Долгая дорога в Вашингтон

Две недели спустя.

      Каменные стены церкви Святого Михаила в Александрии с годами научились хранить тишину. Не ту благоговейную, что навевает мысли о вечном, а другую — тяжелую, вязкую, как сырой осенний воздух. Она впитывала в себя шепот молитв, вздохи, скрип половиц и теперь отдавала их обратно едва уловимым эхом, звучавшим под сводами как далекий укор. Рик Граймс, привыкший к постоянной тревоги и чувству опасности вне стен Александрии, в последние дни находил здесь странное успокоение. Здесь не было внезапных вызовов из-за чрезвычайной ситуации на работе, немых укоризненных взглядов части местных жителей, призраков воспоминаний в пока еще необжитом доме. Были только строгие линии беленых стен, скромные витражи, отливавшие свинцовым серым в этот пасмурный день, и деревянные скамьи, отполированные временем и локтями поколений до матового теплого блеска.       Он сел на последний ряд у прохода, позволив усталости на мгновение перевесить привычную бдительность. Прихожан было немного, человек двенадцать-пятнадцать, рассредоточенных в пространстве нефа, как редкие островки в спокойном море. Далеко не всех он еще помнил по именам: из знакомых тут были Диана Монро с мужем Реджем. Рик кивнул еще одной седовласой женщине у подсвечника — они никогда не говорили, но встречались здесь глазами не в первый раз. В этой тихой, немногочисленной общине он был «своим чужим», и это его устраивало.       Тишину нарушил не колокол, а медленный, твердый шаг: из-за алтарной преграды вышел пастор Габриэль. Рик не видел его пару дней и едва сдержал легкое движение бровей — мужчина, всегда казавшийся воплощением излишней мягкости и книжной учености, изменился. Он двигался чуть медленнее, прихрамывая на деревянный протез и опираясь на спинку ближайшей скамьи, но в этой осторожности была новая, стальная решимость; его лицо было серьезно и сосредоточено. Габриэль дошел до дубовой кафедры и обхватил ее края руками. Длинные и бледные пальцы впились в темное дерево так, будто стремились не столько найти опору, сколько удержать что-то внутри — или не дать этому вырваться наружу.       Когда он начал говорить, голос по-прежнему был тише, чем раньше, и слова давались с заметным усилием, преодолевая невидимую преграду. Но в них не было и тени прежней размеренной, почти академичной интонации. — Братья и сёстры. Мы собрались здесь не для того, чтобы искать лёгких ответов — их нет, — начал пастор Габриэль, и его слова, прерывистые, но четкие, упали в гулкую тишину зала. — Мы пришли сюда, неся на своих плечах груз этого мира. Груз потерь, груз страха. Груз той тьмы, что мы видели и в которую сами порой превращались.       Он на секунду замолчал, и его взгляд, обводящий малочисленную паству, на мгновение задержался на Рике. В глазах священника, обычно добрых и немного уставших, теперь горел суровый, почти библейский огонь — огонь человека, увидевшего пропасть и решившего говорить о ней, несмотря на боль. Рик невольно выпрямил спину: инстинкт, что будил его среди ночи при звуке опасности, тихо щелкнул внутри. Проповедь еще не началась, но он уже понял: сегодня в этой каменной тишине ему не удастся просто отдохнуть. — Я знаю, о чём вы думаете, — продолжал свою проповедь Габриэль. — Смотрите на меня и видите жертву, видите слабость. И вы не ошибаетесь. Я был слаб. Я заперся в своей церкви, пока мир умирал снаружи. Я молился, чтобы Бог сделал всю работу, и отворачивался от тех, кто взывал о помощи. Я думал, что вера — это убежище. Я ошибался.       Священник в этот момент, помогая себе артикуляцией, непроизвольно коснулся кончиками пальцев одного из шрамов на щеке — словно бы напоминая себе о цене обретенной мудрости. — Вера — это не щит, что прячет от мира. Вера — это сила, благодаря которой разрушенный мир выйдет на свет. Но этот свет должен зажечься внутри нас.       Меня пытали — ломали моё тело и пытались сломать мой дух. Они спрашивали: «Где твой Бог сейчас?» И в тот миг, в кромешной тьме, я не услышал ответа; я почувствовал лишь огонь. Я выжил, потому что огонь внутри меня горел ярче огня вокруг.       Рик вспомнил, что пришлось пережить Габриэлю по дороге в Александрию с его группой: вначале его схватили каннибалы Терминуса и отрезали ему ногу; захватившая Арлингтон семья Браун подвергла священника пыткам за смерть одного из своих членов — отсекли ему ухо, сломали челюсть и выбили половину зубов. Но Габриэль, к удивлению многих, каждый раз упрямо поднимался на ноги, чтобы продолжать бороться за свои идеалы. За прошедшие две недели он практически прописался в стоматологическом кабинете Александрии: Дениз пришлось продемонстрировать все свои навыки протезирования и наращивания зубов, но результат был выше всяких ожиданий — Габриэль теперь мог разговаривать вполне сносно, хоть еще и не закончил лечение. — Каждый из нас был крещён в этом аду: один раз в воде, один раз в пламени, — продолжал священник. — Мы все прошли через это: мы теряли дома, семьи, самих себя. Мы смотрели в глаза ходячим и в глаза друг другу, и порой второе было страшнее. Мы совершали ужасные вещи во имя выживания. Иногда мы создаём своих монстров, а потом боимся их за то, что они показывают нам о нас. И сейчас, за этими стенами, мы задаёмся вопросом: кто мы теперь? Волки в человеческой коже? Или нечто большее?       Рик замер, вслушиваясь в каждое слово проповедника. — Мы не можем ожидать, что Бог сделает всю работу. Он дал нам руки, чтобы строить, а не только молиться. Он дал нам разум, чтобы выбирать, а не только подчиняться. Он дал нам сердца, чтобы прощать — в первую очередь самих себя.       Да, мы не можем стереть то, что сделано. Но мы можем с этим столкнуться вновь. Искупление — это не стирание прошлого; это мужество посмотреть на своё отражение, на свои шрамы — внешние и внутренние — и принять их как часть себя. Как бы далеко ты ни ушёл по неправильной дороге, всегда можно повернуть назад.       Рик вдруг признал среди паствы Андреа — её светло-пшеничные волосы были стянуты в тугой хвост затылке, глаза были почти прикрыты опущенными веками, а ладони сложены вместе перед лицом. — Наша дорога привела нас сюда, в Александрию, к вам. И сейчас мы стоим на пороге, — голос Габриэля теперь звучал чуть подбадривающе, настраивая слушателей на грядущие дела. — Мы можем позволить страху снова запереть нас — в этих домах, в наших головах. Или мы можем сделать иной выбор.       Человечество — это больше, чем выживание. Оно заключается в том, чтобы находить свет в других и держаться за него вместе. Мы являемся ангелами с одним крылом, и мы можем летать, только обнимая друг друга. Ваша доброта, ваше упорство — это тот свет, что мы не видели так долго. А наша сила, наш горький опыт могут стать щитом для этого света.       Рик заметил, как Диана Монро на миг повернула голову в сторону цветного витража окна, за которым располагалось небольшое кладбище — и по её щеке медленно скатилась слеза. К сожалению, две недели назад им спасти удалось не всех. — В мире, наполненном страданиями и неопределённостью, большое утешение — знать, что в конце концов в темноте есть свет. Но этот свет — не где-то там, в далёком небе. Он здесь: в каждой улыбке ребёнка, в каждой протянутой руке, в каждой прощённой обиде. Он в нашей общей вере — не обязательно в Бога, но в друг друга. Вера в то, что завтра может быть лучше, если мы построим его вместе.       Мы не ждём спасения, мы его строим — каждый день, каждым своим выбором. И пока в нас горит этот внутренний огонь — огонь надежды, стойкости и взаимности — никакая тьма этого мира не сможет его поглотить. Вот наша истинная вера, вот наша молитва, и вот наш долг. Несите свой свет — и защищайте свет друг друга. Аминь.       За окном послышался далёкий, но уже привычный стук молотков — бригада Тобина закрепляла еще одну панель стены на отвоеванной у мертвецов территории. Тьма понемногу отступала.

***

      После окончания проповеди Рик какое-то время оставался сидеть на скамейке, бессознательно потирая большой палец здоровой руки о гладкую, холодную поверхность стального протеза — слова Габриэля по-прежнему эхом отдавались в сознании. Потихоньку толпа благодарных прихожан вокруг священника редела — кто-то направлялся к выходу, другие шли помолиться к деревянному кресту-распятию, некоторые отходили к поминальному столику с одинокой свечой в небольшой нише справа (как понимал Рик, этим действием Габриэль нарушал установки своей конфессии — но сейчас на него никто не мог наложить епитимью, и Габриэль сознательно сделал эту церковь пристанищем для любой религии); собравшись с мыслями, и сам Граймс решил повидаться со священником. Кивнув вместо приветствия нескольким александрийцам по пути, без ненужных слов обменявшись понимающими взглядами с Дианой и Реджем, Рик подступил к Габриэлю: — Отличная проповедь, святой отец. Спасибо, что помогаете поддерживать дух этих людей. — Благодарю, сын мой, — в глазах Габриэля промелькнул лучик прежней наивной доброты. — Чем могу помочь, Рик? — Я хотел бы еще раз поблагодарить тебя за спасение детей в автобусе, — честно и прямолинейно признался Граймс. — Карл мне рассказал о подробностях. Я понимаю, насколько это трудно… переступить черту и стать монстром… но такова нынешняя непростая жизнь. Спасибо.       Радушие в темно-карих глазах священника померкло — он опустил взгляд, а потом приглушенно промолвил: — Иногда нам приходится платить высокую цену за наши убеждения, и ценой моей веры было одиночество. Теперь же… я понесу огонь святого духа всем добрым людям, пока не встану перед моим Господом для суда.       Рик протянул Габриэлю свою руку: грубая, в шрамах и мозолях ладонь Рика соединилась с бледной, длиннопалой рукой священника твёрдой, уверенной хваткой. Две разные формы силы, заключившие союз — слова тут были ни к чему.       Рик на прощание еще раз окинул церковь чуть грустным взглядом — его глаза остановились на Андреа, преклонившей колено перед поминальным столиком с одинокой свечой. Тяжело вздохнув (самому бы не помешало почаще вспоминать своих), он медленно зашагал к выходу.       Морозный воздух ноября прочистил голову, как утренний кофе — Рик поёжился от пробиравшего холода, спрятав ладони в широкие карманы новенькой формы. Люди вокруг спешили по своим делам — и в этой обыденной суете была своя, понятная ему, ясность. Старушка с сумкой на колесиках, проходя мимо, кивнула ему, и он машинально, по привычке, кивнул в ответ — машинально, по заученной еще в академии инструкции. Внутри, несмотря на тревожные мысли о проникновенной проповеди Габриэля, оставалось странное, упрямое чувство — что-то вроде усталого, но твердого спокойствия. И это было даже неплохо.       Он подождал снаружи церкви еще минут пять, переминаясь с ноги на ногу, чтобы немного согреться — и разглядывал укрепленную за последние две недели внешнюю стену Александрии метрах в двадцати перед собой. Теперь это была не просто преграда из массивных армированных панелей на бетонных балках: с внутренней стороны её подпирал насыпной вал плотно утрамбованной земли. Землю выкопали при помощи экскаватора, вырыв перед стенами ров метра в полтора глубиной и шириной примерно столько же. Сейчас тяжелый грунт вала затвердел — но весной предстояло положить поверх него мостки из досок, устроить боевые площадки и прикрыть бойницами угловые сектора. Всё это было заслугой Юджина — и идея, и починка экскаватора, и планы на весну. «Молодец, Юджин — меньше двух недель в должности планировщика, а уже столько сделал», — не без уважения подумал про товарища Рик. Эх, а ведь не так давно кое-кто в группе хотел разорвать умника за его обман с миссией «учёного» …       Дверь церкви за спиной Рика громко хлопнула — обернувшись, он встретился со спокойным, чуть настороженным взглядом Андреа. — Здравствуй, — коротко поздоровался он. — Привет, — так же бесстрастно откликнулась женщина, спускаясь по ступенькам. — Не думала, что ты веришь в Бога после всего, через что мы прошли. — Так и есть, — чуть хриплым голосом согласился с ней Граймс. — Я и правда не очень религиозный человек. Но других развлечений в Александрии и нет, пожалуй — а мне по должности надо следить за порядком вокруг. Вот и коротаю тут время, заодно набираясь подходящих фраз из Библии.       Андреа с чуть потеплевшим взором выслушала его: — Да, понимаю… А я здесь немного снимаю общий стресс, — тихо призналась она, чуть отводя взгляд. — Это место… даёт мне утешение и напоминает о Мэрле — хоть его и близко нельзя назвать верующим.       Рик с грустью вздохнул: — С Габриэлем и его церквями нас и правда многое связывает…       Его собственная память унесла его далеко на юго-запад от Вашингтона — к предыдущему убежищу священника, где закончилось их противостояние с каннибалами Терминуса. Туда, где были похоронены Мэрл и Джудит. На миг его обдало незримым жаром того дня в августе, запахом пыли и крови, и глухим эхом выстрелов ожесточенного боя, что навсегда их изменил… — Вернуться бы туда, хоть на пять минуток? — голос Андреа вернул его в реальность — женщина смотрела на него с отчаянной надеждой и нескрываемой, неизбывной болью.       Рик почувствовал, как в уголке глаза защипало что-то солёное: — Да… — наконец выдохнул он, видя те же чувства на лице Андреа.       Оба тяжело выдохнули, на короткое время погрузившись в себя; спустя минуту Рик наконец поднял на нее взгляд — но вместо дежурного прощания проговорил давно обдуманные слова: — Прости. За то, что наставил на тебя пистолет в Арлингтоне.       Похоже, извинения застали блондинку врасплох — на пару мгновений её рот чуть приоткрылся, а правая бровь недоуменно взмыла вверх; впрочем, женщина быстро взяла эмоции под контроль: — Рик… я думала, вопрос закрыт, — с легким удивлением заметила она. — И всё же, — кашлянув, настоял на своём Граймс. — Прости.       Едва заметная улыбка показалась на лице Андреа: — Помнишь нашу первую встречу? — В Атланте, в торговом центре? — Точно. Я тогда была на нервах из-за твоей стрельбы, и сама наставила на тебя пистолет — а потом ты указал, что он даже с предохранителя не снят, — с грустной усмешкой о временах, когда почти все были живы, вспомнила женщина. — В общем, теперь мы квиты.       Рик, вспомнив о первом своем приключении в большом городе, тоже не смог удержаться от улыбки. Да, были времена…       Внезапно Андреа посерьезнела, о чем-то задумавшись; пристально посмотрев ему в глаза, она приглушенно спросила: — Ты ведь знаешь, так? — Знаю «что»? — Рик попытался сделать вид, что не понял вопрос — но, судя по реакции Андреа, не особенно преуспел в обмане. — Не прикидывайся простаком, Рик Граймс, — с легким укором в голосе ответила Андреа, а чуть погодя еле слышно добавила. — Не говори пока остальным… я сама сообщу через пару дней, только смелости наберусь.       Рик, не мигая, смотрел в её чуть испуганные расширенные глаза — а потом осторожно протянул руку и пожал её холодные пальцы; Андреа, почувствовав касание, благодарно кивнула. — Не знал, что Андреа Харрисон хоть чего-то боится! — заметив её нервное напряжение, Рик после небольшой паузы попытался разрядить атмосферу шуткой.       Похоже, Андреа заметила его дружескую усмешку и чуть «оттаяла»: — Смейся-смейся… но начинай искать себе второй протез! — улыбнувшись с легким коварством, Андреа ответила своей шуткой на его.       Разумеется, Рик не стал обижаться — в их новом мире юмор был на вес золота, и каждым моментом стоило дорожить. — Что ж, вернусь к патрулированию, — сказал он, жестом из прежней жизни одергивая куртку (конечно, металлический протез со своей задачей не справился — из-за чего все движение оказалось смазанным). — Как дела на колокольне? — Как и всегда — много свежего воздуха, тишины и времени на размышления, — поделилась с ним ощущениями Андреа. — Пора сменить Франсин — она теперь контролирует Спенсера в бригаде строителей; следит, чтобы руки у него всегда были заняты. — Ему полезно, — со смешком заметил Рик. — Ну, до встречи вечером.

***

      Помощник констебля Мишонн сидела за письменным столом, подперев сложенными ладонями подбородок; её неподвижный взгляд был прикован к стрелке больших настенных часов, медленно и методично отмеряющей последние минуты до окончания срока. Как только металлическая стрелка слилась с цифрой «12», она одним плавным, энергичным движением поднялась, взяла папку с делом и направилась прочь из своего кабинета. Когда-то раньше здесь была детская комната, где до сих пор на обоях угадывались бледные следы от солнечных зайчиков — а теперь снаружи на двери висела табличка с её должностью. Шаги женщины уверенно отдавались эхом в коридоре, миновали кухню, переделанную под комнату для допросов, оружейную (бывший чулан) и привели к узкой лестнице в подвал.       Здесь, в глухой комнатке, теперь переоборудованной под камеру, в проеме старого дверного проема, наглухо заделанного стальной решеткой, её ждал заключенный. Пит Андерсон — главный врач Александрии, сложенный как медведь-шатун, в измятой куртке и джинсах, сжимал прутья своими здоровенными лапами. Его лицо, обезображенное недовольством, стало еще мрачнее при виде ее приближающейся фигуры. — Ну наконец-то, — его низкий и хриплый голос прорывался сквозь толстые прутья решетки. — Я тут уже одиннадцатые сутки торчу, как экспонат в музее. Ты там чаи с пончиками распивала, что ли?       Пит Андерсон, нахмурившись, смотрел в стену, пока Мишонн с невозмутимым видом перебирала бумаги. Он был похож на раненого зверя, запертого в клетке, но она знала, что его злоба — это лишь следствие его собственных поступков. Не обращая внимания на его гнев, она подняла папку и начала зачитывать приговор, ее голос звучал четко и холодно, как сталь решетки. — «Согласно статье 18.2-57.2 Уголовного кодекса штата Вирджиния, за систематическое насилие в семье над женой Джесси Андерсон и сыновьями Роном и Сэмом; а также статье 18.2-57 за причинение физического вреда средней тяжести Хиту Уэлбеку, — её взгляд скользнул по строчкам, — взять под стражу в зале суда гражданина США Пита Андерсона и назначить ему в виде наказания десять суток содержания в полицейском участке Александрии без возможности свиданий с посторонними. Приговор привести в исполнение немедленно».       Пит медленно повернул голову, его глаза метнули в неё молнии ярости: — Десять суток? За семейные дела и наказание вора? Это же смешно!       Он с силой ударил кулаком по решетке, но она даже не дрогнула. Мишонн лишь слегка приподняла бровь, закрывая папку; её спокойствие было таким же крепким, как стальные прутья, отделяющие его от свободы. — С этого момента твой срок закончился. А если решишь повторить — то имей в виду, что мы не забыли про то, как ты оставил своих пациентов во время нападения. В следующий раз можешь на пару месяцев сюда попасть, — невозмутимо сообщила женщина, убирая папку с бумагами подмышку.       Ей невольно вспомнился сам судебный процесс: Рику потребовалось всего два дня, чтобы собрать нужные улики и провести опрос свидетелей. За это время Дэрил и Юджином благодаря сварочному аппарату подготовили камеру в переданном им под полицейский участок заброшенном доме. Суд для большинства александрийцев стал полной неожиданностью, объявленной во время общего собрания в ратуше, а для пришлых из Арлингтона — щемящим воспоминанием о былой жизни. Диана председательствовала на суде, Рик выступал в роли обвинителя с собранными доказательствами, Андреа без особого энтузиазма играла роль адвоката — в основном напоминая о семейном положении Пита и его заслугах в излечении больных. На первый раз они решили ограничиться небольшим сроком — в надежде, что доктор понял, как сильно изменился расклад сил внутри Александрии (а Рик также напомнил, что свободных кандидатов на должность хирурга у них нет). Прямо в зале заседания Рик с Мишонн арестовали Пита, сковав его наручниками — физическая сила ничего не значит, когда тебе в грудь нацелены два пистолета! А потом, не обращая внимания на плач Джесси и возмущенные выкрики некоторых александрийцев, Пита отправили за решетку — где он и просидел последние десять суток. К сожалению, теперь настала пора его отпускать. — Ну, чего тянешь — выпускай уже! И так уже задержалась на пять минут! — нетерпеливо прорычал Пит, с хрустом костяшек разминая пальцы рук.       Мишонн, с презрением глядя на доктора, молча вставила в замочную скважину решетки длинный тонкий ключ и дважды его провернула, а потом с лязгом распахнула дверь камеры и чуть отступила назад. Пит, на всякий случай выждав еще пару секунд, с деланной уверенностью перешагнул порог своей клетки: — Вот и спасай ваши никчемные жизни, чтобы получить потом такую благодарность, — злобно проворчал он. — Ну ничего, ваша шайка еще попомнит Пита — когда снова кому-то из вас понадобится помощь квалифицированного специалиста, а не дилетанта вроде этой мексиканской девки…       Мишонн спокойно выслушивала поток этой желчной тирады Пита, сравнимый с шипением гадюки — новая должность обязывала её быть спокойной при любых обстоятельствах. Тем более, что всякое влияние в Александрии Пит бесповоротно утратил. — Мне еще вот что интересно: кто надоумил мою глупую жёнушку нажаловаться? — никак не унимался Пит, пользуясь лазейками в законе вроде свободы слова. — Не эта ли тощая сука Кэрол, психолог недоделанный? Она мне сразу не понравилась…       А вот с потенциальной угрозой в адрес подруги Мишонн примириться не могла. Обдав Пита ледяным презрением, она сделала шаг к нему — половица под ногой противно скрипнула, а потрясенный громила отшатнулся: — Теперь послушай меня, — спокойным, но несгибаемым тоном заявила женщина. — Если бы ты, жалкий червяк, столкнулся с прежним Риком, то уже давно бы лежал в могиле — потому что прежний Рик убил бы тебя на месте. Возможно, даже голыми руками. Тебя спасает лишь профессия врача — ты сейчас слишком ценен, чтобы так просто тебя пристрелить. Но не обманывайся своим исключительным положением: не стоит строить заговоры или пытаться отомстить — мы уже за тобой приглядываем. Тогда тебе точно настанет конец.       Она заметила, как вздулась пульсирующая жилка на виске Пита, как крепко сжались его огромные кулачищи и затряслось от охватившей ярости всё тело — но даже мускулом не повела, просто продолжила доводить информацию до его сведения: — Тебе запрещено возвращаться к жене и детям: будешь жить отдельно какое-то время. Если действительно хочешь вернуться к семье, то измени к ним свое отношение, докажи это делами.       Потрясенный Пит гранитной скалой навис над Мишонн: — Ты… как ты смеешь указывать мне, что делать в своей семье?! — захлёбываясь от гнева, прорычал он женщине — очевидно, готовясь наброситься на неё.       Мишонн только чуть откинула край куртки, положив пальцы на рукоять пистолета в расстегнутой кобуре; на долю секунды её пальцы сжались в судорожном спазме, прежде чем обрести привычную уверенность. — Держи себя в руках. Не хотелось бы, чтобы в Александрии впервые за две недели произошел несчастный случай — да еще в День Благодарения.       До Пита, кажется, стал доходить смысл сказанных ею слов — он отступил в сторону, всё еще тяжело вдыхая воздух: — Я полжизни в госпиталях проработал, спасал ублюдков вроде вас, а теперь меня же и сажают! — с прорвавшейся в голосе обидой процедил доктор. — И не забывай, что в больнице могут работать Дениз и Розита, — напомнила ему напоследок Мишонн. — Да, их навыки сильно уступают твоим — но заменить тебя в экстренном случае они смогут. Ты всё понял?!       Пит мстительно окинул её взглядом… а потом кивнул, зажмурив глаза от бессильной злобы. А затем, больше не разговаривая с Мишонн, он с понуренной головой поплёлся на работу в больницу.       Мишонн проводила его на всякий случай до выхода из участка, а потом прикрыла дверь и наконец позволила себе выдохнуть. Возвращаться к системе правопорядка было непросто даже ей — с каким внутренним удовлетворением она бы поучаствовала в казни этого эгоистичного трусливого ублюдка! Но теперь её меч висел в ножнах над камином в их с Андреа домике, а новое место работы и четкие указания Рика требовали неукоснительного исполнения приказов. Иначе, в чём их отличие от дикарей за стенами Александрии?

***

      Рик толкнул дверь в ратушу, и тяжелый запах старой древесины, пыли от бумаг и крепкого кофе ударил ему в лицо. Его коллеги уже собрались в кабинете для совещаний: Диана Монро пристально изучала развернутую на стене карту Вашингтона, испещренную пометками и цветными флажками; Абрахам Форд, откинувшись на стуле с видом хозяина положения, методично набивал табаком свою трубку; а Дэрил Диксон, молча наблюдал за происходящим из угла, где его почти полностью скрывала тень от шкафа с десятком кричаще-желтых стикеров на двери. — Опоздал, друже, — бросил Абрахам, слегка усмехаясь уголком рта.       Рик, не снимая куртки, кивнул в сторону стола, где высилась угрожающая стопка папок — отчёты Мишонн, списки от Юджина по ресурсам, рапорты Дэрила, пожелания и жалобы александрийцев. — Церковные колокола задержали, — ответил он сухо, снимая перчатки с обеих рук и чувствуя, как последнее остаточное тепло от храма окончательно растворяется в напряженной атмосфере комнаты. Теперь начиналась другая служба. — Кофе будешь, Рик? — буднично, без какой-то лести и угодничества предложила Диана, но Рик лишь мотнул головой. — Ну, тогда давайте начинать!       После объединения групп формальным руководителем Александрии осталась Диана — но скорее номинальным, чтобы не вызывать волнений и слухов среди коренных жителей. К тому же, она неплохо знала всех местных — её информация была весьма полезна для группы из Арлингтона, пока еще не очень изучившей здешних обитателей. На деле главную роль в совете играли Рик, Абрахам и Дэрил. Он сам исполнял должность констебля, обеспечивал внутреннюю безопасность и правопорядок, являясь фактическим лидером Александрии. Абрахам после выписки из госпиталя стал военным советником: помогал Рику в планировании военных операций, выезжал вместе с командой строителей на работы, чтобы руководить ими во время нападений волн ходячих — а в последние дни также начал обучение новых рекрутов по образцу вымуштрованной им группы Рика (Диане пришлось отдать еще один пустующий дом под стрелковый полигон — строительная бригада Тобина не без сожаления снесла там часть внутренних перегородок и переоборудовала помещение под запросы сержанта). Дэрил, как опытный следопыт, после некоторых сомнений и уговоров стал во главе разведчиков Александрии: вместе с Аароном и Хитом они регулярно выбирались на вылазки в кварталы Вашингтона. Теперь они не искали новых кандидатов в Александрию, а просто понемногу добывали припасы и следили за обстановкой снаружи, чтобы внезапно не столкнуться с опасной группой чужаков типа недавних «Волков». — На улицах всё спокойно, — начал доклад Рик, когда все участники совета собрались вокруг письменного стола. — Мишонн сегодня должна выпустить Пита…       Абрахам глухо засопел, отложив трубку на край стола — Рик быстро глянул на друга и продолжил: — Да, знаю — мне тоже не по душе его присутствие на улицах, но теперь мы так будем вести дела. Он тоже нам нужен… — Как бы нож в спину потом не воткнул, — хрипло прошептал Дэрил. — Не воткнёт — он уже на учёте, — спокойно возразил Рик, встретившись с одобряющим взглядом Дианы. — У меня всё.       Абрахам облокотился на стол, выставив вперед свои кулачищи: — Сегодня бригада строителей закрыла последнюю брешь в стене на новых территориях. У ребят словно второе дыхание открылось — работают с опережением графика. А может, дело в добровольных помощниках?       Он как бы невзначай посмотрел на Диану, чей сын теперь трудился в бригаде рабочих после позора в день атаки Волков. — Абрахам… — предостерег друга от дальнейших слов Рик.       Форд посмотрел на него, всё понял — неловко почесав усы, он глухо сообщил: — Прошу прощения, мэм — не хотел Вас обидеть.       Диана несколько секунд молчала, глядя в стол, а потом посмотрела на Абрахама спокойным, без ненависти и укора, взглядом: — Спенсер… должен понести наказание за своё малодушие, — с небольшим волнением в голосе заявила Диана — очевидно, сейчас внутри неё материнские чувства боролись с требованиями политика. — И я спокойна за его безопасность, пока бригадой строителей управляешь ты, Абрахам.       Форд коротко кивнул, одними глазами извинившись за небольшую промашку, а потом продолжил: — Тренировки идут в обычном режиме. Определенный прогресс уже есть: научились не наводить заряженное оружие друг на друга, правильно заряжать патроны и даже иногда попадать в цель. А не в ногу Оливии.       Рик невольно кашлянул, вспоминая тот эпизод — хорошо еще, что патроны у Николаса были холостыми! Но бедняжка до сих пор немного прихрамывает. — Как обстановка снаружи? — Диана попыталась перевести тему, повернувшись к Дэрилу.       Диксон вытянул из внутреннего кармана жилетки сложенный вчетверо лист бумаги — свою собственную карту с отметками и комментариями; развернув её на столе, он стал показывать указательным пальцем с обломанным ногтем названные места: — В последнюю вылазку зашли еще немного дальше, проверили районы города здесь и здесь, — хриплым шёпотом сообщил Дэрил. — Никаких следов организованных групп. Всё тихо — как перед бурей.       Они не стали скрывать перед Дианой наличие в Вашингтоне других сильных организаций, Спасителей и Королевства — но настоятельно попросили не распространять эту информацию, чтобы не способствовать развитию паники и атмосферы страха. К открытому противостоянию они рано или поздно придут, но до этого момента местных жителей нужно было подготовить — морально и физически. — А так — работаем понемногу, — просто заключил Дэрил, не видя больших заслуг в своем деле. — Зачищаем ходячих в окрестностях, тащим малость припасов сюда. Вчера заглянули в Арлингтон, забрали с собой бочонок солёной рыбы. Там тоже не видно следов от гостей. — Скоро к вам присоединятся Эрик с Гленном: первому на днях гипс снимут, а Гленн завершает курс восстановления лёгких, — приободрил Рик друга, и Диксон ответил понимающим кивком. — Ну, пока что всё идет неплохо… тьфу-тьфу-тьфу! — подытожил Абрахам, тут же на всякий случай постучав по столу — чтобы не сглазить. — Учитывая неравенство сил и пока еще нашу слабую подготовку, предлагаю до весны ограничиться обороной, — предложил Рик. — Дальше в город забираться не стоит даже большой группой, Дэрил. Ваши предложения?       Абрахам с Дэрилом кивнули, а Диана добавила: — Наших запасов при должном распределении хватит до следующего Рождества. Давайте надеяться, что встретим его в том же составе. — Тут бы до нынешнего месяц протянуть… — Абрахам был не столь оптимистичен. — Мы справимся, если будем продолжать наш курс, — заверил всех Рик. — Ну что, тогда завершаем? У нас сегодня большое событие, как-никак — День Благодарения! Жду всех вечером!

***

      Школьный двор Александрии пахнул морозной свежестью и горячей домашней выпечкой. Перемена. После двух уроков испанского с очень требовательной Розитой Эспиноза дети выплеснули накопленную энергию: одни гоняли мяч, другие кучковались за разговорами у стены, третьи — просто стояли в сторонке, привыкая к странной новизне обычной жизни. Среди них, у старого дуба с выскобленными перочинным ножиком надписями на стволе, застыла Синтия. Она держала в руках томик «Убить пересмешника» в потрёпанной обложке, но не читала — смотрела куда-то поверх голов, будто стараясь раствориться в сером ноябрьском воздухе.       Её одиночество, как магнит, притянуло Рона Андерсона. Он был копией отца в пятнадцать лет: высокий и широкоплечий, с зарождающейся самоуверенностью во всей осанке. За ним, как тени, шли его девушка Энид — худая, с острым взглядом и вечной полуулыбкой на губах — и младший брат Сэм, который всё время норовил спрятаться за спиной Рона, но не от страха, а от стыда за то, что сейчас, вероятно, произойдёт. — Ну что, книжный червяк, — голос Рона прозвучал нарочито громко, чтобы слышали все вокруг. — Опять прячешься в своём вымышленном мире? Или ждёшь, когда твоя новая мамочка придёт и снова кого-нибудь прирежет, чтобы тебе было спокойнее?       Толпа вокруг затихла. Синтия не подняла глаз — её пальцы лишь чуть сильнее впились в корешок книги. — Молчит, — фыркнула Энид, скрестив руки на груди. Её голос был тихим и острым, как лезвие. — Наверное, словарный запас иссяк. Или привыкла, что за неё другие говорят… и делают. — Может, она просто не понимает по-человечески, — подхватил Рон, наслаждаясь вниманием. — Её же, наверное, собаками в том лагере травили, раз она такая тихая. Или крысами. Ты крыс боишься, сиротка?       Сэм, стоявший сзади, потупил взгляд и покраснел. Его пальцы теребили край куртки. Синтия медленно подняла голову — её глаза, огромные и тёмные, были сухими. Она посмотрела не на Рона, а на Энид, потом на Сэма, и только потом — на самого задиру. Когда она заговорила, её голос был таким тихим, что пришлось прислушаться, но в нём не дрогнуло ни единой нотки. — Знаешь, Рон — в книгах, что я читаю, всегда есть такие персонажи, как ты, — сказала она почти вежливо. — Обычно их называют «тупыми троллями». Их функция — показывать, насколько умнее и благороднее главные герои. Потом, конечно, их либо игнорируют, либо они сами попадают в ловушку из-за своей глупости. — Она сделала крошечную паузу. — Я всегда думала, это преувеличение. Спасибо, что показал на живом примере.       На секунду воцарилась тишина, а потом кто-то из стоявших сзади мальчишек фыркнул; этот звук перерос в сдержанный смешок, потом в общий хохот. Рон стоял, и его лицо из розового стало багровым. Он стал посмешищем: его, самого крупного и сильного во дворе, только что публично, хлёстко и абсолютно спокойно высмеяла эта тщедушная девчонка, которая даже голос не повысила. — Ах ты… — из его груди вырвался животный рык, в котором было всё — и ярость отца, и унижение подростка, и беспомощность перед её холодным, отточенным умом. Он сделал шаг вперёд, массивные кулаки сжались. — Я тебе сейчас покажу, кто тут тролль!       Он не успел сделать и второго шага. Из кольца зрителей, как выпущенная из рогатки пуля, вырвалась невысокая, стремительная фигура. Карл Граймс врезался в Рона а сбоку, ткнув согнутым локтем обидчику под рёбра — точно и расчётливо, как учил его Дэрил. Удар пришёлся по диагонали, выбив из хулигана воздух и сместив центр тяжести — не ожидавший атаки Рон отшатнулся, едва удержавшись на ногах.       Карл встал между Роном и Синтией, на мгновение встретившись с ней взглядом — скорее, для молчаливой координации, чем для одобрения: «Я здесь. Дальше — моя очередь». Он не был таким крупным, дышал часто, но его поза говорила сама за себя: сжатые в готовности кулаки, ноги чуть согнуты в коленях, плечи развёрнуты, холодный и прицельный взгляд, как у отца, когда тот оценивал угрозу. — Хватит, — не по годам серьёзно прозвучал его голос. — Игра окончена.       Грозный вид Граймса-младшего убедительно подействовал на большинство собравшихся. Сэм, сделавший было крошечный шаг вперед, когда Рон пошел на Синтию, в страхе застыл на месте, переводя испуганный взгляд с брата на Синтию с Карлом. Полуулыбка на лице Энид исчезла, сменившись оценивающим, аналитическим взглядом — похоже, будто бы она разглядела новую, интересную силу в школьной иерархии. — Пойдем. Он уже всё понял, — не сводя глаз с Рона, Синтия легонько взяла Карла за локоть.       Карл, коротко кивнув, развернулся — и услышал в спину раздраженное рычание Рона: — Что, Граймс — струсил?!       Карл замер на мгновение — а потом, мягко освободившись от поддержки Синтии, круто развернулся на пятках: — Ну давай… — глухо проронил он, жестко глядя в полыхнувшие азартом глаза Рона.       Его рука сама потянулась к поясу — но кобуры с кольтом «Питоном» на привычном месте не было, потому как детям в Александрии и теперь не разрешалось носить оружие. Он увидел усмешку Рона — тот не сомневался в исходе короткой схватки, будучи намного старше и сильнее Граймса. — Вот теперь и поквитаюсь за отца. А потом я займусь ей, — сверкнув белоснежными зубами, заявил Рон, указывая пальцем на Синтию.       Карл чуть повернул голову, чтобы обнадеживающе подмигнуть другу — мол, не боись, прорвемся! — и тут же получил расплату за потерю концентрации. Рон, воспользовавшись моментом, резко ударил его ногой в грудь — от мощного кика воздух вышибло из лёгких Карла, и он рухнул спиной на мерзлую землю.       По толпе пронесся разочарованный вздох — похоже, подростки рассчитывали на более продолжительную схватку. А Рон тем временем подступил к противнику, поставив ногу на грудь Карлу: — И куда ты полез, Ромео недоделанный? Что, рыцарем из романов этой соплячки себя возомнил?!       Карл попробовал, ухватившись за ногу Рона, одним движением свалить парня на землю — но тот, ловко вывернувшись, саданул его по боку. Карл на мгновение зажмурился, сквозь зубы издав стон боли. — Ну и где твой герой-любовник, а?! — рявкнул на Синтию Рон, упиваясь своей властью.       Покрасневшая Синтия, ничего не ответив, кинулась прочь, расталкивая сверстников в толпе. — Беги-беги, пожалуйся своей мамочке! Или этому однорукому калеке! — Рону, очевидно, было уже плевать на возможное наказание.       Карл, перекатившись на бок, попробовал встать — но после удара ногой опять оказался повергнут, ткнувшись носом в подмерзшую землю. — Как вам у нас в Александрии, сир Пальцелот?! — с деланным участием осведомился Рон, указывая на четырёхпалую руку Граймса. — Аха-ха-ха! Здорово это я придумал, ребята?       Энид, с каменным видом наблюдавшая за дракой, бросила в лицо гогочущему Рону: — Придурок ты, — и развернулась, скрывшись в толпе.       Не ждавший такого отклика от подруги Рон только недовольно фыркнул: — Подумаешь… Всё равно вернешься! — а потом взглянул на Карла. — Ну что, продолжим общение? — Да, — за его спиной вдруг раздался еще один ломающийся, с баском, голос.       В следующую секунду тяжелый кулак огрел Рона по уху, и тот кубарем покатился по мерзлой земле.       Карл повернул голову, чтобы разглядеть неожиданного спасителя — это был не отец, Дэрил или кто-то другой из его группы, а один из местных школьников, до этого не участвовавший в шоу. Крепкий и подтянутый, несильно уступавший габаритами Рону, с черными прямыми до плеч волосами, он строго глядел на поверженного Андерсона: — Если еще раз узнаю, что ты обижаешь младших, Рон — тебе влетит по полной. Похуже, чем твоему папочке, — сообщил он, сжимая столь же тяжелые кулаки.       Потрясенный Рон, схватившись за багровое ухо, с прерывистым дыханием выслушал победителя — а потом вдруг, всхлипнув, стал спиной отползать прочь. Младший брат Сэм протянул ему руку, чтобы помочь встать — но Рон, раздраженно отмахнувшись, сам вскочил на ноги и побежал прочь, утирая злые слёзы. Все окружавшие их ребята расступались перед недавним заводилой школы. — Беги-беги, пожалуйся своей мамочке! — издевательски крикнул Рону в спину темноволосый парень. — Может, даже папочке — если его из тюрьмы уже выпустили!       Вдогонку Андерсону кто-то резко засвистел, кто-то заулюлюкал или просто рассмеялся вслед; неожиданный спаситель тем временем протянул Карлу сильную руку: — Ты как, живой? Я Майки, сын Николаса.       Граймс, приняв помощь, снова ощутил твердую почву под подошвами обуви: — В порядке. Я Карл.       Майки окинул младшего сверстника оценивающим взглядом: — Да, вижу. Сволочь этот Рон, надо сказать — в отца пошёл. Нет, мой батя, конечно, тоже не подарок — он еще в вас стрелял две недели назад во время атаки — но всё же неплохой человек. Сантехникой занимается — вы говорите, если вдруг протечка какая будет. Твой отец, кстати, тоже молоток — он ведь раньше копом был? — Ага, — согласился Карл, потирая ушибленный бок. — Мы тогда в Джорджии жили. — Круто вас занесло в наши края, — ухмыльнулся Майки. — А я всю жизнь тут живу, даже в соседний штат не выезжал… — Сейчас везде примерно одна и та же картина, — выдохнул Карл, отряхивая грязь с куртки.       Толпа подростков вокруг потихоньку расходилась — представление закончилось, да и перемена близилась к концу. — Будем друзьями? — вдруг предложил простодушно Майки, протягивая Карлу широкую ладонь.       Карл в легком потрясении на пару мгновений замер — он уже и забыл, что такое дружба между ровесниками-парнями. — Конечно, — выдохнул он, пожимая сильные пальцы Майки — а внутри его самого разливалась волна тепла, от которой перехватывало дыхание. — Ничего, Карл — я тебя немного потренирую, и в следующий раз ты Рону сам навешаешь. А может, мы ему вместе «лещей» надаём, — хитро подмигнув новому другу, с улыбкой заявил Майки. — Договорились, — Карл тоже улыбнулся, радуясь неведомому прежде чувству внутри. — Это… расскажешь потом, как с «глока» стрелять? — чуть приглушенно, чтобы не услышали другие, спросил Майки. — Угу. Может, даже с отцом поговорю, чтобы нас на стрельбище с собой взял, — таким заговорщическим тоном отозвался Карл. — Улёт! — восторженно выдохнул Майки, хлопнув его плечу. — Ты заходи к нам вечером — комиксы там почитаем, в настольные игры или карты сыграем в нашей компании. И Синтию тоже бери — вы же ведь вместе выживали, пока к нам не перебрались?       Карл сухо кивнул, сглотнув комок в горле — какое-то странное ощущение беспокойства охватило его при упоминании его второго друга. Но Майки уже продолжал, тараторя как ни в чем не бывало: — Синтия, конечно, хорошая девочка — вовремя меня отыскала… но Энид мне нравится еще больше. Как думаешь, она заметила мой удар? Может, теперь-то она бросит этого придурка Рона?       Карл как-то неопределенно пожал плечами, идя вместе с Майки в сторону дверей школы. — Ладно, кому я заливаю… Мэгги и Розита — вот это красотки! — мечтательно вздохнул Майки, качая головой. — Жаль только, что у нас нет ни единого шанса… — Это точно, — хмыкнул Карл, потихоньку проникаясь симпатией к новому товарищу.       Над их головой пронзительно задребезжал звонок. — Вот черт! — ругнулся Майки, прибавив шагу. — Карл, придешь сегодня на вечер? — Буду выступать, — признался Граймс. — Класс! Ну, тогда до встречи! — стиснув на прощание его плечо, Майки помчался на урок старшей подгруппы.

***

      Рик, покончив вместе с Мишонн с бумажной работой в участке, по пути домой еще раз свернул к ратуше — из-за тяжелых дверей доносился нестройный, но живой гул музыки. Он вошел в большой зал, где царила творческая неразбериха.       На импровизированной сцене в большом зале собраний репетировала группа, назвавшая себя «Восставшие Стрижи». У микрофона с акустической гитарой стоял Гленн: цвет лица был здоровым, лишь легкая тень усталости вокруг глаз напоминала о недавней пневмонии. Рядом с ним, в такт отбивая басовую линию на своей гитаре, качал головой Хит — его дреды, собранные в тугой пучок, мерно колыхались за спиной. За небольшим электронным пианино с невозмутимым сосредоточенным видом сидела двенадцатилетняя Синтия, её пальцы уверенно бегали по клавишам. А на ударной установке, собранной из всего, что нашлось в ограбленном дочиста магазине музыкальных инструментов в паре кварталов от Александрии, яростно выбивал ритм пятнадцатилетний Майки — сын Николаса. — Майки, ты опять ускоряешься на припеве! — крикнул Гленн, отворачиваясь от микрофона. — Держи ритм, как мы договаривались! — Я держу! Это вы все тормозите! — парировал Майки, не прекращая барабанить. — Хит — помоги ему, считай вслух, — спокойно, не отрывая взгляда от нот, сказала Синтия.       Похоже, её голос обладал магическим свойством усмирять споры. Хит покосился на юную девочку, но начал громко отсчитывать: — Раз-и-два-и… Видишь? Ты на «и» всегда спешишь!       Рик прислонился к косяку, наблюдая за молодежью. Музыка звучала как старый классический рок, пропущенный через фильтр апокалипсиса — резкие аккорды гремели с яростью отчаяния, но между ними проскальзывала неожиданная, упрямая надежда. Он видел, как Синтия ловила его взгляд и едва заметно улыбнулась, не сбиваясь с ритма. На секунду он увидел в ней не ребёнка, а взрослую женщину, которой она станет — уверенную и талантливую, часть нового мира, который они обязательно построят — и по спине Рика пробежал холодок благоговения от хрупкого чуда, за которое он теперь в ответе.       После третьей попытки сыграть кусок композиции без ошибок уставший Гленн, наконец, объявил перерыв. Хит потянулся к бутылке с водой, а Майки с жаром начал что-то объяснять Синтии, которая в ответ лишь показывала ему ноты в своей книге по теории музыки.       Рик подошел к краю сцены, где Гленн настраивал ослабшие струны. — Звучит мощно, — честно сказал Рик, не особо разбираясь в современной музыке.       Гленн обернулся, и на его лице расплылась теплая, немного уставшая улыбка. — Рик! Спасибо, друг. Пока сыровато, но… получается. Надеюсь, сегодняшний концерт не последний. Людям нужно это, — он жестом обвел зал, — не только безопасность и продукты со склада. Нужна… общая мелодия. — Думаешь, это сплотит людей? — Должно. Я здесь уже две недели, а до сих пор не знаю, как некоторых зовут. В Александрии у нас есть шанс построить что-то, а не просто выживать. И всё это стоит любых усилий.       Гленн отложил гитару на ремень и спрыгнул вниз со сцены к Рику — выражение его лица стало строже. — Знаешь, после той пневмонии… я многое переоценил по-настоящему. Каждый день, каждый вдох — это дар. С Мэгги я стараюсь быть прежним — тем идиотом, который шутит, чтобы она улыбалась. Миру это всё ещё нужно; ей — тем более. Хотя теперь она, — он усмехнулся, — сильнее меня во всём, кажется. И я этому только рад.       Он посмотрел Рику прямо в глаза. — Я обязан этим тебе. Тот день в Атланте, когда ты укрылся в танке от мертвецов… Получается, тогда ты не просто спас нас — ты дал мне причину бороться дальше. И теперь я понимаю простую истину: смерть стоит того, чтобы жить; а любовь — того, чтобы ждать. *       Рик почувствовал, как в груди что-то сжимается — смесь гордости, тепла и той тихой, давней зависти к чужой, обретённой целостности. Он по-дружески хлопнул Гленна по плечу: — Я горжусь тобой, Гленн. Искренне.       С сцены донёсся голос Синтии: — Гленн, мы готовы. Попробуем сначала?       Парень кивнул Рику, его взгляд снова стал сосредоточенным и живым. Он отправился к микрофону, к своей гитаре, к своей новой битве — за мелодию в тишине выжившего мира.