Dangerous alliance

      Если это была смерть, то Давине она определённо не нравилась. Из книг, которые она успела прочесть за свою довольно короткую жизнь, девушка знала, что после смерти обычно следует полное забвение, где ты лишаешься чувств и эмоций и просто существуешь в полном одиночестве среди сладостной неги и бесконечного покоя, освобождённого от боли. И в этом забвении нет ничего. Только ты и твои мысли. Нет даже банальных воспоминаний о любимых людях, о прошлой жизни, о себе самом. Ты не помнишь дорогих сердцу лиц, не помнишь вещей, к которым раньше был привязан. Все это становится для тебя несущественным грузом, от которого было бы вполне логично избавиться, и ты избавляешься. Сразу.       То место, где в данный момент находилась она, мало напоминало это самое желанное забвение, учитывая тот факт, что даже атмосфера вокруг неё царила гнетущая, тёмная, а уж про то, что её драгоценные воспоминания никуда не делись, даже и упоминать не стоит. Это не было похоже на покой. Всё вокруг было тихим, но давящим, жарким. Девушка буквально могла ощущать, как воздух, которым она дышит, обжигает её кожу и лёгкие. Всё тело будто горит в ярком пламени ада, чьи алые языки пронизывают её насквозь. Хотелось кричать, но не получалось даже рта раскрыть.       Постепенно тьма вокруг неё начала рассеиваться, и Давина решила, что вот-вот её страдания должны окончиться, но жар только усилился. Неожиданно прямо перед ней, будто из-под земли, возникла широкая зеркальная поверхность, первые пару секунд не отражавшая абсолютно ничего. Словно ведьмы и вовсе не существовало. Но затем, подобно эфемерной дымке, в зеркале стало появляться, слегка расплываясь по краям, хрупкое девичье отражение-точная копия самой Давины в тот момент, когда жизнь покинула её больное тело. На первый взгляд всё казалось нормальным: слегка вспотевшее тело, к которому липли длинные влажные волосы, ставшие на несколько тонов темнее, те же серо-голубые глаза, спокойные и пустые. Но всё же что-то ужасное было в этом образе, что-то, от чего все внутренности сжимались в тугой узел. И девушка наконец поняла, что именно так беспокоило её. Некогда пухлый и красивый рот, когда-то так прелестно отливавший оттенком спелой клубники, был уродливо исполосован тонкими чёрными линиями, издалека похожими на неаккуратные шрамы. Целая секунда потребовалась ей, чтобы понять, что линии-это ничто иное, как нити. Обычные швейные нити. Её рот был зашит.       Вместе с осознанием пришёл и ужас. Он буквально наполнил её до самых краёв. Ведьма бесшумно возопила, принявшись пальцами отдирать чёрные верёвочки. Они больно резали нежную кожу, заставляя кровь литься по рукам, пачкая прозрачные, лёгкие рукава шифонового платья. В итоге все руки покрылись тонкими болезненными порезами, но нити так и остались, плотно окольцовывая губы чёрным ореолом. Вскоре после этого из её глаз, так странно покрасневших в одно мгновение, тоже полилась тёплая, будто немного подогретая на огне кровь. Красная жидкость лилась целым водопадом по её бледному лицу, заливая одежду, насквозь промокшую от неожиданного фонтана кровавых брызг.       Давину согнуло под необычным углом из-за подступавшей к горлу рвоты. Постепенно глазное кровотечение стало прекращаться, сходя на нет, но вот тошнота усиливалась с каждой секундой, что пугало ничуть не меньше. Она так сильно желала сейчас, чтобы хоть кто-нибудь из её близких оказался рядом и помог ей, но она была одна. Одна в абсолютной тьме.       Шёлковые путы, сжимавшие воедино её рот, разорвались сами по себе, и ведьму с шумом вырвало. Кровью. Кровь повсюду. Изо всех сил девушка закричала, убегая прочь от зеркала, несколько раз оскальзываясь на мокрой поверхности, пачкая полы платья и босые стопы. Она бежала прямо во тьму, прямо в кромешный мрак, бросаясь в него, как утопающий к спасительному плоту. Резко её ослепил чересчур яркий свет, словно кто-то зажёг свечку, и Давина отшатнулась, закрывая лицо руками, окрашенными в алый. Если это её конец, то, пожалуйста, пусть он наступит немного скорее.

***

      Кол напряжённо стискивал на руках обездвиженное, бездыханное, но всё такое же прекрасное и юное тело своей супруги, прижимаясь искривлённым в страшной гримасе беззвучной, но всепоглощающей боли ртом к её холодному липкому от испарины лбу.       По его щекам быстро скатывались горячие солёные капли, падая крохотными кристалликами на бледную, лишённую блеска и ослепительного золотистого сияния девичью кожу и застывая на ней маленькими драгоценными камушками. В груди вампира всё болезненно сжималось-последствия невидимых, но глубоких и серьёзных ранений, оставленных хрустальными осколками вдребезги разбившегося сердца, остановившегося в тот же миг, когда трепетное биение жизни Давины Майклсон умолкло навсегда.       Она ушла так быстро и тихо, спокойно и легко, что ему до сих пор в это не верилось. Если он когда-либо и представлял себе её кончину, допускал хотя бы малейшую возможность подобного исхода, то точно не мог предположить, что всё будет именно так. В его воображении её смерть была драматичной с полыхающими инфернальным огнём глазами, источающая омерзительный смрад плотского гниения. Она пришла бы с праздным оскалом на прелых болотисто-зелёных губах, скрывая своё уродливое лицо за железной маской, и навалилась бы всей неподъёмностью веса, поглощая в себя ещё тлеющую на потухших углях жизнь. Эта смерть была жестока, красна и вовсе не прекрасна.       Однако, то, что постигло его любимую ведьмочку, было несколько иным существом-нечто тонкое и белое, почти прозрачное и невидимое. Оно неслышно, на самых цыпочках, подкралось сзади, оповещая о своём приходе лишь тихим перезвоном насыщенно голубых колокольчиков, так похожих на пение его Давины, и в безудержно пленительных глазах невиданного, но смертельного чуда плескалась спокойная, безгласная печаль-будто сделанная из стекла. Это "что-то" нежно обняло истощённые смуглые плечи, укутывая несчастную с головой в свою шёлковую шаль из блестящих бриллиантовых нитей и погружая ещё трепещущее тело в безбурную тёплую воду бесконечного, другим недосягаемого спокойствия, обрывая все путы, связывавшие умершую с земным порочным миром. И одна из этих канатных верёвок вырвалась прямо из души Майклсона, не оставив там даже крепления от себя.       Тихие, но ужасающие всхлипы первородного не были слышны, заглушаемые раскатистым воплем, доносящимся откуда-то из глубин помутнённого сознания Ребекки. Девушку трясло, и она не могла перестать кричать, не могла заставить себя сделать хотя бы короткий вдох. Её мысли спутались в один тугой клубок, грозящий вот-вот разорваться на мелкие кусочки. В этот момент казалось, словно она умирает вслед за Давиной.       Создавалось ощущение, будто они сейчас находятся на сцене драматического театра, где по велению чьей-то жестокой руки все трое оказались участниками чёртовой шекспировской пьесы-трагедии без единого шанса на краткий миг счастья в конце. Только их занавес не опустится, и дева, прекрасная даже в своей смерти, не воскреснет чудеснейшим образом. И зрители на последней секунде постановочного действа не взорвутся в громогласных, восхваляющих талантливую актёрскую игру овациях. Потому что их зал так бессердечно пуст. И тих. -Это я виноват.-прохрипел Майклсон, целуя холодные женские веки.-Я так виноват, радость моя! Если бы не моё эгоистичное желание получить всё и сразу, ты была бы сейчас жива, была бы со мной. Но я зарвался. Я забыл о том, что всегда настаёт момент, когда нам приходится платить по счетам, и теперь ты отдала мой долг. Ценою в свою бесценную жизнь. Ты отдала её за меня, за мою омерзительную семью, за ублюдка Никлауса. И всё, что мне осталось-это окончить то, для чего ты пожертвовала душой, преподнеся на золотом блюде чистое, не омрачённое тьмой сердце.       Вампир отстранился от неживого юного лица, разглядывая родные черты сквозь туманную пелену жгущих роговицу глаза слёз. -Мы с тобой единое целое, Давина Майклсон-один организм, одно сознание, одна кровь. И я всегда буду любить тебя. Настолько, насколько может любить тысячелетний мертвец.       Он припал губами к её безмолвному рту в последний раз, полностью отдаваясь болезненным ощущениям этого холодного и безответного поцелуя. Для Кола более не существовало ничего вокруг, а потому он не заметил резкого проблеска яркого просветления в почти безумном взгляде сестры. Блондинка грубым движением утёрла влагу с золотистой и слегка покрасневшей от соли кожи, поражённая неожиданной мыслью, ударившей ей прямо в голову подобно громовому раскату. -Кровь...-еле слышно повторила она, мысленно обращаясь к определённому отрывку из похоронной, прощальной речи брата.-Ты дал ей свою кровь!       От её крика едва не затряслись могучие стволы бесконечного потока деревьев, уныло тянущихся тёмной пеленой на сотню миль вперёд. То был вопль почти крышесносного облегчения, накатившего на неё бурной тёмно-синей волной. -Ты дал ей глотнуть своей крови перед тем, как она отправилась спать!       Ребекка кинулась к Колу, заключая и его, и Давину в костедробильные объятия. -Боже, Беккс! Она...-он не сумел договорить, подавившись сухим глотком кислорода, что сдавливал и разрывал его грудь. Может ли у вампира случится припадок? Видимо, ещё как может. -Не мертва, Кол. Она ещё с нами. А это значит, что настало время покончить со всем, и я буду там с тобой, когда это произойдёт.

***

      Тучи сгущались над старинным поместьем Майклсонов, не предвещая его немногочисленным обитателям ничего хорошего. Словно сама злодейка-природа грянула над их тёмными вихрастыми макушками зловещим знамением, приукрашивая и без того мрачную, окрашенную в серые тона картину ироничными нотками, играющими переливами ароматов в слегка влажном воздухе.       Элайджа молчаливо наблюдал надвигающуюся стихию, нутром ощущая, что она скрывает в себе нечто гораздо большее, чем просто бесчисленное множество дождевых прохладных капель. Сегодня всё должно было разрешиться, и казалось, что вся Вселенная замерла в торжественном безмолвии, выжидая момент, когда решающая схватка огласит своего бесспорного победителя. Победителя, чьи руки в любом случае будут окрашены в красный. Как были окрашены ещё сотни лет и жизней назад. -Любуешься красотами, дорогой брат? Вот уж не думал, что ты у нас такой ярый ценитель природы. Мне всегда казалось, что тебя больше тянет к поэзии, музыке-творениям, созданным великой, но также и всеразрушающей рукой человека.       Мужчина обернулся, окидывая скучающим и слегка осуждающим взором насмешливую фигуру брата с кривой усмешкой на грубом, будто выточенном из камня лице. -В природе есть и поэзия, и музыка. Человек лишь научился распознавать и вычленять это, обыгрывая так, чтобы тончайшие переливы этого неукротимого языка были понятны каждому.-ответил он, вновь возвращаясь к лицезрению широких зелёным просторов, простирающихся мягким живым ковром с востока на запад.       Никлаус громко, почти неприлично для мужчины его положения и статуса рассмеялся, найдя реплику брата слишком пафосной и философской. Ответ, достойный сдержанного позёра Элайджи. -Знаешь, а в этом есть своя ирония! Мы стоим вдвоём на краю мира, балансируя на самой грани между жизнью и смертью, и ведём беседу о тяге к прекрасному, услаждая свои глаза воистину потрясающим видом.-его грудной голос так и сочился ядом, который можно было практически ложками грести, настолько ощутимым он был.-И пока мы делаем это, где-то там зверствует Кол в компании нашей младшей сестрёнки и их верной собачки-ведьмы. И все трое идут сюда, чтобы убить нас. По мне, это дико иронично. -Перед смертью не надышишься, верно?       Клаус смерил брата оценивающим взглядом, скользнув глазами по спокойному, мягкому профилю. Бушующий штормовой ветер трепал волосы и одежду старшего Майклсона, творя с толстой тканью тёмно-серого пальто и шоколадными локонами просто невообразимые вещи, но сам он оставался недвижим подобно мраморной статуе, и тень почти неподъёмной усталости легла на благородные черты. Он выглядел так, словно все прожитые им годы, полные крови, зверств и самых ужасных вещей, которые можно только себе представить, вдруг резко обрушились на него, выбивая весь кислород из лёгких. Словно жизнь стала для него непереносимой тяготой, отравляющей организм болезнью, что уже давным давно до чёртиков ему надоела. -Господи, Элайджа!-поражённо воскликнул вампир, резко разворачивая мужчину к себе, крепко стискивая в ладонях широкие плечи.-Только не говори мне, что собрался умирать, уподобляясь нашему старшему брату.       Первородный хрипло рассмеялся, и лёгкий проблеск скрытого безумия пробежал по его лицу, изящно, дразня, взмахнув пушистым лисьем хвостиком перед тем, как исчезнуть. И это безумие пугало Никлауса даже больше, чем неожиданное чувство меланхолии, поселившееся прямо у вампира в груди и разраставшееся с каждой минутой всё больше и больше-до размеров приличной и уже неоперабельной опухоли. -Прислушайся, Клаус. Прислушайся и скажи мне, что именно ты слышишь.       Мужчина не удостоил брата ответом, продолжая удерживать его в своих дрожащих руках, и тогда Элайджа ответил себе сам, переходя на еле слышный за громыхающими порывами шёпот. А оттого ещё более зловещий. -Я слышу их приближение. Я слышу яростное дыхание, движение мышц в ногах Кола и рык, доносящийся из-за его крепко стиснутых зубов, готовых разрывать противника на части. Я слышу, как впиваются ногти Ребекки в живую и прекрасную плоть её юных ладоней, слышу, как рвётся бархатная ткань её платья, цепляясь за торчащие из промёрзшей земли коряги и ветки. Они идут сюда не для семейной встречи, Никлаус. Они идут, чтобы покончить с нами-их мучителями-раз и навсегда. Одумайся, брат! Нам уже не выжить. -Нет, это ты одумайся! Я не стану опускать руки и ждать того момента, когда кто-то из моих родственников воткнёт нож мне в спину. Я сам убью их и каждого, кто посмеет бросить вызов мне. -Как насчёт того, чтобы начать сейчас?-первородный обернулся, мгновенно сталкиваясь лицом к лицу с двумя непрошеными гостями, чей внешний облик уже лишь отдалённо напоминал человеческий: оба-и девушка, и парень-взъерошены и ободраны так, словно уже только что поучаствовали в какой-то стычке, глаза горят обжигающим пламенем ненависти, кулаки сжаты до побелевших, едва не лопавшихся от напряжения костяшек. Вид воистину устрашающий, но не тогда, когда ты сошедший сума первородный вампир, страдающий от собственных демонов и мании преследования.-Я думаю, сейчас-самое время.       Впоследствии едва ли кто-то из них смог бы вспомнить, в какой именно момент началась их решающая битва. Поначалу всё было тихо, и никто из них не собирался нарушать установившегося молчания, просто рассматривая друг друга с ужасно небольшого расстояния в семь несчастных метров. Их взгляды были до сумасшествия похожими и разными одновременно, но ни в одном из них не было ни капли раскаяния, ни толики сожаления. Лишь горечь, жажда крови, накопленная веками, и боль. Уничтожающая всё и вся, тупая боль в районе рёбер. Она пульсировала в висках, циркулировала по венам, резала кожу. И этой боли хватило на то, чтобы в безмолвном жесте положить начало кровавому действу, навсегда давшему свой законный конец семейным распрям.       Они, будто по заранее обговорённой условности, разделились надвое, выбирая друг другу противника по обоюдному согласию двух противоборствующих сторон. Здесь было всё честно и правильно. Здесь не возникало вопросов. Ребекка и Кол действовали слаженно, почти одинаково совершая похожие выпады, только оружие у них было разное-хрупкая с виду девушка воинственно, подобно могучей амазонке, бросалась на брата голыми руками, успешно отбивая какие-то уж слишком вялые атаки со стороны гораздо более сильного вампира; Кол же скрывал за пазухой зачарованный клинок-прощальный подарок любимой супруги. Оба напоминали двух изящных воинов-ангелов смерти, каких отпевали в своих балладах древнегреческие певцы. Они бились ожесточённо, объединённые общей целью и общим колким жжением в самом центре гулко бьющегося сердца. Прекрасные и холодные.       В одно мгновение Элайджа оступился, не ожидая резкого выпада со стороны хрупкой Ребекки, и девушка воспользовалась этим, вонзая тонкое девичье запястье первородному прямо в живот, придерживая брата другой рукой за шею недалеко от затылка. Его рот раскрылся в немом крике, и из серо-голубых водянистых глаз блондинки потекли прозрачные крупные капли, стекая вниз по щекам и подбородку. -Я всем сердцем любила тебя, Элайджа, но ты слишком долго выбирал его.-прошептала она, нежно, по-сестрински целуя мужчину в лоб.       Бесконечно долгую секунду она прижималась к нему губами, а затем, когда старший Майклсон аккуратно коснулся её щеки, в последний раз погладив мягкую кожу и давая своё безгласное согласие, грубо выдернула из мужского тела ладонь, окрашенную в ярко-алый, и вновь вогнала её, обхватив пальцами бьющееся в быстром ритме, ещё живое сердце и вырывая его из сильной широкой груди. Она знала, что Элайджа ни за что не дал бы ей проиграть. Она знала, что он готов был умереть, он хотел смерти и умер достойно, заполучив её прощение, о котором мечтал ещё с момента первого предательства. Он умер, а она освободилась. Частично, но освободилась. И со второй частью её оков сейчас как раз разбирался Кол.       Они оба двигались настолько быстро, что больше походили на расплывчатое пятно, в котором нельзя было разглядеть, кто именно одерживает верх в поединке. Словно мираж, ураган, носящийся пыльным вихрем по жаркой пустыне. И от этого вихря нещадно кружилась голова. В какой-то момент Кол готов уже был воспользоваться припрятанным кинжалом, но пропустил удар, нанесённым прямо в середину груди и заставивший его отлететь на пару метров назад. Дезориентированный на время вампир слепо пытался подняться на трясущихся ногах, потирая ладонями глаза, в которых всё отчаянно почернело, но даже способность к быстрой регенерации не могла настолько стремительно вернуть его в "строй". И тогда в атаку кинулась Бекка, временно отвлекая на себя внимание Никлауса, буквально выцарапывающего себе жизнь из тел собственных родственников. -Всё кончено, Клаус! Оглядись же!-возопила вампирша, отталкивая брата прочь.-Элайджи больше нет, и ты остался один. Нет больше смысла бороться против нас.       Но вампир как будто не слышал её, продолжая безумные и бездумные нападения, с каждым разом всё чаще промахиваясь. Хитренькая Ребекка выбрала верную тактику, предпочитая держать на расстоянии и обманывать замысловатыми выпадами разъярённого братца, позволяя Колу в этот момент бесшумно подкрадываться сзади, ожидая подходящей секунды. Она плавно, будто танцуя, перемещалась по кругу, поворачиваясь из стороны в сторону в сложных фигурах, и полы её разорванного в клочья платья изящно вращались вслед за ней, делая блондинку похожей на тонкую внеземную нимфу. Нимфу, несущую в себе лишь только погибель.       Этот их танец длился целую вечность-изматывающий, изнуряющий. Долгое время он дразнил обоих своих участников, не позволяя выявить ведущего и ведомого, играясь ролями между обоими. Словно сцена из какой-то сказочной книги, но сказка эта не предназначена для детей, и нет в ней хорошей и плохой стороны. В этой сказке тьма смешалась со светом, образуя тягучую серую массу, сгустившуюся в большой булькающий комок из наэлектризованного напряжения. И здесь не победит добро, но восторжествует справедливость.        Вот он-тот момент, который ждал, казалось, целый мир. Момент, когда сердце чудовищного тирана было пронзено холодным металлом, зачарованным в чёрной злобе, в тёмных помыслах и безудержной тяге к отмщению. И кровь, пролившаяся на стальное лезвие, завершила обряд, на алтарь которого юная ведьма возложила собственную жизнь. Пламя охватило сильное тело первородного вампира, и одежда вспыхнула на нём, как сухое кострище, облитое керосином. Мужчина громко завопил, бросаясь к младшему брату, но тот мгновенно отскочил в сторону, прикрывая своим телом напуганную Бекку. Истошный вопль разносился на множество миль в разные стороны, сотрясая деревья и кустарники, с которых едва не сыпались листья. В конце концов его обожженные колени подкосились, и он упал прямо на тело давно уже мёртвого Элайджи, на чьём сером лице застыло выражение блаженного, долгожданного покоя.        Их тела полыхали красной громадой, сжигая вместе с собой старинное поместье Майклсонов, стирая последнюю память о своём существовании вместе с множеством семейных реликвий и гробами в тёмном затхлом подвале. Ещё долго двое наблюдали издалека за разрастающимся пожаром, наблюдали до тех пор, пока небеса не сжалились над ними и не разразились проливным дождём, в считанные секунды потушившим яркий огонь. И лишь в ту секунду, когда последний крохотный язычок пламени потух под натиском водной стены, они, сцепив руки в крепкий замок, побежали обратно, и всё внутри них в этот момент оборвалось-дверца в прошлую жизнь, до этого момента вечно приоткрытая, теперь захлопнулась навсегда.

***

      Свет, так сильно резавший ей глаза всё это время, начал постепенно тускнеть, позволяя зрению довольно быстро привыкать к переменам и обратить наконец внимание на нечто иное, чем просто резь в роговице. Всё её тело нещадно ныло, умоляя свою хозяйку о движении, и Давина сглотнула, предприняв слабую попытку пошевелить рукой. И ей едва удалось это сделать, так как казалось, что её конечности были выкованы из чугуна и весили не меньше тонны.       Подобно рою взбесившихся пчёл по щелку пальцев в её голове появилась сборная солянка из сотни картинок и мыслей, не дававших ей абсолютно никакой информации о том, что же всё-таки происходит и что уже произошло. Ведьма чувствовала себя так, словно только что сорвалась с высокой скалы прямо на острые пики прибрежных камней, но каким-то чудом сумела остаться в живых и теперь медленно погибала, чувствуя при этом каждое мучительно болезненное повреждение в своём хрупком и вроде бы изломанном теле. -Бекс, она просыпается!-знакомые переливы бархатного голоса ударили по ушам, как кирпич разбивает стекло. Девушка поморщилась, машинально подавшись в ту сторону, откуда доносился тягучий баритон, обладателя которого она всё никак не могла вспомнить. -Я уже раздобыла для неё кровь. Надеюсь, что того количества, что мне удалось достать, хватит на первое время, пока она будет учиться контролировать себя.-другой голос-звонкий и женский-ввёл шатенку в ещё большее замешательство. Он тоже был знаком, но привлекал её гораздо меньше первого. Мужской голос практически завораживал, заставлял замирать и прислушиваться к нему, мысленно умоляя его никогда не затихать и продолжать литься на её раны целительным бальзамом. -Дай ей сначала придти в себя, а уж потом будем говорить о самоконтроле.       Давина неожиданно закашлялась от резкой боли в дёснах, учуяв соблазнительный аромат чего-то странного, но того, что вызвало в её горле жжение, а в организме непреодолимое чувство голода. Эта гамма самых разнообразных ощущений, заставила её резко распахнуть глаза и приподняться на месте, подаваясь немного вперёд и сталкиваясь кончиком носа с тёплой смуглой щекой кареглазого мужчины.       Его мучительно красивое лицо лишало рассудка одним своим видом, а нежный взгляд, обращённый на неё, будто пронизывал насквозь, вызывая благоговейную дрожь во всём теле. -Как ты, радость моя?-его ладонь легла на её пылающую щёку, пока она разглядывала каждую до боли родную чёрточку.-Ты так сильно меня напугала, даже не представляешь себе. Я уже думал, что потерял тебя навсегда, успел попрощаться, оплакать...       В мыслях девушки возник его образ из недавнего прошлого , где он стоял перед ней-разбитый и рыдающий. Он метался по небольшой полянке, едва не вырывая себе волосы с корнем, кривя ровную линию побледневшего рта. В тот день они узнали, что она умирает. В ту ночь он сказал ей, что любит.       Давина вспомнила. Вспомнила всё. Каждую совместную секунду, каждое прикосновение, каждое слово и вздох, доносящийся из приоткрытых губ, когда сладостная истома накрывала их обоих с головой. Она вспомнила последний раз, когда его руки сжимали её в своих объятиях. Она вспомнила его. -Кол...-выдохнула она, глотая слёзы.-Кол, что произошло?       Ведьма бросилась на шею мужу, утыкаясь покрасневшим личиком ему в плечо, сдерживая желание громко завопить. Её буквально разрывало от целого тайфуна из различных эмоций, и у Майклсон даже не получалось до конца понять, что именно она чувствует в данный момент: то ли радость от воссоединения, то ли страх от неизвестности, то ли злость от незнания. -Ты умерла, Ди.-ответил он дрогнувшим голосом, крепко прижимая её к себе. -То есть...Как это я могла умереть? Я же сейчас разговариваю с тобой, обнимаю тебя. Я не могу быть мертва! Я не мертва!       Вампиру было тяжело слышать это отчаяние, с которым она, будто заведённая, повторяла одно и тоже "не мертва", но откладывать неизбежное было глупо и бесполезно, поэтому он, с трудом принуждая себя отстраниться от желанного тела на пару сантиметров, тихо прошептал всего три слова, изменивших в корень всё. -Ты вампир, дорогая.