянул о возможной посылке от незнакомца по имени Хит. Вместо слов в холле витал тяжёлый, невысказанный груз недоверия и общих секретов. Они вернулись домой. Но что-то внутри этого дома было безвозвратно сломано. Победа, как и всегда в этом мире, пахла дымом и ложью.