Выживай

Джереми, полежав на кушетке в состоянии лёгкого шока и слабости, не выдержал и рывком поднялся с неё, морщась от боли в затылке и недавно зашитой руке. Он всё ещё не мог поверить, что попал в передрягу в первый же день и сумел как-то из неё выкарабкаться. Парень навеселе надел рабочую куртку и всунул ноги в ботинки. Однако, радоваться было явно нечему: впереди оставался целый месяц (не считая сегодняшнего дня, конечно) опасной работы в этом жутковатом заведении. Студент почувствовал, как улыбка медленно сползает с его лица, одновременно снимая розовые очки с припухших глаз и всё, что могло послужить поводом для надежды на спокойное будущее. Фитцджеральд устало провёл ладонью по волосам, смахивая пот, скопившийся на лбу за то время, пока Майк зашивал руку парня. Боль всё никак не хотела отпускать рану, замазанную йодом, и левая рука Джереми конвульсивно дрожала, посылая предупреждающие импульсы в мозг. Парень стойко терпел, успокаивая себя тем, что оторванная рука – нечто более ужасное, чем открытая, тем более, уже зашитая и обработанная рана. Он негромко хлопнул дверью, выходя в главный коридор и направляясь к раздевалке, почему-то немного прихрамывая. Рабочая смена уже закончилась, поэтому Фитцджеральд был порядком удивлён, застав в раздевалке всех своих новых коллег. Почти всех, за исключением Винсента и, как ни странно, Майка. – О, тебе не стоило вставать, Джереми!.. – воскликнул Скотт, но студент проигнорировал его слова, проходя к своему шкафчику и отпирая его. "Почему всех это до сих пор заботит?", – нервно думал он, торопливо собирая свои вещи. – Дже-ер? – всё не отставал Фон Гай, с подозрением поглядывая на "малого". Тот не выдержал и повернулся к нему: – Что? – С тобой точно всё в порядке? Ходить можешь? – осторожно поинтересовался Фритц, стоящий у противоположной стены. – Могу, – процедил Джереми, переодеваясь в другую рубашку, взятую "на всякий случай". Фритц изогнул одну бровь, подошёл ко Скотту, и они начали увлечённо переглядываться и о чём-то шептаться, думая, что их никто не слышит, хотя Джереми и так отлично знал, о чём. Не вслушиваясь больше в их нелепые предположения о том, что он скоро уволится, парень закончил с переодеванием и собирался уже уходить, но тут дверь распахнулись, и в раздевалку ввалились пыхтящие и смеющиеся Пурпл и Шмидт. Фритц и Скотт прекратили перешёптываться и ошалело поглядели на них. Джереми замер у шкафчика. – Чего ржёте? – спокойно спросил Смит, запуская руку в карман и выуживая оттуда очередную пачку с ирисками. Те никак не могли успокоится и всё ещё громко хохотали не понять над чем. Наконец, Майк первым отошёл от действия предполагаемой "смешинки": – Да ни над чем! Сначала он поскользнулся в курилке, потом увидел, как я ржу над ним, и принялся меня колотить. А потом его стал колотить я, и мы оба упали, – Шмидт хихикнул и потёр ушибленную поясницу. Винсент перестал смеяться и как ни в чём не бывало уселся на скамью, доставая ещё одну сигарету и зажигалку. – Здесь нельзя курить, Винс! – возмутился Скотт, отбирая у него весь курительный комплект, на что Фиолетовый злобно зыркнул на него глазами и обиженно отвернулся к стене. – Лично мне можно! – Никому нельзя, это приказ начальника. Не то из раздевалки в коридор будет просачиваться... – Скотт отмахнулся от Фритца, настойчиво предлагающего ему конфету, – ...просачиваться запах никотина. Это вредно для детей! Пурпл ещё больше рассердился на него за то, что он диктует ему правила, когда для этого есть специальный листочек с нужным перечнем, висящий на самом видном месте в раздевалке. К несчастью, ему на глаза попался Джереми. – О! А ты тут какими судьбами? Ещё живой? Неужели? – Винсент едко усмехнулся и поправил карман на совершенно пурпурной рубашке. – Как видно, да, – пробубнил в ответ Фитцджеральд, тихонько пятясь к двери. Скотт ещё в начале ночи предупредил его, что лучше не попадаться Пурплу под горячую руку. – Как ви-и-идно! – передразнил последний, поднимаясь со своего места и подходя к парнишке, который уже мысленно готовился к ещё одному ранению. – Я-то вижу! Всё вижу! Фитцджеральд испуганно вздрогнул всем телом, когда Винсент задрал один рукав его рубашки и оголил свежий шов, покрытый темным слоем йода. Фритц и Скотт, подошедшие сзади для безопасности новичка, удивлённо поглядели на него через плечо Фиолетового. – Жив, значит... Это что? – Это... порез. Обычный порез, – попытался отвертеться Джереми. – Не-е-ет, не порез! Тебя ранили. Даже угадаю, кто! Дай подумать, – Винсент наигранно приложил указательный палец к губам и взглядом пробежался по шву. – Х-м-м-м... Фредди. Определённо! Фитцджеральду оставалось промолчать. А Фиолетовый всё продолдал издеваться: – А зашивал тебя, бедненького-несчастненького, кто? Хах! – он обернулся и прошёлся взглядом по остальным охранникам. – Фритц не мог тебя зашить — скорее всего, был занят едой. Скотт тоже не стал бы, ведь он до смерти боится крови и, тем более, открытых ран. Да-да, не удивляйся, он просто отмазался от тебя и сбежал! Ай-яй-яй, Скотти, нехорошо!.. – Винсент хитро сощурился и глянул на Фон Гая, погрозив ему фиолетовым пальцем. – Так что, остается только Майк. Это он тебя зашил. Не правда ли, Майки? Шмидт, сидящий с телефоном у стены напротив, даже головы не поднял. Фитцджеральд разочарованно поглядел в его сторону. – Вот так-так, Джерри! Теперь у тебя появилась ещё одна мамочка? Надо же, прибегает на первый зов! И зашивает мастерски, просто загляденье! – продолжал паясничать Винсент, наблюдая за реакцией вжавшегося в шкафчик парня. – Я Джереми! Отпусти, п-пожалуйста, – тот с мольбой в глазах глядел на Скотта, надеясь на его инициативу. Но Пёрпл Гай и не думал отпускать руку: – Если уж тебя зашивает Шмидт, то, может, ты у него теперь и жить будешь? Вы только посмотрите, – он обернулся к окружающим, – как этот щенок терпит первое поражение! Слабак! Я же говорил, что он и первой ночи не вынесет! И он сжал руку, впиваясь кончиками пальцев прямо в хирургическую нить, аккуратно пролегающую меж слоёв кожи. – Что, больно тебе? – ядовито спросил он, наблюдая, как Джереми корчится от увеличения болевых импульсов. Парень, собрав в себе последние силы, отрицательно мотнул головой. – А вот так?!. – Пурпл, озлобленно улыбаясь, теперь со всей силы сжал рану в своей железной хватке. – Ну, что теперь? Больно, не правда ли? – Винс, перестань! – не выдержал Фон Гай, хватая его за плечо и пытаясь оторвать от Джереми. – Прекрати, я сказал, сейчас же! Пурпл только притворно закатил глаза: – Сказал он... Я тоже умею говорить, Скотти! И с новой силой сжал раненую руку Фитцджеральда, от чего у того по щекам потекли непрошенные слёзы. – Пусть теперь он покажет, что может говорить, – Фиолетовый кивнул на парнишку, скорчившегося в приступе боли, всё ещё крепко сжимая, не давая дёрнуться. – Говори, ну! Скажи, что тебе по-настоящему больно! Джереми упрямо молчал, глотая слёзы и не решаясь открыть зажмуренные глаза. Но когда он почувствовал, как хрустнула первая косточка, взвыл и заставил себя разлепить веки, умоляюще глядя на Скотта. Тот одними губами сказал ему: "Лучше скажи, не то он сломает тебе и без того раненую руку". Повременив ещё секунды две, парнишка выкрикнул на всю раздевалку: – Да! ДА, МНЕ БОЛЬНО! Винсент лишь ещё шире улыбнулся, не отпуская. – Молодец, мальчик. Но не было бы лишним сломать тебе эту руку, чтобы не лез больше... – Отпусти его, Винсент. Сейчас же! – послышался голос со скамейки, и все присутствующие обернулись на него. Майк спокойно встал и, подойдя к ним, перехватил руку Пурпла и сжал её не менее сильной хваткой, заставляя отпустить Джереми. Фиолетовый со злостью дёрнул рукой, пытаясь стряхнуть чужую, но Шмидт вцепился в неё накрепко. Они с ненавистью поглядели друг другу в глаза. Эта борьба, и зрительная, и мышечная, могла бы продолжаться ещё несколько минут, пока Скотт снова не вставил своё слово: – Успокойтесь, парни! Не стоит злиться, вам ещё работать вместе, может, несколько лет. – Ага, пока один из нас не сдохнет! – прошипел Винсент, упрямо не отпуская Джереми, который уже готовился к появлению сломанных костей в своей руке. – Пурпл, последний раз повторяю: отпусти его, – вкрадчиво сказал Шмидт, мельком поглядывая на Фитцджеральда, скулящего от невыносимой боли. – Или что? В ответ Майк ещё крепче сжал его руку, перебираясь к запястью, и со всей силы дёрнул её вверх. Винсент громко чертыхнулся на всю раздевалку и замахнулся на Майка, успевшего отойти в сторону. Потом стремительно развернулся к Джереми, вжав одну руку в дверцу шкафчика прямо около его лица: – Слушай сюда, гадёныш! Я с тобой ещё не закончил, так что имей ввиду: живым ты отсюда точно не выйдешь. Лучше увольняйся, пока не сыграл в ящик! С этими словами-выкриками Винсент разъярённо пнул ногой несчастную дверь и вышел из раздевалки, срывая свою злость на стенах, царапая те ногтями. Джереми, получив добро на свободу, медленно сполз вниз по шкафчику, оседая на полу в совершенно разбитом состоянии. Скотт с Фритцем обеспокоенно уселись возле него. – Парень, ты хоть дышать можешь? – голос обеспокоенного Смита дрожал. – Еще чуть-чуть, и он бы тебе рёбра проломил, а не руку... – Не говори глупостей, Винс так не сделал бы! – возразил Телефонный, зачем-то прощупывая пульс в еле живой руке Фитцджеральда, получая в ответ взгляд из-под круглых очков, полный укора и издевки. – Да-да, коне-ечно, не сделал бы! Да он бедному парню чуть руку не сломал! Раненую, между прочим! – Заканчивайте уже, девочки! Потом наговоритесь, – Майк помог Джереми подняться и поправил его рубашку. Его лицо не выражало совершенно никаких эмоций. – Джер, сам идти сможешь или тебя подвезти? Фитцджеральд предпринял слабую попытку махнуть рукой: – С-сам могу. Шмидт недоверчиво поглядел на него: – Точно? – Абсолютно. Майк перекинул его здоровую руку через плечо точно так же, как это сделал Скотт, тогда, в коридоре, и они побрели к выходу. Охранник махнул на прощание коллегам, намекая, что излишне суетиться не стоит. Те лишь утвердительно кивнули и отвернулись к своим шкафчикам. Фритц продолжил уминать ириски за обе щеки и выглядел сейчас, как бурундук. *** – Где ты живёшь? – поинтересовался Майк у студента, старающегося как можно бодрее переставлять ноги, пока они шли по коридору. – З-зачем ты с-спрашиваешь? Майк насмешливо хмыкнул. – Далеко? – Нет, – солгал Фитцджеральд, надеясь, что ему не придётся краснеть перед тётей за незваного гостя. "Хотя, за Майка вряд ли пришлось бы краснеть..." – Я думаю, всё-таки нужно тебя проводить, – задумчиво проговорил Шмидт, глядя на небо сквозь мутное окно, где уже собирались первые капли дождя. Джереми засуетился: – Нет, п-правда, не нужно! Т-ты не должен. Эт-то я виноват... Майк повернулся к нему: – Да брось! Хватит уже себя во всем обвинять! Тебя ранили и чуть не сломали руку! В чём ты здесь провинился? – Н-ни в чём... – Вот так! Не усложняй. Они вышли на улицу и побрели по пустому шоссе, улавливая угрюмые взгляды случайных прохожих. Майк спросил у Джереми, где он живёт, и, после долгих препираний, тот назвал ему адрес любимой тётушки, которая сейчас сидела за столом на кухне и дрожащей рукой подносила ко рту полупустую бутылочку с валерьянкой в ожидании племянника. – Ты что, живёшь с тётей? – удивлённо подняв брови, поинтересовался Шмидт. – Да... Пришлось переселиться. Но она добрая и заботливая, помогает мне постоянно. – Это хорошо, – протянул охранник. – Каждому нужен тот, кто будет его любить и заботиться о нём. Джереми слегка покраснел: – А у тебя... есть такой человек? – Да была тут одна девушка. Долл. Но она меня бросила спустя три месяца. – Печально... – вздохнул Фитцджеральд и вздрогнул от ощущения влажности в правом ботинке: он случайно наступил в лужу. – А мне нормально. Знаешь, ей просто не понравилась моя работа, и она стеснялась представлять меня родителям. В общем, катается сейчас, наверное, с каким-нибудь богатеньким красавчиком в кабриолете с открытом верхом, как она и мечтала. – Ты ищешь другую? Шмидт замедлился и вперился взглядом в мокрое дерево, стоящее впереди, думая, что ответить. – Да ну их! Всех! Пошла ты, Долл! Никто мне больше не нужен! Следующие минуты пути прошли в молчании. Джереми думал, какая же всё-таки из себя эта Долл, и почему Майк больше не хочет об этом говорить (а по его выражению лица это было заметно). Кажется, этот "богатенький красавчик" был гораздо лучше Майка. Но, как казалось студенту, Шмидт был довольно симпатичным: короткие тёмные волосы, в художественном беспорядке выглядывающие из-под рабочей кепки, которую охранник не успел снять, серьёзные карие глаза, почти не выражающие эмоций, тонкие губы с опущенными уголками — похоже, Майку было явно не до шуток. Одевался он довольно просто и невзрачно. Похоже, Долл нравятся яркие, харизматичные парни, как говорится, с "изюминкой", иначе она бы не бросила бы Шмидта. – Джер, ты чего такой задумчивый? – прервал размышления парня Майк, остановившийся у подъезда мрачноватого дома, стены которого были уже забрызганы грязью и дождевыми каплями. Дождь лил, как проклятый. Чёлка Джереми была уже насквозь мокрая, и капли катились за шиворот. Кепка Майка тоже промокла, и дождь нещадно капал на куртку. – А? Я и не заметил, что мы пришли... – Ты не так уж и близко живёшь от пиццерии. А универ далеко отсюда? Только честно! – Ну-у-у... – протянул Джереми, опуская взгляд на свои промокшие ботинки, – не совсем. Но дохожу минут за десять-пятнадцать. Он уловил строгий взгляд Майка: – Хорошо-хорошо, до универа далеко, но хожу я быстро. – Тогда ладно, – Шмидт взглянул на электронные часы, уютно примостившиеся на его запястье. Видно было, что они дешёвые. – Иди, тебя, наверное, тётя заждалась! – М-может, зайдёшь на чай? – промямлил Фитцджеральд, глядя, как он вытирает экран часов о куртку. – Прости, не могу. Мне нужно забрать брюки из химчистки... Нет, я правда зашёл бы, но не сегодня. Простишь меня? Джереми не показал, что огорчился, и просто кивнул. Майк улыбнулся, быть может, первый раз за этот день, и потрепал парня по мокрым волосам: – Тогда до завтра! И поосторожней с рукой. – Хорошо. До завтра... – тихо ответил Фитцджеральд, провожая взглядом уходящего под ливнем охранника, и отпер дверь ключом, заходя в подъезд и поднимаясь по ступенькам, оставляя мокрые следы на сером бетоне. Джереми уже давно ждала Элеонора, которая не ложилась спать с самого ухода племянника. Наконец, ключ два раза повернулся в замочной скважине, а дверь тихонько скрипнула и отворилась. В тёмной прихожей послышалось негромкое: – Тётя, я дома.