Ты мой наркотик

POV Настасья.       Раннее утро нисколько меня не радовало, скорее, наоборот, заставляло мое сердце бешено колотиться от страха. Я взглянула на темное предрассветное небо сквозь стекло, коснулась кончиками пальцев отражающихся в нем звезд, и тяжело вздохнула. Во двор въехал знакомый автомобиль, оповещать меня о том, что пора спускаться. Взяв небольшую дорожную сумку, вышла за дверь.        — Здравствуйте, — сказала я психологу и его девушке, на что получила от молодого человека сдержанный кивок, а Баль без энтузиазма помахала мне рукой.        — Не возражаешь ехать на переднем? Я совершенно не выспалась, — сухо спросила светловолосая.        — Я не имею ничего против, — ответила, кинув сумку в багажник.       Холодное стекло контрастировало с жаром моего дыхания, отчего на поверхности появилась испарина. Сквозь нее ночное небо казалось еще более пугающим, предвещающим беду.       Черные очертания города, темно-синие силуэты деревьев, пугающе красные оттенки горящих вдалеке фонарей — все это будоражило мое воображение.       Вот-вот мы приблизимся к черте города. Однако автомобиль свернул на большую автозаправочную станцию. Припарковавшись возле одной из бензоколонок, психолог мельком глянул на мирно спящую на заднем сидении Алисию — легкая улыбка едва заметно коснулась его губ, а затем он обратился ко мне:        — Пойдем-ка, — кивок на белое здание.        — Зачем? — удивилась я.        — Купим чего-нибудь, — пожал плечами Вернер. — Я один все не унесу, — смешок.       Пожав плечами, я выбралась из автомобиля и последовала за психологом к входу.        — Бери, что захочешь, — кивнул на стеллажи молодой человек, — нам еще часа четыре ехать.       Я начала медленно двигаться по залу, оглядывая полки.        — Ты какой кофе пьешь?        — Я бы не отказалась от двойного мокко.        — Двойной мокко, двойной эспрессо, карамельный латте, два сэндвича, — делал заказ Андрей Сергеевич в каком-то кафе, наподобие Starbucks. — Настасья, захвати палпи, будь добра, — я как раз поравнялась с полкой с соками, а с соседней взяла пачку начос.       Для себя еще взяла бутылку 7up, на что я получила немой укор, после чего Андрей Сергеевич отправил бутылку обратно на полку, а ей на замену пришла боржоми.       «Хоть начос уцелели!» — проворчала я, собиралась взять магнат, но меня вновь остановили:        — Скворцова, на улице февраль месяц, о каком мороженом может идти речь?       Я повернулась на голос, недоумевая, что же может быть предосудительного в обычном лакомстве, но встретившись с холодным взглядом психолога, отправила мороженое обратно в морозильник.        — Лучше возьми шоколад. Выбери, какой тебе нравится, — смягчившись, обратился ко мне молодой человек.       На это я слегка улыбнулась и потянулась за Ritter Sport — шоколадный мусс — мой любимый. После чего, внимательно осмотрев стойку со сладостями, Андрей Сергеевич взял сразу пять плиток темного шоколада, а затем еще несколько штук горького.       Мне показалось, что это слишком много, и я удивленно посмотрела на молодого человека.        — Что? Алисия любит сладкое. К тому же, как я уже сказал, дорога не близкая.       Вскоре мы обошли весь магазинчик, и в нашу корзинку добавились яблоки, груши и мандарины. Я взяла один цитрусовый в руку и, повертев его в руках, вдохнула приятный запах.        — Любишь мандарины? — киваю. — Я тоже, — на устах психолога замирает некое подобие улыбки. — Тогда возьмем побольше!       Когда же ноша психолога стала неподъемной, мы, наконец, направились на кассу. Благо, все они пустовали, не имея очередей, в это раннее утро.       Расплатившись с покупками, мы сели в машину и тронулись в путь.       Мысленно подготовив себя к долгой поездке, я поудобнее устроилась на сиденье и, опершись щекой о руку, вновь уставилась в окно, наблюдая за тем, как быстро сменяют друг друга темные очертания деревьев, еле различимых на фоне темного зимнего неба.       До меня, едва различимо, долетели слова довольно известной песни «Call me maybe». Но даже задорный голос певицы не смог бы избавить меня от внезапно нахлынувшей усталости: бессонная ночь дала о себе знать. Я ощутила, что засыпаю.        — Расскажи мне, как твои дела, Настасья, — как будто невзначай попросил Вернер.       Этот казалось бы простой вопрос, резко выдернул меня из царства сновидений, столь редких для меня.       Я все так же не знала, что ответить.Посмотрела на молодого человека, который по всей видимости один не ощущал желания провалиться в сон в такой ранний час: на приборной панели отчетливо светилось «5.48».        — О чем я должна рассказать Вам, Андрей Сергеевич?        — О том, что сама посчитаешь нужным.       Я задумалась.        — Я хочу стать учителем рисования в ДШИ.        — Давно ты это решила для себя?        — Не знаю. Еще маленькой я хотела стать учителем.       Неловкая тишина воцарилась в машине. Вернер казалось что-то обдумывал, анализировал, а я погрузилась в воспоминания о веселом и беспечном детстве, желая вернуться в те теплые радостные деньки.

***

      Оглушительный крик звенел в ушах. Он все никак не хотел прекращаться, а в памяти вспыхивали страшные картинки. Картинки аварии: яркий белый свет, визуализированная боль и стеклянные мертвые глаза матери.       Лишь спустя несколько секунд до меня дошло, что кричу я.        — Скворцова, — встряхнул меня за плечи психолог. — Настасья! — еще раз, но я никак не могла перестать кричать. — Черт же дернул меня посадить тебя за руль! — выругался молодой человек, прижимая меня к себе. Темнота, в которой мы очутились, пугала меня.        — Темно, — пропищала я едва слышно.        — Подожди, сейчас, — мягким светом озарилось небольшое пространство: телефон давал мало света. — Связь не ловит, придется самим выбираться, вроде не глубоко застряли.        — Простите меня, — шепотом прошу, — это все я. Если бы я не вспомнила… — я осеклась.        — Что не вспомнила? — я молчала. — Стась, расскажи, быть может это станет очень важным. Быть может, станет ключом.        — Нам нужно выбираться, — попыталась я сменить тему.        — Одно другому не мешает, — пробираясь к задней части снегохода, пробормотал Андрей Сергеевич. — Я жду, Скворцова.        — Вы же знаете, что моя мама погибла в аварии, — вздохнула я. — Это есть в моем личном деле.        — Да, я читал. Там совсем немного об этом, расскажи мне, — мягко попросил психолог, разгребая снег. — Расскажи мне о том дне, погрузись в него. Ничего не бойся, я рядом с тобой и могу тебе помочь.       Взвесив все за и против, которых было не очень много, я решила, что ничего не теряю, открываясь этому человеку. За то время, что мы знакомы, я поняла, что он не предаст меня, не предаст из своих личных моральных качеств и принципов, а не профессиональной этики.        — Я рассказывала вам как-то о самом счастливом дне, помните? — едва слышное «угу» в ответ. — Мы ехали к бабушке с дедушкой, и попали в аварию. Снег, гарь и мамины безжизненные глаза, ее сдавленный крик и яркий свет — это все, что я помню. Все события тех нескольких секунд наложились одно на другое не только в моей памяти, но и наяву. Я не могла отличить реального от воображаемого, все казалось просто нереальным. Я словно видела все со стороны, это пугает очень сильно и, временами, снится мне ночами. Я пережила этот момент миллионы раз, он не отпускает, но и не стремиться завладеть мной. Это как напоминание, как последняя память о маме. Этот день стал одним из самых счастливых и одним из самых ужасных в моей жизни. Так больно мне никогда не было. Больно от страха, не от потери. Именно от страха. Страха, что нет рядом самого прекрасного на всей земле человека — мамы. Она всегда могла поддержать меня и папу, всегда, даже когда сама нуждалась в поддержке. Она была из тех, кто не осудит, не обидит, не предаст. Тот самый, редкий человек.        — Ты сама часто вспоминаешь этот день? — я не поняла вопрос. — Я имею ввиду не сны, навеянные подсознанием, а тебя лично, вызывающую воспоминания, желающую помнить.        — Да, но не аварию, а утро перед ней. Авария — место встречи жизни и смерти, не больше.        — Хм… Никогда не думал об этом. Для меня, авария всегда была местом агонии и боли, воспринимаемой как смертельный яд для живого с замедленным действием. Часовой механизм. Если быть проще.        — Это как нельзя странно…        — У каждого свои тараканы, Скворцова.        — Вы потеряли кого-то из близких?        — В авиакатастрофе погибли мои родители, я оказался в детском доме. Совсем не помню их. Конечно, есть фото, но… ничего нет вот здесь, — он ударил себя кулаком в грудь. — Наверное, поэтому твои изречения мне кажутся необычными, непонятными.        — У каждого свои тараканы, — усмехнувшись, повторила я ранее сказанную Вернером фразу. — Вы совсем ничего о них не помните?        — Только обручальное кольцо — семейную реликвию — которую носила мама на цепочке на шее, и то, я помню его потому, что оно всегда со мной. С того момента, как я узнал подробности их смерти, я стараюсь жить правильно, не хочу встретить смерть никчемно.        — Но это же глупо! — воскликнула я. — Избегать любых поступков, грозящихся стать нелепой случайностью, — это так необычно, узнать о человеке столько личного в один момент, причем тайного и сокровенного. Еще более необычными казались мне эти мысли, поскольку их автором был психолог. — Пообещайте мне, что вы сделаете одну безрассудную глупость! Обещайте, что позволите показать вам мое самое любимое место в нашем городе. Я вас уверяю, вам понравится!        — Обещаю, — сказал он с улыбкой тихо.       Сквозь отверстие в снегу начал пробиваться свет, отчего молодой человек активнее заработал руками и уже через пару минут мы оказались на поверхности.        — Сети все еще нет, — недовольно проворчал он, делая несколько снимков на камеру телефона, — это чтобы снегоход потом вытащить, — пояснил свои действия психолог, затем посмотрел по сторонам и, выбрав направление, кивнул мне, — идем.       Я сделала несколько шагов, что отозвались жуткой болью в лодыжке, но, не смотря ни на что, я старалась идти.        — Знаешь, — через какое-то время обратился ко мне Андрей Сергеевич, — я, кажется, понял, в чем дело. — Он обернулся ко мне. — Скворцова, что случилось? — мое отставание было весьма заметным. Нога сильно ныла, не позволяя двигаться быстрее черепахи.        — Нога, — прошептала я.        — Почему ты раньше не сказала? — я пожала плечами. — Обопрись об меня, — психолог приобнял меня за талию, заставив обхватить его за плечо. Теперь он буквально тащил меня на себе. — Твой отец женился во второй раз, это выбило тебя из колеи. Мне кажется, ты запуталась, просто отчаялась и не знаешь, как дальше быть. Мне кажется, ты хочешь все изменить, но не знаешь, с чего начать, ведь вокруг накопилось столько всего.        — Да, наверное, — до меня все еще доходил смысл сказанного, но, казалось, во всем Венер был относительно прав. — От безысходности опускаются руки, мне противно быть тряпкой, но изменить все… А с чего начала Алисия? Как у нее получилось?        — О чем ты? — он словно не понимал, что я имею в виду.        — Ксюша сказала, что Алисия сильно изменилась с их последней встречи, — молодой человек нахмурил брови. — Она сказала, что готова смириться с обществом взбалмошной актриски, если вы счастливы. Правда жаль, что Баль пришлось уехать.       Но, казалось, меня вообще не слушали. Психолог витал где-то в облаках, обдумывал и осмысливал что-то известное только ему одному.       Вот показалась наша база, а через пару метров и наши домики, обеспокоенные друзья Вернера бежали нам навстречу.       Все как-то завертелось, закружилось, что я даже не заметила, как оказалась в домике на кровати, а Андрей Сергеевич вместе с Ксю осматривали мою распухшую лодыжку.        — Сильный ушиб, не более, — улыбнулся молодой человек, затягивая потуже бинт на моей ноге.        — Спасибо, — искренне поблагодарила я.       Лавина обняла меня и скрылась за дверью.        — Ты наконец-то стала раскрываться, — улыбнулся Вернер задумчиво, сидя в кресле напротив меня.       Я уже привыкла к тому, как он временами выпадал из реальности, и наблюдала за ним в это время, разглядывала его фигуру, туманный, погруженный в мысли, отрешенный взгляд зеленых глаз, длинные пальцы, сжимающие дужку очков, что он прикусывал зубами в раздумьях, относительно пухлые губы и взъерошенные средне-русого цвета волосы.       Я взяла в руки карандаш и бумагу и начала рисовать, однако, насыщенный день, что подходил к концу, тянул и меня в сон. Когда на бумаге появились лишь глаза, я утонула в сладкой неге сна.       Солнечные зайчики мерцали на стенах школьного холла, отражаясь от стеклянных дверей, даже запах казался мне приятным чистым и свежим, а не как обычно — затхлым и спертым. На мне было одно из платьев, приобретенных с Климовой — темно-синее, приталенное с юбкой-карандаш и на широких бретелях.       Я чувствовала себя так, словно я здесь уже не учусь, словно перенеслась на некоторое время вперед.       Вот уже касаюсь пальцами стеклянной ручки, как меня окликнул приятный мелодичный голос. Я с улыбкой оборачиваюсь и, вдруг, наблюдаю все со стороны.        — Проходи, — молодой человек распахивает передо мной дверь. — Я скоро закончу, — с улыбкой. — Ну же, рассказывай, как дела? Как съездила?        — Андрей, — я беру его за руку, и даже на расстоянии его прикосновение заставляет мое сердце замереть. Как странно!       Он обнимает меня без слов. Я кладу голову к нему на плечо. А на душе так спокойно.       Сон медленно растворяется в пелене светлого утра, я чувствую улыбку на своих губах и легкость во всем теле.       Стук в дверь, приглашаю войти, на пороге появляется Вернер.       И что-то в нем изменилось.        — Как у тебя дела? — он садится в кресло, ожидая.        — Все хорошо, — улыбаюсь.       А про себя: «Я, кажется, в него влюбилась».