Будет больно

Она смотрит в него сквозь застывшую пелену. Она любит его, и знает, что он уйдет. Это как гладить пальцем кровото'чащую десну, Вместо того, чтобы прикладывать к щеке лед. SleepyRaccoon (ц)

Тарон надувает губы и отворачивается к окну. Ему противен голос мужа. Когда они поженились, будущее казалось не таким… мрачным? Но теперь… Кажется, они не ссорились лишь в первый месяц совместной жизни, потому что медовый месяц оказался невероятно насыщенным. Подаренная родителями Кристофера путёвка включала в себя дикое количество экскурсий и мастер-классов, которые они были обязаны посетить. Под вечер, заваливаясь в номер, они умудрялись найти силы лишь для того, чтобы обменяться ленивыми поцелуями и завалиться на постель. Три года назад они ещё как-то умудрялись найти общий язык, хотя бы в постели. Но и этот хрупкий мир был нарушен, когда у Тарона случился выкидыш. Их первенец так и не увидел солнечный свет, у омеги начались проблемы: организм не смог полностью восстановиться после гормональной терапии, выделявшейся во время течки смазки не хватало, а Кристофер был слишком занят, чтобы обращать внимание на то, что его омега подставляется, сжимая зубы. Рассказать мужу о дискомфорте, который доставляют ему их соития, омега всё как-то стеснялся, зато разозлившись, выпалил всё как на духу в самых отвратительных выражениях, которыми, как заметил его муж, пользуются только пьянчуги да сапожники. После этого их совместная жизнь дала крен, и вот уже которую ночь Тарон ложится в кровать, крепко сжимая зубы, потому что рука мужа по-хозяйски вольготно поглаживает его по бедру, а губы альфы, дрожащие у самого его уха, почти рычат, заставляя его сжиматься и дрожать: - Ты мой муж, если ещё не забыл, и у тебя передо мной есть кое-какие обязанности, да, Тарон? Кристофер честно не трогал его около полугода после их последней ссоры, Тарон не искал близости и делал вид, что не замечает настойчивого, чужого омежьего запаха, который исходит от его мужа. Ему не было до этого никакого дела, хотя где-то в глубине души мужчина притаил обиду: это из-за Криса он понёс так некстати, из-за него теперь не чувствует себя в безопасности в их супружеской кровати. Но невысказанные мысли так и остались мыслями, а потому именно этой ночью Крис, видимо, решил получить причитающееся. - Я не приставал к тебе целых полгода, Рон, может, хватит уже ломаться. Ты же знаешь, что я буду нежным. Полосатые пижамные брюки сползают вниз: омега не успевает поймать их одной рукой, потому что второй настойчиво удерживает книгу, словно надеется, что чтение будет достаточно веской причиной, чтобы отказать мужу. Вот только произнести хотя бы слово у него не получается. - Иди сюда, малыш, вот так… От шёпота мутится в голове. Вокруг него пахнет альфой, его альфой, и тело это знает, как знает то, что сейчас произойдёт, но почему-то не торопится отзываться на сухие, пустынные поцелуи в затылок и шею, в спину, плечо, ключичную впадинку. Указательный палец обводит сухое колечко мышц, слегка надавливает, и Тарон дергается, дрожит, пытается расслабиться, а муж уже растягивает его пальцами, торопливо, лихорадочно, и омега чувствует густой запах наслаждения, который источает его альфа, а ещё похоти, желания, но сам едва возбужден, зажимается, сопротивляясь сухим, жгучим пальцам, а потом альфа заполняет его членом, берёт глубоко, с узлом, заставляя кусать подушку, выкручиваясь в крепких руках, потому что Крис опять берёт его фактически на сухую, заставляя скулить, увы, не от наслаждения. Именно поэтому, когда узел наконец-то спадает, а горячее влажное семя заливает растянутые, покрасневшие от напряжения края сфинктера, он выворачивается, больно бьёт мужа по подбородку и вылетает из постели, на ходу натягивая на себя пижамные штаны. Ждать второго болезненного проникновения он не намерен. - Ты с ума сошёл? Тарон, твою мать, омегу! Кристофер кричит на него, подскакивает с шёлковых простыней, хватает за руку, но мужчина только упрямо выдёргивает руку из его цепких пальцев, убегает в гостиную и ничком заваливается на диван, закрывая уши и дрожа от страха. Он боится одного только прикосновения, потому что сухое, жгучее ощущение, когда альфа растягивает его пальцами, слишком хорошо знакомо Тарону, чтобы позволить Кристоферу снова провести его через эти круги ада. Когда на утро омега просыпается, в квартире ещё витает лёгкий, постепенно рассеивающийся запах его мужа, дверцы шкафа оказываются распахнуты настежь, его вещи лежат нетронутыми, зато вещей Кристофера нет ни на одной полке. Как будто он никогда тут не жил. Альфа не собирается разводиться, но и жить вместе с мужем больше не станет – об этом несколько позже омега узнаёт из разговора с адвокатом Криса, как и о том, что содержать его муж не намерен. Вот так.

***

Крис не помнит, чтобы ему когда-нибудь не хватало внимания. Ещё в школе омеги выделяли его среди других мальчиков и старались как можно чаще проходить мимо, чтобы он, тогда ещё совсем юный и несмышлёный альфа, обратил на них внимание. Но всем их мечтам было не суждено сбыться: родители подыскали ему Тарона, порядочного мальчика из порядочной семьи. Сначала у них и в самом деле возникла взаимная симпатия: Кристоферу нравилось, как заливисто омега смеялся над его шутками, как высовывал кончик языка, выдавливая крем на пирожные, как закусывал губу, когда ему становилось грустно. К тому же Тарон получил хорошее образование и был готов помогать ему с делами. Каллиграфический почерк, которым его жених подписывал приглашения, вызывал у мужчины неподдельный восторг. К тому же, он был всего на пару лет старше своего омеги, а потому покровительственно воспитывал его, и Тарон, кажется, был не против. Первое время. Но потому что-то пошло не так. Теперь Кристофер смутно догадывается, что, пожалуй, не стоило пускать родителей в их только начинающуюся семейную жизнь. Конечно, в период, когда альфа активно ухаживал за омегой, они часто ссорились, но затем так же бурно мирились, и если первая часть балета проистекала на глазах у его родителей, то вторую им приходилось скрывать. Видимо, поэтому родители сначала отправили их в совершенно невыносимо изматывающее свадебное путешествие, а потом настояли на том, чтобы Тарон «занимался исключительно домом, как и любой другой порядочный омега». Но Тарон был не таков, чтобы просто сидеть на месте без дела. И Кристофер видел это. Уже тогда. Но что таить греха? В ту пору у него ещё была интрижка с тем милым мальчиком-омегой. Да, Тарон нравился ему безумно, но потерять еще один качественный регулярный секс… Нет, тогда он был не готов к таким жертвам. Была бы воля Криса, он бы ещё повременил с этой свадьбой, дал им получше узнать друг друга, но Тарон достался ему девственным, чистым, кричал так, словно секс – лучшее, что было в его жизни, и это невероятно льстило альфе, к тому же обязывало его отвечать за собственные поступки. И вот они обручены, потом расписываются, потому около года мимолётных увлечений и тут-то случилось самое страшное: Тарон забеременел. Слишком быстро, слишком рано. Его природная худоба, неукротимый гормональный фон. Они ещё только обсуждали, как бы подлатать омегу, чтобы лет через пять-шесть завести ребенка… А Рон просто принёс ему тест, едва ни виляя задницей от восторга, плюхнулся на колени и обнял за шею. Именно тогда Кристофер уволил своего секретаря, чтобы об интрижке не дай бог не узнал законный муж, именно тогда брак показался ему петлёй, всё туже затягивающейся на шее, а потом выкидыш, странное поведение омеги. Он чувствовал, что что-то изменилось, но что? А Тарон молчал так, словно за одно лишнее слово его могли расчленить. Или ударить. Но Кристофер ведь никогда не поднимал на него руку. Или поднимал? Нет, кажется, один раз всё-таки ударил по лицу. Сейчас уже и не вспомнить из-за чего, а жаль… Может быть, в этом кроется причина их разлада. Как бы то ни было: мириться первым он не собирается. Поведение Тарона не укладывается ни в какие рамки: муж не должен вести себя так, если, конечно, не напрашивается на хорошую взбучку, но по его омеге ведь совсем не скажешь, затевает он что-то, боится ли, выжидает. Чёрт бы побрал этот характер. Ничего не добиться ни лаской, ни уговорами. Только рассердившись начинает кричать да так, что лучше бы вообще не раскрывал рот. Думал ли Кристофер, что ему придётся слушать такую бранную речь из уст своего мужа? Никогда. Честно говоря, он надеялся, что надолго омегу не хватит. В конце концов, он ведь ни дня не работал с тех пор, как они распились, а до этого не работал, потому что учился, заканчивал курсы, занимался какой-то там общественной деятельностью. Просто одним из условий брачного контракта, в основном подготовленного их родителями, был запрет на участие в сомнительных организациях. Крис так и не разобрался, что сомнительного было в той, членам которой сопереживал и помогал его муж, но Рон не выступал, когда его в мягкой форме попросили пресечь не внушающие доверия контакты, и он подчинился, а значит не так сильно хотел… Первый год мысли подобного толка посещали Кристофера почти постоянно, но потом он остыл, а вернее, устал истрёпывать свою душу по пустякам. Не хочет – не надо. Сначала он подумывал взять обратно своего секретаря, но тот на удивление повёл себя так, как должен был повести Тарон – отвесил звонкую пощёчину и больше не брал трубку, потом случилось ещё пару романов, весьма непродолжительных, впрочем, в этих отношениях Кристоферу упорно чего-то не хватает, а он никак не может понять, чего именно. В новой квартире, обставленной в соответствии с его представлениями о красоте, было всё, о чём только можно мечтать: изящные часы, просвечивающие механизмом в лучах солнечного или лунного света, в каждой комнате деревянная мебель, на кухне – каменная кладка, а в гостиной комнате – деревянные же панели, только разделять эту роскошь с кем-либо из молодых любовников Криса почему-то не тянет. Он позволяет им задерживаться на ночь-две, но потом неизменно ссылается на то, что предстоит работать не покладая рук и просит оставить его одного. В сущности, Кристофер не чувствует необходимости в том, чтобы впускать в свою жизнь кого-нибудь ещё. Хватит и того, что однажды пустил Тарона – это всё расставило по своим местам. Второй раз на подобную жертву он не готов.

***

Первое время Тарон весьма успешно сводил концы с концами. Месяцев семь, а вот потом стало совсем туго. В тайне от своих родителей он вернулся к работе в организации «Не только слово», которая занимается помощью омегам, попавшим в трудную ситуацию, а ещё подыскал себе неплохую работу в конторе, занимающейся арендой и починкой дирижаблей. В своём новом, форменном зелёном сюртучке омега стал словно моложе. Старый кассовый аппарат, правда, регулярно заедал, ломался и требовал к себе особенно бережного отношения, но Тарон научился ловко расправляться с медными рычагами и кнопками, потом пошёл на курсы повышения квалификации, грезил близким повышением и в конце концов… У омеги просто голова закружилась прямо на рабочем месте, хорошо, что его сменщик, Чарли, пришёл на час пораньше, чтобы поболтать о том, о сём да спросить совета по поводу подарка супругу на предстоящую годовщину. Чарли было за пятьдесят, это был красивый, ухоженный омега, от которого пахло дорогим парфюмом, а ещё мужем. При разнице в десять лет они прекрасно ладили, несколько раз муж даже заходил за Чарли, когда спускался с первого уровня на второй, где теперь жил и Тарон. Честно говоря, он сбежал. Воспользовался тем, что Кристофер и слышать о нём не хочет, узнал, что запрета на продажу квартиры не поступало и избавился от неё, как от ненужного воспоминания о несостоявшейся жизни. На втором уровне живут трудяги и обычные служащие, белые и синие воротнички, всевозможные модистки, флористы, многие талантливые художники и музыканты тоже живут здесь, выбирая дома поближе к своим истинным ценителям. Первый уровень лишь для богемы да политической элиты, где-то в их числе обитает и его бывший муж… Но речь шла не об этом. Тарону стало плохо, закружилась голова, и Чарли вызвал ему врача. Третий причал как раз был свободен и дребезжащий крохотный дирижаблик, дрожа и сотрясаясь, всё же сумел совершить посадку. А потом поднялся в воздух, увозя в своем чреве ослабевшего, побелевшего Тарона. Тогда-то он и узнал, что беременен. Срок оказался совершенно критическим: седьмой месяц! О том, чтобы делать аборт, не могло быть и речи, к тому же омега не стал бы избавляться от ребёнка после того, как потерял своего первенца. Острая радость смешалась с тупой болью. Никаких шансов вырастить ребёнка у него нет. Идти на поклон к Кристоферу? Ни за что! Он слишком хорошо помнит этот их последний, прощальный секс, болезненный, дикий, испуганный… И всё-таки… У Тарона не возникло даже мысли о том, что можно избавиться от малыша, потому что в тайне он мечтал лишь о том, чтобы забеременеть снова. Если не от мужа, то… Но тогда это было уже не столь важно, потому что они порознь, потому что Кристофер всё равно ничего не узнал бы, потому что Тарон не намерен с ним разговаривать больше никогда, даже если он когда-нибудь захочет. Омега всегда хорошо умел молчать, так что перетерпеть крики и едкие вопросы, не раскрывая рта, ему не составит труда. Чарли только недовольно качал головой, когда пришёл навестить его в больнице, качал головой, причитал, а его муж хмурил брови, но не старался переубедить молодого омегу, прекрасно помня, каким упёртым был собственный муж в юности. Роды у Тарона были тяжёлыми, долгими, уже закрутили схватки, отошли воды, а он всё стонал, лежа на кушетке и дергая длинными, тощими руками. Совмещать беременность с работой оказалось сложнее, чем он думал, постоянно хотелось кушать: то сладенького, то фруктов, то мяса, но денег было не то чтобы много, потому иногда Тарон обсасывал один орешек, глотая слезы усталости и обиды. Настроение портилось в мгновение ока, он едва держался на работе, а придя домой, торопился лечь, поэтому долгие роды показались омеге настоящим избавлением от креста, который он нёс всего несколько месяцев с того момента как узнал, что понёс. И вот теперь его малышу уже больше года, а у Тарона совершенно нет денег, чтобы привить его от наиболее распространённых детских болезней. Трепетное отцовское сердце отчаянно колотится каждый раз, когда ему приходится уходить от маленького Томми, так приветливо глядящего на мир вокруг своими большими серебристо-серыми глазами, точь-в-точь отцовскими. Но об этом лучше не думать. Тарона охватывает непонятная, тягучая тоска, когда он думает о тех временах, когда Кристофер только начал ухаживать за ним: цветы, подарки. У него была маленькая смешная машинка, на которой можно было ездить по всему первому уровню, крича и закрывая глаза от восторга, а потом с не меньшим восторгом кричать, ритмично двигаясь на коленях своего мужчины, подскакивая вверх и прижимаясь к влажно шлёпающим о его ягодицы яичкам. Тарон чувствует приближение течки, переживает, берёт сына из кроватки и прижимает к груди, словно это может ему помочь немного отсрочить период, когда он станет особенно беззащитен перед собственными потребностями. Он очень тяжело переносит течки без мужа, без его густого, терпкого запаха и пряного вкуса влажной от пота кожи. Когда в первые несколько часов живот сковывает острой, выкручивающей кишки болью, он вспоминает тёплые, ласкающие ладони Криса и сумрачно краснеет от желания ещё хотя бы разок почувствовать их… Тех денег, которых ему хватало на одного, отчаянно мало, чтобы обеспечить всем необходимым их с сыном, но Тарон не сдаётся и даже не бросает работу в «Не только слово», продолжая выслушивать потерянных, ещё более напуганных омег, чем он сам. Некоторым подаёт пример, а некоторых… некоторых убеждает возвращаться к мужьям. Хотя бы ради детей, но сам не способен выполнить собственные советы. - Вот же блин, - Тарон омега вынимает часы на цепочке из кармана и смотрит на раскидистые ветви дерева-механизма. Эту причудливую вещицу ему подарил Крис, и Тарон из какой-то мелочной жадности и жалости не может продать её так же, как распродал большую часть обстановки из старой квартиры. - Я опять опоздаю, если задержусь, Лес, возьмёшь? У меня осталось всего три анкеты. Его сосед омега, мальчишка лет шестнадцати-семнадцати согласно кивает, улыбаясь Тарону так, словно он не подкинул ему работы, а взял часть на себя. - Беги, Рон, сегодня мы бы и без тебя управились, но спасибо, что пришёл. Тарон накидывает изумрудный пиджак на плечи и выскакивает из комнаты, которую они снимают в здании, принадлежащем торговому представительству. Если успеет на семичасовой дирижабль, а потом по нижней улице через двойной автоматический мост – сможет успеть, лишь бы поток летательных аппаратов был не очень большой. Бегом, вверх по улице, придерживая часы, дрожащие в нагрудном кармане. Подошва ботинок уже начинает стираться, через год-другой понадобится покупать новые, а значит откладывать надо уже сейчас. А ещё на уколы малышу, на новую коляску и на детский сад, потому что нельзя бесконечно просить Чарли и его мужа посидеть с Томми, пока его непутёвый папа отдаёт свой долг обществу. И снова становится горько и обидно, потому что в его прошлой жизни вопросов с деньгами не существовало. Тарон никогда не просил у мужа дорогих подарков, но и в насущных вещах вроде еды и одежды никогда не нуждался. За время беременности его организм, кажется, истощил все ресурсы, омега осунулся, его лицо заострилось, стало более выразительным, особенно большие, словно вечно удивлённые глаза. Лёгкая синева под глазами, выступающие косточки бёдер, на которых только и держится штаны при помощи ремня. Светлые волосы торчат в разные стороны – сколько ни приглаживай, почти никакого толку. Кристоферу это нравилось, он любил запускать пальцы ему в волосы, оттягивать их назад, заставляя откидывать голову сильнее и стонать на выдохе. И снова горячая волна в животе. Он выбирает место подальше от групп уставших рабочих, едущих домой, потому что именно среди них чаще всего попадаются альфы, которые, чуя близкую течку, смущают Тарона своими пошлыми шуточками и попытками напроситься на чай. Ему надо переждать всего полчаса, потом ещё десять минут бегом, а уж на одинокого омегу с ребёнком внимание никто обращать не станет – так уже устроены самцы. Хотя, начнись у него течка, им было бы плевать даже на такой социально ограничивающий элемент. - Тарон? – он слышит мягкий, переливчатый голос у себя за спиной и успокоено выдыхает. Это всего-навсего Мэттью – молодой омега, получивший развод от мужа, который регулярно бил его за любую попытку неповиновения. Он был одним из первых омег, которых Тарон анкетировал, придя в «Не только слово». С темными синяками на лице и теле, заплаканный, испуганный, теперь Мэтт выглядел вполне довольным жизнью. Они почти не встречались, и омега оказался удивлён, потому что ему казалось: кто-то рассказывал, что Мэтта видели на первом уровне. - А я думал, ты перебрался повыше, - Тарон протягивает руку старшему товарищу и лучисто улыбается, замечая, как омега принюхивается. - После родов ты стал пахнуть только лучше, - Мэтт улыбается шире и наклоняется к Тарону, втягивая запах запеченного яблока с корицей. – Мальчик или девочка? Я встречал кое-кого, но всё было… набегу. - Мальчик, - в голосе чувствуется гордость, неявная, осторожная, отдающая восторгом под ребра, потому что каждый разговор о сыне заставляет его вспоминать, как сложно было расставаться с малышом в первые месяцы, но Томми словно понимал, что заплачь он – и папа не сможет уйти на работу, а потому засыпал перед тем, как расстроенный Тарон передавал его Чарли. - Поздравляю. - Я думал, ты теперь на первом, - делится своими мыслями омега, глядя в зеленые, лукавые глаза Мэттью. И тот подтверждает догадку кивком головы. - В том числе. Ты ведь очень помог мне, Тарон. Мэттью улыбается только довольнее, когда видит вежливое недоумение на лице омеги. - Видишь ли, до того как я пришел в «Не только слово», думал, что надо терпеть, жить, как жили родители, замазывать синяки на лице и открытых участках тела тональником, терпеть, когда утыкают мордой в подушки и пристраиваются сзади, плакать, но терпеть, - он хмурится, явно вспоминая не самые приятные моменты своей жизни. – А потом увидел тебя, такого свежего, влюбленного, старающегося всем помочь. Сначала я тебя возненавидел, подумал, что такое счастье ты не заслужил в отличие от меня, даже попросил дать мне другого куратора, но… Есть в тебе что-то, такое же неуловимое, как запах, но очень важное, - Мэттью кивает на ближайшие свободные сидения и опускается, раскидывая руки по спинке и дожидаясь, пока слушатель очутится совсем рядом. - Я долго не мог понять, что это, а потом понял, что ты… ну, нравишься мне, - Тарон в ответ хлопает длинными ресницами, недоверчиво щурясь. – Да, именно нравишься. Как должен нравиться альфа, но такого я пока не встретил, поэтому, получив от мужа развод, я подался туда, куда обычно идут из-за нужды. На этих словах Тарон опускает глаза и нервно сглатывает, догадываясь о том, куда клонит Мэтт. - Да, малыш, я пошёл работать в бордель и впервые в своей жизни достиг оргазма вместе с альфой, который платил за меня деньги. Представляешь. Ирония судьбы. Мой родной, бесплатный муж не считал нужным стараться достаточно хорошо, чтобы доставить удовольствие, но, когда альфа отдаёт за это свои кровные деньги, он старается вымотать тебя по полной, чтобы получить оплаченное удовольствие. С избитым, напуганным омегой такого не получится, поэтому… - И ты… - Нет, не нашёл себе богатого папочку и не вышел замуж за клиента. Я живу у Клода Фортескье, писателя. Он такой же омега, как и я. Знаю, общество подобные отношения не одобряет, но Клоду прощают многое, - беззаботная усмешка прорезает губы Мэттью, и это заставляет Тарона снова окинуть его взглядом: длинные, светлые, густые волосы заплетены в красивую косу, волосок к волоску, в косу вплетена лента, а костюм из дорогой мягкой ткани, про белоснежную блузку с кружевным воротником лучше и вовсе молчать. Несколько минут они молчат. Тарон опускает взгляд, а Мэттью смотрит на него всё с той же задумчивой улыбкой, лаская глазами. - Если честно, я не знаю, что сказать, - омега поднимает голову медленно, хочет, но не может выдавить улыбку, и это заставляет его друга нахмуриться. - Только не думай, что я за секс покупаю себе хорошую жизнь. Я работаю, редактирую тексты, бегаю договариваться с издателями и типографиям, ищу иллюстраторов, стараюсь привлекать побольше людей со второго уровня. Здесь деньги нужнее, чем на первом, сам знаешь. Ну и устраиваю встречи клиентов с омегами, которым нужно срочно заработать. Ситуации в жизни бывают разные, а у меня «там», - и он показывает пальцем наверх. – Теперь много знакомых, состоятельных и приличных, но одиноких. Делить постель с жеманными кокетками со своего уровня года через три становится скучно, а нервная работа…. Сам понимаешь. Вот и приходится либо самим спускаться вниз, либо обращаться ко мне. А я итак часто бываю здесь по работе. Тарону кажется, что жизнь загоняет его в угол, заставляет пойти на такой шаг, о котором противно даже думать. Он вспоминает свою маленькую однокомнатную квартирку: диван, на котором он спит, даже не раскладывая, прижимая малыша к груди, хотя у Томми есть своя маленькая колыбелька, на которую ушли все деньги, что остались с продажи квартиры. Голубой, воздушный балдахинчик он сшил сам из отрезов, которые остались после того, как в ателье им пошили шторы. Шторы, кстати, тоже переехали с ним, воздушные, легкие, пропускающие теплый, ласковый воздух. Но скоро начнутся дожди – период болезней, поломок и холода. Он опять будет подмерзать в своём легкомысленном пальто, что подходило для первого уровня, где всегда можно было поймать машину и не приходилось ездить по билетам третьего класса на открытых террасах дирижабля. Но малышу непременно нужно сделать прививки, потому что дешевле предотвратить болезнь, чем потом вылечить. - Мэттью… - обреченно вздыхая начинает он.

***

В отеле «Тирамису» очень хорошо справляются со своими обязанностями. Кристоферу приносят полусладкое вино, которое, кстати сказать, он начал пить только в последнее время. Раньше предпочитал белое полусухое. А ещё ужин должны доставить прямо в номер. Его новый временный (это ясно уже сейчас) спутник выглядит слишком молодо, наверное, ему не больше 18, хорошо, если 18 уже есть. Впрочем, он достаточно хорошо платит этому мальчишке, чтобы, в случае чего, он закрыл свой рот на замок. Эту ночь он почему-то решил провести в компании ещё неизвестного партнёра. Почему? Чем больше времени проходит, тем меньше возможностей найти ответ, поэтому он отмахивается и подливает мальчику в бокал. Рыжий. Глаза карие. Глаза – хорошо, но вот рыжий… Неужели нельзя было найти кого-то посветлее? Он же просил… - Ты никому ничего не расскажешь. Проведешь со мной ночь, утром уйдёшь. Деньги получишь… После ужина, но, если попробуешь опоить меня и удрать – заработаешь кучу неприятностей. Ты знаешь, что я могу это устроить. Парень кивает послушно, понятливо, быстро. Где-то в коридоре хлопает дверь, громко и протяжно, но Кристоферу не до этого, он пожирает сегодняшнего омегу глазами и кивком головы велит ему подняться на ноги. - Покрутись, - просит альфа. – И запомни: я покупаю твоё тело, но не твой голос. Я не хочу, чтобы ты говорил много, но стонать можешь. Кричать тоже, если тебе нужно. Только не говори ничего. Никаких нежностей. И не ругайся, ненавижу, когда ругаются во время секса, - потому что Рон иногда ругался, но об этом говорить любовнику, пожалуй, не стоит. Слишком интимная деталь, и он не хочет, чтобы она принадлежала ещё кому-то, кроме Рона, хотя за два года альфа перестал верить, что его упрямец-муж когда-нибудь сдастся. Странно: они не знают ничего друг о друге, не ищут встреч, не переписываются и не разговаривают, но Крис всё ещё думает о Тароне как о своём муже, хотя последнее поддерживается только на бумаге. Он никогда и никого не пускал в свою жизнь, не давал интервью, не рассказывал о проблемах. Быть может, именно поэтому шум вокруг разлада в их семье ещё не поднялся. Смешно: когда они расписывались, Кристоферу было двадцать четыре, теперь ему почти тридцать, темные, но не черные волосы красиво оттеняют усталость, запечатленную на лице долгими тяжелыми ночами, которые он провёл без сна, пытаясь понять, как вернуть омегу. Но утром, когда становилось светло и просыпалась его гордость, о примирении не могло быть и речи. Дверь в коридоре снова хлопает. Он выбрал чёрно-белый номер, монохромный. Красное вино подходит, но рыжие волосы проститутки – нет. Можно, конечно, заплатить ему, чтобы спустился на первый этаж в салон и перекрасился, но Кристоферу жаль терять время. Мальчик крутится перед ним и убаюкивает, хотя альфа и не планирует засыпать, ему почему-то перестаёт хотеться трахать его. А ведь придётся. Не отпускать же его теперь, когда решительно точно описал всё, что должен был, чтобы потом между ними не возникло недопонимания. - Я понял, сэр, - мальчик всё ещё крутится юлой и играет кончиком белого галстука. Ему, видимо, кажется, что это соблазнительно, но Кристофер думает иначе. Дверь в номер открывается. У официанта несколько озабоченное выражение лица, но он берёт себя в руки, улыбается и переставляет посеребрённые подносы на стол, кланяется и удаляется. Бета. Обычно на работу в такие места берут бет, чтобы не возникло казусов: не дай бог какой-нибудь перевозбужденный клиент бросится на официанта-омежку да попортит его. - Поешь, слишком тощий, - коротко бросает альфа и отходит к окну, вынимает из нагрудного кармана жилетки часы, сверяясь с теми, что стоят на тумбочке у постели. У него, конечно, точнее. Придётся положить на тумбочку, потому что у него важная встреча с утра, опаздывать нельзя. Да и не извиняться же, прикрываясь мальчишкой-любовником, который укатал его за ночь. Да и не укатает этот. Тощий. - Почему ты занимаешься этим? Вопрос, наверное, глупый, но по-другому он почему-то не может. Хочет услышать правду, потому что сам тоже всегда говорит правду. Почти всем. - Хочу купить мопед новой модели, - парнишка усмехается, растягивая губы в лицемерной улыбке и набивая салат за обе щеки. Свой едкий комментарий Кристофер решает оставить при себе. За дверью раздаётся глухой вскрик. Определённо боли. Определённо разочарования. Альфа морщится. Он не любит слушать, как трахаются за стеной, когда при этом причиняют боль, когда… Да какая разница. Он просто не любит. Да и в отеле такого класса могли бы сделать акустику получше, чтобы не тревожить всех посетителей, когда… - Тупая шлюха, иди сюда. Новый вскрик. Против воли Кристофер сжимает руки в кулаки и шагает по направлению к двери. Шум борьбы становится невыносимым. - Ты куда? – рыжий вольготно раскидывается в кресле, отправляя в рот куриное крылышко и обсасывая косточки. В этот бы рот да что-нибудь более объёмное. - Попрошу не шуметь. Это меня раздражает. Тяжелая дверь номер закрывается за его спиной. Перед соседним толпятся целых три беты, бодают неподатливое дерево своими широкими плечами, только вот силы всё-таки недостаточно, чтобы пробить её насквозь. - Помочь? Он не может понять, почему внутри плещется ненависть, но этот балаган, в который превращается его отдых, почему-то начинает надоедать. Крис оттесняет бет, разбегается и налегает плечом. Сбивает дверь с петель? одним ударом? Нет, дверь подается лишь чуть-чуть, и он усмехается, вынимает из кармана шпильку, ковыряется в замке: ещё в детстве любил этот фокус. Как кстати он пригодился ему теперь. Дверь приоткрывается с мягким щелчком, и он шагает внутрь первым, спокойно нарушая личное пространство альфы, который мешает ему отдыхать. - Эй, ребят, а можно как-то потише? Грязная, неприятная картина. Крупный, ощерившийся самец на бледным, малокровным, напуганным омегой. - Из-за вас у меня пропало настроение. Омега поднимает на него свой взгляд, из последних сил отбивается от альфы, но тот бьёт его по лицу наотмашь. И тут Крис вспоминает…

***

- Тебе не кажется, что этот костюм меня полнит? Тарон крутится перед зеркалом уже второй час, но никак не может определиться, в чём поедет на годовщину свадьбы его родителей. Это порядком надоело Кристоферу, но поделать тут ничего нельзя. Приходится терпеть, ведь Рон терпит, когда он не может вырваться с работы. Особенно в течку. - Мне всё равно, Рон, ты же знаешь, что единственный твой костюм, который меня устраивает, придумал ещё Адам. Так что определяйся и поедем. Омега недовольно морщит носик и поворачивается к нему, хлопая ресницами. - Ну уж нет, я должен выглядеть достаточно хорошо. Там наверняка будет твой троюродный дядя с молодым мужем и твой дед, а… брат? - Какое тебе дело до того, приедет ли Гордон? Крис закатывает глаза: - Какое тебе дело до того, будет ли там мой брат. Тарон фыркает, отклячивает задницу, любуясь тем, как обтягивают её клетчатые голубые штаны. - Ну вдруг ты опять будешь ужасно занят все три дня, а я ведь должен буду кому-то показать, как красиво моё бельё сочетается с… Крис делает короткий рывок вперёд, сжимает запястье омеги и бьет его свободной рукой по щеке. Тарон дрожит, в его глазах стоят слёзы. - Никогда больше не смей даже думать о таком… Никогда…

***

Ему плевать на крики бет и даже на то, что альфа не смотрит в его сторону. Он пересекает разделяющее их расстояние за пару мгновений: никто не успевает даже моргнуть. Отталкивает мужчину в сторону и поднимает с пола омегу, крепко прижимая его к себе и заворачивая его в валяющуюся на полу простыню, отталкивает за спину, бегло оглядывает комнату и, заметив, зеленую, в тон штанам, жилетку, подхватывает её правой рукой, левой отталкивая омегу к выходу. - Даже не думай, - рычит Кристофер, показывая альфе зубы. Он не знает, откуда берется этот инстинкт. Губы кривятся сами собой. Как и у его противника. Он не помнит, как они оказываются в номере, рыжий смотрит на него с недовольством и удивлением. Кристофер понимает, что в комнате стало слишком много омег, поэтому он достаёт из кармана деньги и засовывает их за шиворот рыжему омеге, поднимает его с кресла и подтаскивает к двери, выпихивая в коридор. - Деньги получил? Считай, что тебе повезло. Тебя здесь не было. Пока. И только когда дверь закрывается на замок, а в коридоре воцаряется тишина, за его спиной раздаётся тихий, испуганный плач. Сколько себя помнит, Крис никогда не слышал, как его муж плачет. Видел, но не слышал. Это почему-то заставляет что-то ёкнуть в его груди, болезненно сжаться и снова замолчать. Как будто не было этого короткого импульса, как будто ничего не болело в его груди. Как будто… - Не реви, - Крис переступает через сжавшегося на полу омегу и берёт чистый бокал, наливает вина, присаживается рядом с Тароном и протягивает ему, прижимая стекло почти к самым губам: - Пей. И Тарон пьёт, не выпендриваясь, не рассказывая, что вино слишком сладкое, что ему нельзя, вздрагивает и пьёт, и что-то болезненное снова сжимается у Кристофера в груди. Вот уж на какую встречу с мужем он никак не рассчитывал. Приходится ждать, пока в бокале не становится совсем пусто, тогда он снова возвращается к столу и наливает себе. Его муж выглядит уставшим, осунувшимся, испуганным. Таким же, как в их последнюю встречу, только ещё более худым, чем тогда. Почему-то Кристоферу кажется, что есть что-то ещё, что-то, что мешает ему адекватно воспринимать собственного мужа, только вот что он так и не может понять. В чёрно-белой комнате встретились тёмно- и светловолосый мужчина. Ах, гравитация, бессердечная ты сука. Он садится в кресло и молчит. Тарон молчит в ответ. Рубашка на нём порвана. Брюки расстегнуты. Одежда, конечно, симпатичная, но далеко не такая красивая, как та, которую они покупали вместе. В первые годы замужества Крису очень нравилось медленно и осторожно раздевать своего мужа, особенно когда он ёжился и жаловался, что уж очень щекотно. В дни течки Тарон становился особенно нежным и чувственным. - Как же ты дошёл до жизни такой? – на губах Криса появляется горькая усмешка. Рон вздрагивает и поднимает на него глаза, кусает губу, одним взглядом упрашивает не поднимать эту тему, не сейчас, но Крис непреклонен. В нём всё клокочет: не дай бог кто-нибудь узнает, а теперь узнают непременно. - Как? – требовательно повторяет он. – Как, Рон? - Нужны были деньги, - омега трёт шею. Видимо, его хватали за горло. Его крикливого мальчика какой-то чужой альфа хватал за шею, сжимал эту нежную кожу, причинял ему боль, хотел заставить. - Нельзя было попросить у меня? – едко интересуется он. – Обязательно было зарабатывать их, торгуя своим телом? Помнится, в последний раз ты не очень жаждал прикосновений, зажимался, отталкивал… Рон молчит. - … даже не шевелился, словно внезапно стал бревном, бревном, слышишь Рон? Омега молчит. - А теперь твои блядские потребности приходится удовлетворять всем отелем, да? Все должны сбегаться посмотреть на то, как тянут моего мужа, верно, Рон? Теперь ты любишь боль? - Какая разница? – голос омеги хрипит. – Когда я шёл к нему, у меня была маленькая надежда на то, что он окажется внимательнее, чем ты, что мне впервые за эти несколько лет не будет больно. Глаза высыхают, он стирает слезы тыльной стороной ладони, поднимается на ноги, одергивая разодранную на груди рубашку, пытается заправить её, а Крис, потрясённый, молчит. - Больно? Он видит, как Тарон вздрагивает, сутулится, ищет глазами свою жилетку, но она так близко к Крису, что омега не рискует, отходит назад спиной, но альфа отрицательно качает головой: - Ключ у меня, можешь даже не пытаться. Тарон стоит перед ним и выглядит куда более красивым, чем только что покинувший номер рыжик. Это даже странно для него. В последнее время Кристоферу стало казаться, что он ненавидит Тарона. С губ почти срывается: покрутись, – но он произносит: - Садись и поешь, ты неважно выглядишь. И Тарон снова слушается, хоть и садится максимально далеко от него, а Крису хочется оказаться рядом. Он знает этот запах и знает, что за ним последует. - У тебя вот-вот начнётся течка. - На днях, - снова скупо, быстро, словно стесняясь, словно никогда раньше Тарон не бежал к нему в прихожую, обхватывая за шею и жарко дыша в ухо: «Чувствуешь? Еще три дня, и я весь твой. Веееесь, Кристофер.» Его мальчик был самым сладким и нежным. Когда-то. А теперь смотрит из своего угла, словно затравленный волчонок. Сжимает губы и морщит лоб, но старается говорить как можно меньше, потому что он, по-видимому, пугает одним своим видом. - Ты взял у него деньги. - Нет. - Значит всё ещё нужны? Тарон медлит с ответом, ковыряет вилкой капусту и морковь, потом закрывает глаза, словно пытается проанализировать происходящее, медленно, но не очень уверенно кивает: - Нужны. - Тогда останься со мной. На течку. Потом получишь. Кристофер хочет его. Хочет, как давно уже не хотел. От Тарона пахнет чем-то родным и теплым, нежным, нужным, ласковым. Чем-то таким, что голова начинает кружиться. - Я не стану спать с тобой за деньги, - отрезает Тарон, выпуская вилку из рук, поднимается из кресла и берёт жилетку в руки. Когда он спускается по лестнице, прикрывая жилеткой разорванную блузку, парень-бета догоняет его и вручает конверт. Почему-то в этот момент для радости в сердце Тарона не остаётся места.