Будет больно

- Прости, мне жаль, что всё случилось именно так. Он правда не ожидал, что сорвётся, понимаешь? Столько месяцев терапии коту под хвост, - Мэттью и правда выглядит несчастным. Он появился на пороге квартиры Тарона в новой щегольской блузке, зауженных бриджах, c пухлым конвертом и невыносимым раскаянием в глазах. Омега, пожалуй, даже пустил бы его в квартиру и предложил чай, если бы не торопился так. - Всё в порядке, - с мягкой улыбкой отвечает он, целуя воркующего о чём-то Томми в маленький курносый носик и поправляя его в кенгурушке. – Всё правда в полном порядке. С кем не бывает? Вопрос, конечно, риторический, но, добравшись тем вечером домой, Тарон ощутил такую удушливую боль, что проплакал большую часть ночи, утыкаясь лицом в подушку, а утром понял, что течка снова откладывается. Слишком сильный эмоциональный всплеск. Такое бывает. Зато теперь у него точно есть деньги на все необходимые прививки и врачей. Именно этим омега и решил заняться с утра пораньше в свой единственный выходной. - Ты что собираешься управиться с ребёнком один? – Мэттью не отстаёт, бежит следом, заглядывая в крошечное, гугукающее личико через плечо Тарона и пытаясь на ходу корчить ребёнку рожи, отчего Томми мгновенно затихает и прячется, утыкаясь носом в отцовское плечо. Он не очень любит чужих, стесняется, когда чувствует взрослые запахи и так мило морщит носик, но почти ничего не говорит, и это ужасно мучает омегу. Но времени для того, чтобы разжёвывать такие мелочи катастрофически не хватает, иначе они опоздают в клинику. - Конечно, - максимально уверенным тоном заявляет Тарон, пытаясь ухватить болтающуюся в руке сумку покрепче. – Если ты забыл, я отец одиночка и привык к тому, что приходится со всем управляться самому. Мэттью хочет сказать, что там и подумал, когда увидел большие тёмные синяки под глазами друга, но понимает, что это может прозвучать слишком грубо, поэтому он лишь кивает и забирает у Тарона тяжёлую сумку с всевозможными памперсами, сосками и поилками, которые могут понадобиться, если ребёнок проголодается или начнёт вести себя не лучшим образом. - В таком случае, я пойду с вами. У меня ещё достаточно времени до обеда, а потом нужно будет пробежать по старым знакомым, утрясти кое-какие дела, - не допускающим возражения тоном, заявляет он, и Тарон не возражает. Он уже давно думал о том, чтобы попросить Чарли составить ему компанию, но тот собрался провести этот день в кругу семьи, а вечером пойти с мужем в их любимое кафе, чтобы заказать любимые блюда и вино, а потом отметить очередной совместно прожитый год. Тарон ужасно завидует Чарли, потому что и сам мечтает о том, чтобы в кои-то веки обзавестись семьёй, такой, как у старшего товарища, без всех этих дурацких ограничений и брачных контрактов, без бесконечных запретов и правил, которым нужно следовать. Кристофер не был таким, когда только начинал ухаживать за ним, но теперь стал совершенно невыносим, словно кто-то подменил его, словно… Он помнит рассказы о детстве мужа, помнит, как тот поглаживал его колени и царапал бедро через мягкую ткань брюк, рассказывал о том, как нашкодил, отперев отцовскую шкатулку и переложив его подвески в другую, а потом переложил её в чемодан троюродного дяди. В итоге слуги сбились с ног, пытаясь отыскать пропажу, но она всё равно обнаружилась лишь спустя несколько дней. В тот раз ему не досталось, потому что доказать вину родители не смогли, но ведь были и другие попытки вывести их из себя. Куда более успешные, к тому же заслужившие ещё больше восхищения у весело смеющегося Тарона. - Ты что-то ужасно задумчив, приятель, - Мэттью обгоняет его с левой стороны и легко трогает ладонь. – Боишься, что что-нибудь забыл? Не переживай, дашь мне ключи – я сбегаю. Омега лишь улыбается ему в ответ. Не хватало ещё, чтобы проницательный Мэтт угадал причину его огорчения: Кристофер больше не дал знать о себе. Только конверт, вручённый на лестнице. Ни записки, ни полстрочки, ни вопроса – ничего. Тарон знает, что его муж, вероятнее всего, шокирован тем, как низко он пал, но… В душе ему хочется сказки. Такой же красивой, как их знакомство. Тогда, правда, омега совсем не считал себя счастливчиком. Его нарядили в тонкую, шёлковую рубашку цвета слоновой кости и шёлковые же брюки, такие синие, словно цвет их был похищен у морских глубин. В их гостиной, где так сладко пахнет деревом и благовониями, которые нравятся отцу, они впервые увидели друг друга: высокий, холодный, уверенный в себе Кристофер и Тарон, смущённо протянувший ему свою тонкую кисть и заалевший от прикосновения горячих губ. Такое обхождение было внове для него, так как родители слишком ответственно подошли к выбору жениха для своего сына, и Крис был первым, кого допустили в святая святых к знакомству с будущим супругом. А потом были более и менее официальные встречи, знакомство с обеими семьями, званые ужины, на которых им, впрочем, никогда не отводили места рядом. В первый раз они остались наедине, когда Тарону стало душно во время танцев, и он, попросив прощения у своего партнёра, вышел на балкон. Кристофер появился там всего через несколько мгновений. Воздух между ними натянулся, задрожал подхваченной ветром занавеской, теплые руки оказались на его талии, а горячий, совершенно незнакомый, но такой тягучий, привлекательный запах забился Тарону в ноздри, лишая способности не только адекватно мыслить, но и разговаривать. Именно тогда они почувствовали друг друга в первый раз, именно тогда и теперь… Теперь Тарону ужасно не хватает спокойного, уверенного, полного силы запаха мужа. Запах других альф не может сравниться с ими, а про омег не стоит и говорить. - Спасибо, - искренне благодарит Тарон, когда приятель помогает ему открыть дверь, пропуская внутрь клиники. Томми таращит глаза и крутит головой во все стороны, трогает его лицо, стараясь привлечь к себе внимание, но омега уверенно направляется к стойке, отстёгивая ремешки и на ходу вынимая сынишку, чтобы он наконец-то смог размять ноги. Томми тот ещё ходок. Больше всего он любит отталкивать своего папочку и торопливо убегать в каком-нибудь интересующем его направлении, но в незнакомых местах какое-то время жмётся к нему, чтобы не потеряться среди незнакомых людей. Вот и сейчас он уверенно держится за штанину, дожидаясь, пока папа снова обратит на него своё внимание и отведёт домой или к тем двум дядям, что нянчатся с ним, пока папы нет дома. Тарон высыпает из конверта резные монеты. В таких заведениях принято расплачиваться перед приёмом. По улыбке мальчика-беты за стойкой он понимает, что тот вполне удовлетворён номиналом каждой. Как правило, им приходится работать с более мелкими деньгами, которые ко всему прочему сложно сосчитать, а ещё с бумажными, которыми обычно расплачиваются с рабочими и проститутками, но монеты… Монеты – совсем другое дело, своего рода показатель статуса клиента, и Тарон не знает почему муж прислал в конверте именно такие. Мэттью весело щурит глаза, когда омега просит его посмотреть за малышом, пока он будет заполнять бумаги, и наконец-то отрывается от созерцания стройной задницы Тарона, переключая своё внимание на малыша, от которого пахнет любовью и заботой, а ещё альфой, который разбил омеге сердце. И это ясно ему точно так же, как то, что он будет дураком, если не попытает своё счастье именно сейчас, когда Тарон настолько уязвим и нуждается в заботе и покровительстве.

***

Кристофер чувствует себя скверно. Он снова и снова прогоняет ту странную, нелепую встречу, злится, сжимая пальцы в кулаки и скрежеща зубами. Родители попросили его наконец-то появиться на их юбилее вместе с мужем, и это добавляет альфе неуверенности: мало ли как давно его омега развлекается подобным образом? Сколькие из гостей его родителей хотя бы гипотетически могли быть клиентами Тарона? Щелчок. Кристофер снова лопает колпачок ручки. Он не может подавить едкое раздражение от осознания того, что ничего не может изменить. Может быть, не стоило уходить в тот вечер? Может быть, стоило дождаться утра и поговорить с Тароном, а потом принять взвешенное решение? Но какого же чёрта его муж вёл себя так, словно каждое прикосновение было ему неприятно? Теперь он оправдывается тем, что ему-де было больно, однако это по-видимому не мешает Тарону заниматься сексом с другими. С ними, вероятно, уже не больно, так что ли выходит? Вопросов куда больше, чем ответов, не встретившись с Тароном, он не поймёт, что же произошло между ними, но унизиться и прийти первым… после двух нанесённых ему оскорблений? Бред. Он ведь не сможет переступить через свою гордость? Не сможет поступить так? И всё же… Кристофер меряет свой кабинет широкими шагами, вспоминая, как хорошо было им вместе. Хорошо. До самой свадьбы. Наверно, в этом виноват именно он, ведь именно он тогда дал слабину, согласился на эту формальность – контракт, ни слова не сказал своим родителям, когда они начали тыкать Тарона носом в каждый его поступок, который, по их мнению, не мог позволить себе мальчик из такой уважаемой семьи, как их. «Согласно пункту 2.21 брачного договора, тебе лучше воздержаться от…» И всё в этом духе, а ему было некогда обратить внимание на такие мелочи, тем более что Тарон никогда не жаловался. Он даже теперь ничего не сказал о том, каково ему приходится жить. Может, стоит заехать домой, сослаться на то, что ему срочно понадобилась… Что? Решение приходит в голову неожиданно: он может сказать, что решил продать квартиру, чтобы отцы не заподозрили чего-нибудь, но, конечно, вышвыривать мужа на улицу Кристофер не станет, купит ему другую, поможет перевезти вещи и всё такое… Обрадованный своей догадкой, мужчина улыбается: для обсуждения деталей заедет к Тарону, а там уже и поговорит обо всём, что его действительно волнует. - Лайла, соедини меня с мистером Майерсом, адвокатом, - просит мужчина, мягко улыбаясь городу, раскинувшему свои просторы прямо за стеклом его офиса. Ему приходится ждать каких-то несколько минут, пока в изящной трубке ни раздаётся голос его адвоката. - Мистер Майерс, это Крис, да… Мне снова необходима ваша помощь. Дело в том, что я хочу продать квартиру, ту, которую покупали на нашу с мужем свадьбу. Что? Почему же? Как уже продана?

***

Тарон чувствует себя неловко. Во-первых, его смущает назойливое внимание Мэттью, всё же напросившегося в гости, во-вторых, возвращаются все те ощущения, что сопутствуют начинающейся течки, а он-то надеялся, что в этот раз оттянет момент немного дальше, потому что сейчас ему как никогда нужен ясный ум. Особенно, когда Мэтт приобнимает его за талию и осторожно отодвигает от столешницы, забирая керамический нож. - Я дорежу салат сам, лучше побудь с сыном. Кажется, но всё ещё не в восторге от того, что ему пришлось пережить. Надо отдать должное, во время процедур в клинике Томми вёл себя просто идеально, он только один раз посмотрел на отца жалобно, стеклянными, мерцающими от слёз глазами, но тут же вытер их кулачком: малыш всегда боялся уколов, как и его папочка, хотя Кристофер уже давным-давно не ребёнок, но эту процедуру он переносит, пожалуй, менее стоически. Но стоило им покинуть здание клиник, как Томми разрыдался. Он прошёл несколько метров, держась за руку Тарона, а потом выдернул её и стал плакать так громко, что у омеги почти разорвалось сердце. Пронзительный детский крик сводил его с ума и если бы Мэтт не подхватил сумку, Тарон швырнул бы её на землю, чтобы взять сына на руки. Вот и теперь он сидит на диване, громко шмыгая носом и глядя на своего отца большими, заплаканными, красными глазами, теребит в руках любимого жирафа и тянет ручки, едва завидев папочку в дверях. Его глаза снова покрываются слезами, и Тарон кусает губу, стараясь не торопиться, стараясь хотя бы немного смягчить свои инстинкты, велящие ему немедленно сделать всё, что возможно, дабы успокоить ребёнка. Если бы он ещё понимал, что происходит в крошечной, кудрявой головке сына. - Всё хорошо, милый, теперь ты не заболеешь, - ласково шепчет он, прижимая ребёнка к своей груди вместе с игрушкой. Томми по привычке рвёт ворот на его рубашке, чтобы ткнуться носом и губами под грудь и долго горячо дышать туда, прислушиваясь к биению отцовского сердца, которое успокоит его, совсем как в детстве, когда Тарон просто брал малыша к себе в постель, если тот плакал – и Томми затихал. Несмотря на то, что у них в доме гость, почти совершенно чужой им обоим человек, Тарон не может объяснить сыну, что он не должен раскрывать пуговички на его рубашке и пристраиваться так, как ему будет удобно, спокойно и комфортно, и омега лишь покорно расстегивает их одну за одной, чтобы только сын прижался и затих. Совсем как его отец когда-то. - Всё будет хорошо, маленький, ты напуган и устал, сейчас ты уснёшь, и всё будет хорошо. Я люблю тебя, слышишь? Люблю, малыш. Мэттью заходит в комнату, явно хочет спросить что-то, но замечает, что Тарон занят, скользит взглядом по его ключицам и молча возвращается на кухню, терпеливо дожидаясь, пока смолкнут всхлипы, и омега застегнётся, возвращаясь к нему на кухню. - Я сделал тебе чай, - Мэтт улыбается и протягивает ему белую кружку, расписанную голубым узором. Именно такая посуда нравилась им с Крисом в первые месяцы замужества. Они скупили несколько восхитительных сервизов, но пользовались ими совсем недолго. Тарон решил забрать из старой квартиры именно их. Ему всё ещё не удаётся избавиться от ощущения, что вся его жизнь летит под откос, а счастье ускользает с такой маниакальной настойчивостью, словно он обречён на страдания. И обрекает на них своего маленького сына. - Спасибо, - тяжелый вздох, Тарон поправляет рубашку и садится за стол, прикрывая глаза. Он устал от истерики, от волнения, от унижения, которое испытал. Он вообще дико устал, измучился, превратился в тень того омеги, каким был когда-то. И если до разговора с Мэттью он мог бы прийти к родителям и рассказать им всё, то уж после безобразной сцены в гостинице все пути назад отрезаны. Никаких шансов, что всё будет хорошо, не осталось. Мэтт придвигается ближе, обнимает его за талию и помогает устроиться рядом. Тарон чувствует, что надо поставить все точки над ять, но не может открыть рот и произнести такие простые слова: я не хочу тебя. Он просто устал, устал и хочет ласки, нежности, всего того, с чем обычно ассоциируется течка, проведённая рядом с любимым. Омега не сможет дать ему и половины того, что даёт альфа, но когда Мэтт тянется к его губам, у Тарона не остается сил даже на то, чтобы оттолкнуть его. И он позволяет себе этот поцелуй. Ничего не значащий, как ему хочется думать, но Мэттью считает иначе. И не вина Тарона в том, что каждый в первую очередь анализирует ситуацию со своей колокольни. Так устроено сознание каждого отдельного человека. Он выбирает угол и смотрит исключительно с него, забывая, что угол, с которого смотрит его собеседник, скорее всего вертикальный. Мэтт целует ласково, нежно, без напора, поэтому Тарон не успевает понять, как, но поцелуй становится глубже, увереннее, и омега прижимает его ближе, поглаживая по спине правой рукой, а левой ласкает бедро, не пытаясь раздеть, не пытаясь прогнуть под себя, как это обычно делает Кристофер, доказывая ему в сотый или тысячный раз, что омега должен прислушиваться к желаниям своего альфы и прогибаться наиболее удобным способом. А потом происходит что-то, и Тарон отталкивает Мэтта, обеими ладонями упираясь ему в грудь. Словно кто-то говорит ему «нельзя». Громко. Над самым ухом. И Тарона прошибает холодный пот, он поднимается на дрожащих ногах и отходит к окну, слышит, как за спиной разочарованно вздыхает Мэттью, а потом произносит: - Тебе лучше уйти. Механическим, бесчувственным, усталым голосом.

***

Тарону кажется, что у него глюки, что он болен, что из-за высокой температуры ему начало мерещиться, но это вовсе не так. Он уносит сына в комнату, сажает его на кровать и вручает игрушки, прикладывая палец к губам. - Дашь папочке пару минут, милый? А потом я вернусь к тебе. Он ещё не знает, как поступит, но уже дрожит, где-то под слоями изумрудной одежды, такой яркой, что это слишком невыгодно оттеняет белизну зеленцу его кожи. Уже привычную слабость и тёмные круги под глазами. На пороге стоит Кристофер, и Тарон не с первого раза попадает в замочную скважину ключом, а потом ещё несколько секунд выжидает, наконец-то решаясь и медленно открывая дверь. - Привет. Ничего глупее ему в голову не приходит, но и это звучит достаточно жалко, особенно когда Крис кладёт руку на косяк, словно чувствует, как велико его желание захлопнуть дверь. Там, за его спиной, в комнате с тончайшими, увезенными из их квартиры занавесками, ждёт, когда отец вернётся поиграть с ним, их общий ребёнок, их сын. Их рождённый первенец. Но у Тарона есть около десятка причин не говорить мужу об этом. - В квартиру ты меня пускать не собираешься? – голос мужа звучит как всегда уверенно, холодно, о высокомерном взгляде и говорить нечего. Всё, как он запомнил. Всё, к чему он привык. - А нужно? Я… не ждал… гостей. Слова приходится подбирать медленно, осторожно. Тарон помнит, как Кристофер прошел в гостиничный номер. Тихо и быстро. Разве что-то помешает его альфе повторить этот фокус ещё раз? - Ты уехал, продал квартиру, не поставил меня в известность, - голос Криса напряжён, натянут тетивой, почти звенит: у Тарона ведь очень тихий район, здесь никогда не разговаривали так вызывающе, агрессивно, отчитывая, наказывая за плохое поведение, словно он провинившийся мальчишка. - Я связался с твоим адвокатом. Он сказал, что я имею право делать с квартирой всё, что захочу. Мне одному такие хоромы не нужны, а деньги нужны. Я поступил, как считал нужным, - мысли путаются. На минуту закрыть глаза – вспомнить о сыне, о его красивой колыбельке, которой он так гордился, подумать о том, что Крис замолчит. Замолчит и уйдёт, непременно уйдёт, не посмеет разрушить его новый мир, мир в котором так одиноко и больно встречать каждую новую течку. -Ты должен был связаться со мной. Помнится, когда тебя пытались сосватать за меня, говорили, что ты подаёшь большие надежды, но в итоге даже не смог заработать себе на жизнь, да, Рон? - Не смей, - омега бледнеет ещё сильнее, кусает губу и раскрывает дверь немного шире, подаваясь в сторону Криса сильнее. – Не смей, понял? Я не попросил у тебя и копейки, ясно? Ни одной чертовой копейки. Я теперь одиночка. И я свободен, что бы ты себе там ни думал. Ты выбросил меня. Избавился от собственного мужа, как от ненужной вещи, ушел, закрыл в прошлое дверь и жил в своё удовольствие. И мне плевать, что там ты думаешь, можешь рассказывать это тем, кому платишь за любовь. Крис взбешён, крылья его носа качают воздух, раздуваются, а глаза горят, словно Тарон посмел ударить его по лицу. - Вот как? Действительно хочешь поговорить о любви за деньги? Тогда, быть может, снова вернёмся к тебе. Кажется, в этом вопросе ты у нас спец. - Папа? Тарон вздрагивает и прижимает ладонь к лицу, опускает взгляд вниз, чувствуя, как сын цепляется за его штаны, выглядывая из-за ног, изучая Кристофера внимательным, по-детски пытливым взглядом. Снизу-вверх. Кристофер молчит. Его губы шевельнулись, как будто он хотел спросить: «А это ещё кто, мать твою омегу?» Но произнести это вслух так и не смог. Тарон наклоняется вниз, берёт сына на руки и прижимает к груди, делая шаг назад, хочет закрыть дверь, но Крис не позволяет. Он делает быстрое движение вперёд, оказывается в маленькой, пропахшей Тароном и его ребёнком квартире, с удивлением чувствует едва различимые нотки своего запаха, а ещё тысячи запахов, говорящих о том, что в доме живёт ребёнок. Молоко, присыпка, памперсы, тот особый телесный запах молочной каши, который источают почти все малыши, тонкая нотка корицы, щедро сдобренная горьковатым плющом – его запахом, запахом, который чувствовал только Тарон, запахом, который теперь исходит от… - Папа? – снова спрашивает малыш, смотрит на него своими ясными глазами, тянет ручку и касается подбородка, поглаживая альфу. Кристофер не спрашивает разрешения, просто забирает его у Тарона из рук, скидывает ботинки и проходит глубже в квартиру. Сердце омеги бьётся, словно его загнали в угол. Он боится, что Крис теперь заберёт у него ребёнка, обязательно заберёт и больше никогда не позволит им видеться. Исступлённая боль прошивает его насквозь, и Тарон наконец-то закрывает дверь, медленно, на цыпочках проходя в комнату. Томми улыбается, глядя на своего отца, трогает его лицо, пока глаза Криса жадно ищут каждую маленькую деталь, что указывают на его отцовство. Ямочки на щеках, брови, губы. Он криво усмехается, поворачиваясь к своему мужу и перехватывает сына поудобнее, опуская его на пол, когда малыш начинает выкручиваться. - Об этом ты тоже не собирался мне говорить, верно? Тарон не хочет отвечать. Он обнимает себя обеими руками, глядя на сына, вытаскивающего из кроватки свою любимую игрушку. Мальчик протягивает её отцу. Мальчик шепчет: - Это мой шиафик, папа. Тарону он не сказал и нескольких слов в одном предложении. Омега отворачивается, закрывая лицо ладонями. По вздрагивающим плечам можно понять, что он плачет, но Кристофер не испытывает ни капли жалости. Этот ребёнок принадлежит ему ровно настолько же, насколько он принадлежит Тарону. Его собственный омега не имел никакого права скрывать, что родил. От кого угодно, только не от него. - Очень красивый, малыш. Это папа тебе купил? Томми кивает, карабкается на диван рядом с отцом и садится, приваливаясь к нему бочком, прижимаясь головой и позволяя обнять себя. Томми чувствует себя счастливым. Он не знает, как понял, просто почувствовал, что его папа пришёл. Томми хочет, чтобы второй папа тоже сел рядом с ними, только тогда он замечает солоноватый запах слёз и слышит тонкие всхлипы забившегося в угол Тарона. - Папа плачет? – с удивлением спрашивает он, поднимая глаза на Кристофера. – Почему папа плачет? Альфе требуется несколько минут, чтобы найти подходящий для ребёнка ответ. - Папа рад, что мы наконец-то вместе.

***

Тарон чувствует себя не в своей тарелке. Все взгляды обращены на него. За столом, кажется, нет ни одного человека, который бы ни пытался хотя бы случайно поймать его взгляд. Он не может есть, потому что чувствует, как любое его движение неизбежно вызывает интерес к окружающих. Даже родители Криса не посчитали нужным воздержаться от нелестных комментариев, вроде: «Ты ужасно выглядишь, дорогой. Как будто только вышел из больницы.» А глаза второго отца добавили: «Или из тюрьмы.» Но Крис ничего не сказал, только сжал его руку повыше локтя и потянул к приготовленным для них местам. - Я хочу к сыну, - упрямо шепчет Тарон, когда окружающие начинают переговариваться, и уделяемое ему чрезмерное внимание немного ослабевает. – Нам нельзя уйти прямо сейчас? Крис отвечает ему отрицательным кивком головы и отворачивается. Вечер снова превращается в пытку. За пять лет брака Тарон настолько привык к этому, что не произнёс бы и слова, но сейчас, после того как он пожил в своё удовольствие…Или, по крайней мере, так, как решал жить сам, это кажется ему невыносимым, и омега сжимает локоть своего мужа, снова обращая его внимание на себя. - Они все смотрят, - тихо шепчет он, пытаясь найти у Криса поддержки. Муж наклоняется к нему, прихватывая подбородок пальцами и оставляя на губах поцелуй с привкусом алкоголя, мягкий, легкий, но отнюдь не невинный, если речь идёт о таком застолье. - Просто держись за меня и делай вид, что не замечаешь. Скоро всем наскучит. Не то чтобы от совета стало много легче, но Крис хотя бы не отталкивает его и не игнорирует. Рон не знает, почему никогда не обращался к нему раньше, почему предпочитал молчать. Боялся, что мужчина рассмеётся? Что сделает вид, будто его проблемы не заслуживают и капли внимания? Когда в соседнем зале начинает играть музыка, и гости направляются туда, Тарон получает новый укоризненный взгляд от свёкра, но тут же слышит спокойный голос мужа: - Ты ничего не поел. Мы посидим здесь, пока ты ни съешь хотя бы половину. Доктор велел мне следить за тем, чтобы ты принимал пищу не реже трёх раз в сутки. Тарон сутулится, когда слышит этот голос, но ладонь Криса ложится ему на спину, осторожно поглаживая. - Ешь и не думай ни о чём. Кристоферу невероятно сложно привыкнуть к своей новой роли. Он не знает, почему испытывает потребность удержать мужа рядом с собой, не знает, почему испытывает такую нежность, когда видит сына. В его жизни были куда более податливые, мягкие, очаровательные омеги, чем Тарон, и Крис не может сказать, чтобы его не влекло к ним – напротив, просто со временем это влечение изживало себя, превращалось в ничто. Но желание обладать Тароном словно стало крепче за всё то время, что они прожили порознь. А почувствовал он это только теперь. Крису до безумия не нравится, когда муж сжимается под его взглядом, когда сутулится, когда вздрагивает от прикосновений. Он снова даёт время, снова не касается Тарона, но спать в комнате сына не позволяет. Его злить, что омега старается отодвинуться на другую половину постели, чтобы только не коснуться его своим телом, потому что касаться – определённо то, чего ему хочется больше всего. Зато Томми с радостью идёт к нему на руки, и Томми – единственный человек, которому удаётся помочь ему подойти к Тарону как можно ближе. Когда муж несёт их сонного сына на руках, Кристофер может обнять их или взять ребёнка прямо у Тарона из рук, чтобы переложить в постель. Но в любой другой ситуации омега сделает всё, чтобы уйти от контакта. Тарон, в свою очередь, мучается из-за того, что до сих пор не объяснил Крису своё поведение, не ответил на вопрос, заданный в той злосчастной гостинице. Вернуться к разговору самому не получается. Зал потихоньку пустеет. Они остаются вдвоем. Напоследок омега слышит нелестный комментарий в свой адрес со стороны одного из отцов мужа, прижимает голову ниже. Кристофер тоже слышит произнесённые слова, но не говорит ничего, хотя внутри всё вспыхивает, вместо этого он поворачивается к своему омеге, щедро накладывая ему салатов и сооружая бутерброд из находящихся в зоне досягаемости колбас, сыров и овощей. - Тебе нужно много есть, - покровительственным тоном повторяет от. – Доктор сказал, что тебе нужно есть, чтобы поправиться и набрать вес. Ты очень плохо питался всё это время. Хорошо, что хватило сил выкормить ребёнка, а если бы нет. Ты мог просто обратиться ко мне, Тарон. Конечно, я был взбешён после того, что случилось, но, кажется, я никогда не давал тебе повода усомниться в… Крис замолкает. Слишком много нравоучений, слишком много для этого мальчишки, в которого внезапно превращается его муж. Каждый чёртов раз, когда он хотя бы немного повышает голос, чтобы объяснить ему что-то, чтобы в чём-то его переубедить. - Я узнал, что беременен слишком поздно, - Тарон откладывает вилку в сторону, опускает взгляд на свои ладони, крепко цепляя пальцы друг с другом. – Большая часть срок уже прошла. Почувствовал себя плохо прямо на рабочем месте, коллега вызвал доктора, меня забрали в больницу, а там… я узнал. Знаю, должен был сказать тебе сразу же, но… хотелось доказать. Я могу сам. Без тебя. Я… Тяжёлый вздох. Молчание. Крис кладёт бутерброд на тарелку и кивает головой, веля продолжать. - Я думал, что справлюсь. Вышло не очень. Постоянно хотелось есть, есть именно то, на что не хватит денег, дикий голод, я старался заглушать его. Старался успокаивать. Когда малыш родился, я снова должен был, но… испугался, что ты захочешь его у меня забрать. Я помню, мы оба хотели сына. Помню. Правда. Всё было хорошо, пока я не вспомнил, что на втором уровне нужно делать прививки, что ребёнку нужно посетить врачей, а на всё это нужны большие деньги, которые я не смог бы заработать, а экономить оказалось просто не на чем. И тогда я решил, что могу один раз… для сына. Тарон сжимается сильнее, голос Криса хрипит, когда он задаёт свой вопрос, хрипит, но не ломается. - Ты сказал, что тебе было больно. А с… другими? - Не было никаких других, - Тарон почти шепчет, поворачивается резко, быстро, бросая взгляд на мужа и хватая его за руку. Порывисто. Так, как никогда не поступил бы альфа. Совсем другая система координат, совсем другие гормоны, другое всё. – Не было других. Тот раз был единственным, благодаря тебе мне не пришлось ничего делать, ты забрал меня как раз вовремя и… Судорожный, глубокий вдох. Огоньки в глазах омеги совсем затухают, когда он снова переводит жух и продолжает рассказ. - После выкидыша мне пришлось начать гормональную терапию, помнишь? Чтобы помочь организму восстановиться. Но мне не подошли препараты, врачи велели ждать… Мне действительно было больно каждый раз, когда мы… Я стеснялся сказать. Я итак оказался совсем не тем мужем, которого выбрали тебе родители. Они хотели, чтобы я был таким, как в контракте, но я другой, Крис. Альфа смотрит в глаза своему омеге, пытаясь понять, что же он хочет сказать. - Я не такой, я не хочу сидеть дома, не хочу готовиться к приёмам, не хочу видеть тебя только вечером, не хочу быть идеальным хозяином. Я хочу быть с тобой, хочу работать, хочу и дальше принимать участие в «Не только слово», хочу, понимаешь? Но я старался, старался изо всех сил, чтобы ты был доволен, - Тарон снова берёт вилку в руку и тут же кладёт. – Я всё держал в себе, ждал, когда ты вспомнишь о наших планах, договорённостях, а потом просто… Подумал… и больше не смог и… Кристофер ждёт, ждёт, пока его муж возьмёт себя в руки, осторожно касается его плеча, но Тарон сбрасывает ладонь, сгорбившись, отодвигается в сторону, потом встаёт. - Я больше не могу так. Крис, - произносит он, поджимая губы. – Я хочу развод. Настоящий. Я устал слушать, что твои родители недовольны мной. Устал не устраивать всех вокруг, устал, понимаешь? Я хочу снова принадлежать только себе, себе, а не контракту со всеми этими его трахнутыми пунктами. Альфе хочется встать, хочется тряхнуть омегу за плечи, надавать по щекам, заставить опомниться, одуматься, но это всё не идёт ни в какое сравнение с тем ощущением пустоты, что затапливает его изнутри, когда он думает о том, что их совместная жизнь и впрямь оказалась далека от того идеала, который они себе запланировали. Он был слишком увлечён. Работой, секретарём, бизнесом, попытками заслужить одобрение родителей, настолько увлечён, что даже не заметил, как его собственный муж страдает, как нуждается в нём. Он должен задержать Тарона, эти несколько недель, на которые они снова оказались вместе… Деревянные панели гостиной словно впитали в себя домашний, теплый запах омеги. Пусть Тарон больше не выходил в прихожую, чтобы поцеловать его, когда Кристофер приходил с работы, зато он был рядом, и утром вторая половина постели была теплой, а от подушки шёл знакомый запах тепла и корицы. А теперь его омега снова хочет уйти, оставить его одного, забыть обо всём, что между ними было? Неужели ему остаётся только дать ему развод, неужели? - Тарон… Омега отворачивается, закрывает лицо ладонями, видимо, вытирая слёзы. Когда его муж стал таким слезливым? Таким нежным, мягким, таким… любимым? - Мне нужно побыть одному, Кристофер…

***

- Ну и как мы себя вели? – Кристофер снимает галстук и бросает его на спинку дивана в детской. Детская мебель была куплена ими троими за один день, чтобы малыш Томми чувствовал себя комфортно. Сначала он не хотел спать в одиночестве, но альфа не позволил своему омеге проводить ночи в детской, они вместе ждали, пока Томми уснёт, а потом включали радио-няню и уходили к себе. И Тарон хочет лишить его этой возможности? - Очень хорошо, он просто чудо какой спокойный ребёнок, - мальчишка-бета смотрит на него с восхищением, а сын визжит от восторга, когда отец подкидывает его вверх, крутит, словно Томми – маленький вертолётик, а не будущий альфа. Улыбки, смех, но ему не хватает Тарона. И как его муж умудрился вернуться домой и не отпустить няню. - Мой муж уже вернулся? – Крис старается произнести вопрос так, чтобы он звучал совершенно буднично, спокойно, как будто он совсем не волнуется, что может войти в спальню и не застать там даже записки со словами прощания. - Да, сэр, около полутора часов назад. Он хотел взять ребёнка, но у мистера Тарона закружилась голова, и он ушёл отдохнуть, велел не беспокоить его и… Крис передаёт сына мальчишке, чем обрывает его рассказ, а потом быстро, уверенным шагом направляется в сторону спальни. Ну конечно, плаксивость, головокружение, усталость… Он застаёт своего мужа под одеялом. Мелкое движение бёдер и характерные всхлипы вполне ясно дают Кристоферу понять, что он совершенно и абсолютно прав насчёт того, что случилось. Не задавая лишних вопросов, он сбрасывает пиджак в кресло и выдёргивает ремень из петель, швыряя его следом. Он знает, что Тарон слышит, слышит и чувствует его. На мгновение мужчина поворачивается, но в его глазах Кристофер видит такой стыд, что ему становится тошно. Неужели именно он сделал это со своим сексуальным, родным мальчиком? - Тише, всё хорошо. Тебе нужно было просто позвонить моим родителям и попросить, чтобы я… - Пункт три точка три, - Тарон снова делает движение бёдрами и закусывает губу, прогибаясь в спине сильнее. Крис выбирается из брюк и избавляется от рубашки, стягивает бельё, только после этого ныряя под одеяло и прижимаясь к своему омеге со спины. - В жопу договор, - горячо выдыхает он, прикусывая мочку уха и чувствуя, как тело Тарона начинает дрожать, как он подаётся назад, не успевая даже вынуть ладонь из трусов, которые почему-то не снял, когда ложился сюда один. – В жопу, слышишь? Омега прижимается ближе, наконец-то вынимает руку, и Крис перехватывает её, чувствуя, какие влажные у мужа пальцы, а потом мягко стягивает с него трусы и кидает в сторону, накрывая живот ладонями и поглаживая его, чтобы успокоить мужа. - Не торопись, я постараюсь быть нежным в этот раз, - обещает Кристофер. Возможно, это его последний шанс доказать своему мальчику, что он не подведет его больше. – Ты отвык, совсем отвык, не торопись. Омега скулит, жадно ловит воздух ртом, когда Кристофер прикусывает его шею, оставляя метку. Тарон вздрагивает и замирает, сипло стонет, заводит руки назад и притягивает его ближе, заставляя Кристофера хрипло зарычать. Он ведь не хочет сорваться, не хочет причинить боль, не сегодня и не своему омеге. Целуя теплую, чуть влажную шею, прикасаясь к животу, ребрам и груди спокойными, ласкающими пальцами, зажимая ими соски и растирая их, слегка оттягивая, мужчина заставляет любимого прогибаться сильнее, прижимаясь к нему задницей и отклоняясь вперёд грудью, подающейся к ласкающим ладоням. - Крис, - тихо шепчет Тарон, поворачивает голову, призывно приоткрывает губы, и альфа целует его нежно, ласково, осторожно, чтобы приласкать, чтобы не позволить одуматься, чтобы напомнить о том, как они целовались раньше, занимаясь сексом в машине или в спальне его родителей. В те месяцы, когда ещё не было договора и дурацких правил, которыми его омегу ограничили со всех сторон. Пальцы проникают в растянутый анус. Совсем немного – Тарон ласкал себя пальцами под одеялом, когда он пришёл, и Крис продолжает медленное, осторожное движение внутри, повторяющее каждый стон, каждый толчок, появление каждой мурашки на гибком, тонком теле мужа, так отчаянно раскрывающего рот, чтобы поймать комки воздуха и протолкнуть их в лёгкие. Он ловит движение губ, заглядывает в глаза, нащупывая путь к оргазму своего омеги. Почему раньше ему казалось, что это так просто. Каждое движение вместе, каждый крошечный импульс, который пробегает током по его руке… Всё это слишком чисто, глубоко, всё это слишком близко и нужно, важно, всё это на грани тактильного безумия, как будто пытаешься взять провод голыми руками, но его почему-то не коротит, хотя должно. Тарон извивается под его прикосновениями, стонет, когда Крис обводит большим пальцем правой руки пупок, а указательный и средний левой отправляет в рот омеге, чьи мягкие, полноватые губы обхватывают их с таким восторгом. А потом снова внутрь, правой, тремя пальцами, поглаживая, массируя изнутри, нащупывая, пытаясь задавать темп, который нужен им обоим. - Крис, - нетерпеливо повторяет омега, и альфа надавливает палец на небольшую, едва различимую под пальцами точку, осторожно массирует её, заставляя мужа задрожать сильнее, уцепиться пальцами за его ягодицу, застонать громче. - Сейчас, - обещает Крис, еще с минуту тянет его пальцами, разводя их в разные стороны, поглаживая простату и целуя влажную от пота шею. - Сейчас, - обещает он, придвигаясь удобнее и раскрывая Тарона, чтобы было удобнее поднимать и отводить его ногу в сторону. - Сейчас, - шепчет Крис, пристраиваясь и направляя головку, плавно толкаясь бёдрами вперёд, осторожно, давая время вспомнить, проникает в Тарона, поглаживая его по животу и сладко целуя, а потом прикусывая плечо. Ему приходится подстраиваться, двигаться сначала медленно, очень терпеливо, прислушиваясь к глубокому дыханию Тарона, но вот оно снова становится чаще, более легким, поверхностным, и Крис поднажимает, чуть прибавляя темп. Скользкий, текущий так, как он привык, омега больше не зажимается, не пытается вытолкнуть его, не сопит, уткнувшись в подушку, не толкается локтями, только старается прижать ближе к себе, притянуть, заставить войти в себя. - Криииис, - шепчет Тарон. – Крис, чёрт возьми, глубже, Крис. И Крис позволяет себе резче вскидывать бедра, чтобы немного изменить угол проникновения, тем самым позволив омеге почувствовать свой член по-другому. Он отпускает ногу, Тарон и сам уверенно держит её, согнув в колене, гладит впалый живот, грудь, осторожно опускает ладонь на член, сжимая его ладонью и начиная гладить, не пытаясь подстроить движение руки в темп и ритм собственных движений. Ему нравится смотреть на влажную от смазки головку через плечо Тарона, нравится утыкаться носом в его висок, горячо втягивать запах и гладить, прижимать, царапать, нравится слышать его свистящее дыхание, нравится наконец-то лежать в постели, прижимая к себе любимого мужа, зная, что он больше не чувствует боли, ощущая это. Когда Тарон вскрикивает и кончает, крепко сжимая его в себе, у Криса из глаз летят искры, и он думает, что уже давно не был так счастлив. Когда через три дня они выходят из спальни, не пытаясь разложить друг друга на каждой вертикальной поверхности, Томми получает подарок в виде коробки фломастеров и стопки листков, испорченных с одной стороны какими-то буквами и цифрами. К счастью, читать он ещё не умеет.