Марцесценция

Они вышли из бара в начале четвертого, когда Яманака, выпив три или четыре коктейля неизвестно из чего, заявила, что хочет продемонстрировать свою новую технику.       – Какие дзюцу, Ино? Ночь на дворе. Ты и на ногах стоишь слабо, – сказал Шикамару.       – Вот вечно ты своей нудятиной весь кайф людям портишь. Выпила, нет, а кое-что я-то всё равно умею. Пошли на наш старый полигон. Шикамару спросил, нельзя ли это отложить до завтра.       – Пшшшшш! – сердито зашелестела подруга и резво потащила его за рукав. Как в старые добрые, с улыбкой подумал Шикамару и устало поплелся за ней. Тренировочный полигон десятой команды уже несколько лет был заброшен и едва ли не целиком зарос травой. Иногда с равнины налетал ветер, и высокие стебли шелестели в ночи, как взволнованные птицы. Металлические ограждения, почти на метр прогнувшиеся к земле, проржавели, и в лунном свете их потрепанная сетка-рабица выглядела хрупкой, как паутинка. На краю полигона высился холм, где всё еще росло одинокое дерево, в тени которого десятая команда когда-то отдыхала во время тренировок. Уступ холма обвалился, обнажив корни. Часть ствола была поражена какой-то болезнью и иссохла, другая же, находившаяся с подветренной стороны, каким-то чудом еще держалась. Это был один из тех объектов, непередаваемая печаль которых не менее выразительна, чем ребенок на костылях. Шикамару, шедший впереди, отодвинул калитку, пропуская девушку за ограждение.       – Точно на меня не сердишься? – вдруг спросил он зачем-то, заранее зная её ответ. «Конечно, нет, Шикамару», — даже если это совсем не так. Я говорю «нет» — ты можешь успокоить свою совесть. Но Ино ответила не это.       – Сержусь на что, Шикамару? Что у тебя своя жизнь? – и от её голоса в его душе стало пусто, как в доме, откуда вынесли все вещи. Как ни пытался, Нара снова не смог найти нужного ответа. Все слова будто покинули его, и он, усаживаясь под деревом, молча, что было силы, презирал себя.       – Совсем как много лет назад, – вдруг едва слышно сказала Ино.       – Пять лет - не так уж и много.       – А кажется, будто полжизни уже прошло…       – Я, оказывается, много чего позабыл. Вон тот столб всегда тут стоял?              – Ага.       – Хоть убей — не помню.       – А я прекрасно помню это место. Я помню все места, где мы вчетвером бывали. Каждое из них в деталях. Закрой глаза — и будто снова дышу этим воздухом. Руку протяни — и дотянешься. Но вот в чем штука, Шикамару. Я совершенно не помню вас. Никого. Все места словно пустые декорации. Лица размыты. Я даже голосов ваших уже не помню. Никого нет. Я думаю: куда же это мы подевались? И сама я, и все вы, и всё, что постоянно видели мои глаза, и места, где каждый день ступали мои ноги, весь мой мир — куда всё это ушло?       – Ты пьяна, Ино. Выпила и теперь несешь полную чушь, – отмахнулся шиноби, хотя и видел в её серьезных глазах ясный рассудок. Ино фыркнула, поморщилась и отвернулась. Шикамару какое-то время глядел, как ветер неторопливо теребит выбившиеся из хвоста волосы.       – Ты ничегошеньки не понимаешь, – донесся её тихий печальный голос.       – Если ты объяснишь, я пойму.       – Этот ужас не опишешь тому, кто его не испытывал.       – А ты попробуй. Она обернулась и внимательно вгляделась в его лицо, словно на нем могло быть написано, стоит ли пытаться. Наконец она, почти смущенная, отвела взгляд в сторону и обхватила себя руками. Ночь стояла прохладная, и Шикамару стянул с себя форменную жилетку, накинул ей на плечи.       – Я тебя обманула.       – Когда?       – Нет никакой техники. Я её выдумала, чтобы притащить тебя сюда.       – Зачем?       – Не хотела возвращаться домой.       – Если всё так плохо, я могу одолжить тебе чего-нибудь из своей мебели. Ино покачала головой.       – Да нет же, я совсем не об этом. Я просто не хочу туда возвращаться.       – Почему?       Ино внимательно глядела на горизонт, затем опустила взгляд на свои руки. Её губы подрагивали, будто каждое слово, что он старался из нее вытянуть, стоило ей колотой раны.       – Ты помнишь, как звенят дверные колокольчики у моего крыльца?       – Конечно.       – Год назад я сняла их с входной двери, потому что у папы ужасно болела голова, а недавно повесила назад. Думала, что с этим звоном мне станет легче справиться со всем этим. И правда, дзинь-дзинь... «Привет, я дома!» Столько приятных ассоциаций с этим звуком. Только сейчас никто уже не отвечает. Шикамару ощутил, что его нутро за секунду похолодело, и совсем не из-за жилетки. Уже давно, приходя к себе, он с силой прикусывал язык, чтобы не дать этим словам по многолетней привычке сорваться с губ. Ведь ему тоже уже давно никто не отвечал.       – Самое страшное на свете — это тишина. Когда ты приходишь домой, говоришь: «Привет, я дома!» — и в ответ слышишь только молчание. Я это часто вижу в кошмарах, а потом то же самое повторяется наяву. Дзинь-дзинь! И тишина растворяет в себе этот звон. Она уже проглотила все звуки, как проглотила всё, что было важно. И даже ваших голосов уже не помню. Всё исчесло, как дым.       – Но я же остался.       – Ты? – переспросила Ино и странно усмехнулась. Он поднял голову и посмотрел подруге в глаза. Она тоже глядела на него — так безмятежное озеро глядит в тебя через твое отражение. Ничего не выражающий взгляд. Настолько, что Шикамару стало страшно. Наконец Ино отвернулась. Он взял её руку в свою, не переплетая пальцев, крепко сжал: «Я с тобой, всё нормально». Но подруга не реагировала, продолжая пустым и бессмысленным взором смотреть на скалу Хокаге.       – Ты хочешь поплакать? – спросил он зачем-то. Ино покачнулась от неожиданности, повернулась к нему, наклонившись непочтительно близко к его лицу.       – Не буду я плакать, идиот.       – Тогда зачем начала это?       – Да как ты не можешь понять, что… – она замолчала посередине фразы. Шикамару ждал, что подруга продолжит, но продолжения не последовало. Вдруг Ино выдернула свою руку, резко вскочила на ноги и рывком удалилась от него на несколько метров. Остановилась, с пылом пнула заросли травы.       – Сенсей! – вдруг что есть силы крикнула она в темноту. – Ну где вас черти носят? Сенсеееееей! Шикамару ошарашенно посмотрел на неё, а Ино обернулась, и в уголках её глаз заплескалось нечто вроде её старой самоуверенной улыбки. Вдруг он подумал, что Ино, которая улыбалась всем и вся с этим очаровательным самодовольством, больше нет. Как нет и его, постоянно глядящего на облака, как нет Чоджи, бесконечно поедающего чипсы. В самой этой мысли не было ничего печального, но здесь, посреди всеми забытой тренировочной площадки — их площадки! — в мертвом люминесцентном свете луны, он вдруг на секунду ощутил на себе то чувство, что так долго душило Ино. Эти дети были друзьями, искренне смеялись, любили, желали чего-то, не имея ни малейшего интереса к вещам, лежащим за пределами их крохотного мирка. Но никого из них уже нет, как нет и той самозабвенной дружбы. Их время утекло сквозь пальцы, и всё, что остается сейчас — делать вид, что всё осталось по-старому. Люди по привычке еще говорят прежними словами, но их смысл уже давно изменился. И ничто под этой дурацкой луной не может быть действительно долговечным.       – Сенсей! Ну где вы, сенсей? – снова закричала она в ночь, но никто не отзывался, лишь где-то очень далеко жалостливо вскрикнула ночная птица. Наконец Ино с горькой усмешкой вернулась к нему, упала на траву и какое-то время самозабвенно молчала. Затем прочистила горло, словно привлекая внимание, и движением один в один, как у Шикамару, закинула руки за голову.       – И где только опять носит Асуму-сенсея? Мендокусай. Она откинулась на спину и издала такой виртуозный зевок, что Шикамару едва сдержался от того, чтобы не рассмеяться — у него и самого не получилось бы лучше. Нагрустилась, видимо, можно и пошутить, да? Шикамару почти сразу принял её игру и коротко прокашлялся, чтобы заставить свой голос звучать как можно выше:       – Вместо того, – ответил он капризным девчоночьим тоном, – чтобы постоянно пялиться на облака, ты мог бы посвятить свое время тренировкам. Такими темпами ты никогда не сможешь и близко приблизиться к Саске-ку-у-уну. Интонации речи подруги и то, как обычно она тянула имя Учихи, были воспроизведены на удивление точно. Шикамару довольно потер ладони. Не она одна может насмехаться над ним, когда ей вздумается.       – Мендокусай, Ино! Теперь мне придется выложиться на все сто на тренировке, чтобы ты обратила на меня внимание! Ведь ты мне так нравишься, Ино-о-о…       – Эй, я не говорил никогда!       Она расхохоталась.       – Кто-то у нас был стеснительным мальчиком, а, Шика-тян?       – Эй, вот это уже… Он не сразу заметил, что их лица приблизились почти вплотную. В прохладе ночи он чувствовал тепло её дыхания на своей коже, ветер доносил до него запах её волос. Шикамару замер. Ино, к его удивлению, тоже не двигалась. Оба они словно дожидались чего-то, что не могло не произойти. Она была спокойна. Он тоже. Какое-то время они сидели не шевелясь, будто боясь согнать момент, пока вдруг он сам не упорхнул прочь. Ино слегка отстранилась назад, привычным жестом завела за ухо прядь волос, и неожиданно Шикамару почувствовал, будто воздух вокруг стал еще холоднее.       – Как бы я хотела вернуть назад те времена, – её тихий голос едва прорывался сквозь шелест травы и шум ветра.       – Я тоже, – прошептал Шикамару, – Я тоже. Ино опустила голову к земле и плотнее закуталась в его жилетку. Красивая. Такая красивая, что хоть волком вой. Он прилег рядом, прикрыл глаза и из-под опущенных ресниц принялся разглядывать её, как много раз делал в детстве. Это позабавило его и одновременно с этим вогнало в глубокую тоску. Да, он уже давно не мальчик, влюбленный в свою напарницу. Но, кажется, от этого стало только сложнее. «Мендокусай». Черт подери, как же давно он не использовал это слово всерьез. Она ведь, должно быть, всегда знала, что он влюблен в неё. Даже тогда, когда он сам об этом не догадывался. Она же всё всегда знает лучше всех, эта Ино. Шикамару снова вспомнились беззаботные дни, когда команда номер десять была еще в полном составе. Вспомнились их глупые шутки, нелепые ситуации, когда самыми смешными способами принцесса Яманака роняла свою корону; каждый раз, когда им чудом случалось не погибнуть на миссиях, и они потом над этим смеялись, будто и правда было смешно. Постоянные опоздания Асумы, его же дурацкие любовные советы, их посиделки за барбекю… Воспоминания, подумал Шикамару. Воспоминания, от которых тепло. И которыми уже ничего не исправишь. Уходя, Ино вдруг обернулась к площадке и что есть силы выкрикнула:       – До свидания, сенсей! Шикамару улыбнулся сам себе, удивляясь подступившим на какой-то миг слезам, когда кто-то из темноты как будто ответил ей:       – До свидания. Домой возвращались с рассветом.       – Спасибо, что проводил.       – Совсем как в старые добрые времена.       – Точно. Яманака встала на носочки и прижалась лбом к его прохладной щеке — и долго стояла так, не шевелясь. Шикамару вдруг поймал себя на желании обнять её за плечи, взять за руки, притянуть к себе, но он просто стоял, чувствуя, как начинает сбиваться дыхание. Путник, уставший в дороге, захотел где-нибудь отдохнуть, и Шикамару чувствовал себя деревом, к которому прислонились.       – У меня с утра еще много дел, – сказала она, не отстраняясь от его лица, лишь нервно теребя манжет на его рукавах.       – Я зайду за тобой днем, только отоспимся немного, хорошо? Пойдем в больницу, к ростовщику, в магазин. Куда угодно. Там, где не смогу помочь я, будет Чоджи, или моя мать, или его родители. Теперь-то всё точно наладится, вот увидишь. Ино ничего не ответила. Она мягко отстранилась от него, извлекла из сумочки связку ключей и открыла входную дверь. Дзинь-дзинь, залились колокольчики, и Шикамару, словно стремясь перекричать этот звон, крикнул вслед:       – Я зайду, поняла? Дверь захлопнулась, и подруга окончательно пропала из виду, а он поймал себя на том, что ему бы очень хотелось думать, что в этот момент она улыбалась. Шикамару вернулся к себе и сразу же залез в постель, но сон никак не шел. Он даже думал принять оставленное Темари снотворное, но в конце концов встал, принял душ и, сооружая нехитрый завтрак, принялся вновь обдумывать произошедшее. Последние несколько месяцев прошли для него как во сне. Время, выброшенное в мусорную корзину, сотня дней без цели, смысла и удовольствия от процесса. Поэтому сейчас он ощущал давно позабытое возбуждение от внутреннего подъема. Где-то в глубине души он ликовал от ощущения, что вновь стал кому-то важен и нужен. Осмелевшее во хмелю воображение уже рисовало ему сцены того, как вместе с Яманакой они восстанавливают магазин, как забирают её отца из больницы и обходят комиссионные распродажи, одну за одной выкупая изъятые вещи. Он уже представлял себя героем-избавителем, и там, в его воображении, жизнь наконец-то приобрела смысл. Полдня он провел, глядя на часы, размышляя, когда уже стоит навестить подругу. Несколько раз он почти выходил из дома, но в последний момент разворачивался, говоря себе, что еще слишком рано и она наверняка крепко спит. Всё это время он просчитывал, что можно сделать, чтобы расплатиться с остатком долга по магазину, где достать новый комплект стеллажей, нашел адреса местных комиссионок и даже подумывал выгадать время, чтобы выбраться в те, что находились за пределами Конохи. Из размышлений Шикамару вывел телефонный звонок. Аппарат не звонил уже очень долго, и в своем приподнятом настроении он мог бы даже принять это за хороший знак, если бы не зловещие трели, что он издавал. Телефон зазвонил так угрожающе серьезно, что Шикамару с трудом поборол желание не брать трубку. Было ясно — кто бы ни был там, на другом конце провода, хороших вестей от него ждать без толку. Так и оказалось.       – Папа умер, – сказала трубка голосом Ино, едва он поднес её к уху.       – Когда?       – Сегодня ночью. Некоторое время потребовалось Шикамару, чтобы усвоить эту новость. Всё это время Яманака молчала, лишь характерное для телефона-автомата шуршание царапало слух.       – Похороны послезавтра в десять. Ничего не говори и приходить не вздумай. Хочу побыть с Сатоко. И повесила трубку. Шикамару поднялся наверх, зажег палочку благовоний перед фотографией Шикаку на алтаре и долго сидел перед ней на дощатому полу, пытаясь вспомнить, о чем же говорил с Иноичи на похоронах собственного отца. Эта деталь вдруг стала казаться ему безумно значимой. Он что есть силы старался нащупать хоть что-нибудь, но, даже доведя себя до мигрени, так ни к чему и не пришел. Уже в сумерках он встал, размял затекшие ноги и снова спустился к телефону, чтобы позвонить матери. Оптимистичные планы, которые он так увлеченно строил еще сегодняшним утром, сейчас казались ему едкой издевкой. Ино же говорила ему, что не хочет давать себе отдыха, но он настоял. В первый раз она лишилась кровати и холодильника, но в этот — отца. И если бы в тот момент все боги мира сказали ему, что в смерти Иноичи он не виновен, Шикамару всё равно бы им не поверил.

***

Похороны прошли тихо. Процессия, гроб, поминальный обед — всё это было таким скромным, что и не верилось: хоронят главу клана Яманака. Народу собралось человек двадцать, хотя Шикамару ожидал увидеть куда больше. Кроме Ино с Сатоко пришли несколько кузенов покойного с семьями, старые друзья Нара и Акимичи. Среди них, бледная как мел, тихо восседала Юухи Куренай — и кто ей только рассказал? Пришел и Фуу с парой приятелей из АНБУ. Сакура ни на шаг не отходила от Ино всю церемонию; Наруто всё это время растерянно стоял за её спиной, неловко переминаясь с ноги на ногу. Странно было видеть такое удрученное выражение на вечно румяном лице Узумаки, и оттого Шикамару становилось еще более не по себе. Пришел и престарелый сенсей Шикаку, Иноичи и Чозы. И Сай. Он-то что тут забыл? Синтоистский жрец прочитал пару молитв, зажег ритуальный огонь на жертвеннике, и приглашенные один за другим принялись бросать в него живые цветы и послания на рисовой бумаге. Некоторые затягивали траурную речь, другие со скорбными лицами сохраняли молчание. Когда пришла очередь Ино, она выглядела так, будто от любого громкого звука может сорваться с места и убежать. После погребения приглашенные направились к дому Акимичи, где мать Чоджи с утра трудилась над поминальным столом. Процессия растянулась, и когда Шикамару поравнялся с Ино, наконец-то оставшейся одной, в голову ему лезли одни только избитые фразы. В его уме вертелось действительно многое, но сказать ничего не получалось. Ему хотелось взять её за руку, чтобы хоть как-то донести вещи, что бились на языке, но шиноби хорошо понимал, что сейчас не время и не место. Так и шагали они молча плечом к плечу до самого дома Акимичи, пока у дверей Ино не спросила вполголоса: – Ну так как, Шикамару, эта тяжесть проходит со временем? Шиноби, потерявший отца больше года назад, очень хотел сказать ей, что проходит, но не смог. Ино бросила печальный взгляд на его бесцветное лицо и, не дожидаясь ответа, вошла в дом. К шести часам приглашенные, осушившие остатки выпивки и почти доевшие суши, начали расходиться. За столом в саду особняка семейства Акимичи остались всего несколько человек. Чоджи рассказывал Ёшино и Сатоко о своей командировке в Страну Рек. Он то и дело осекался и прерывал свою мысль, опасаясь ненароком сказать лишнего. Рядом сидела Куренай и неторопливо разговаривала о чем-то с Сакурой. В разговор то и дело норовил влезть Наруто, отчего обе они негромко посмеивались. Шикамару обвел взглядом двор в поисках Ино и заметил её в глубине сада в компании Сая. Тот о чем-то серьезно распинался перед ней. Яманака слушала внимательно, время от времени кивала, а затем вдруг сделала шаг навстречу и обняла его за плечи. Он тоже обнял её, и какое-то время они стояли так, продолжая неспешно переговариваться. Шикамару растерянно наблюдал за этой сценой, чувствуя себя ребенком, подглядывающим за родителями. Наконец он оглянулся по сторонам, раздумывая, не застал ли его кто-нибудь за этим занятием, но все были слишком заняты собственными мыслями. Казалось, они даже забыли, по какому поводу здесь собрались. Наконец из дома тяжелой походкой вышел Чоза и направился напрямую к Саю и Яманаке. Жестом он попросил парня отойти, а затем они долго разговаривали о чем-то с ужасно мрачными лицами. Когда Шикамару уже было хотел вмешаться, Ино сама вышла к оставшимся гостям и объявила, что завтра ждет всех на церемонии инициации нового лидера дома Яманака. Мама Чоджи и Ёшино переглянулись, а Наруто захлопал в ладоши, но его аплодисментов никто не поддержал. Ино смущенно усмехнулась и ушла провожать Фуу, который вместе с приятелями уже давно собирался уходить. – Ну, пока, сестричка, – сказал он, стоя у калитки. – Рад был увидеть тебя, хотя повод, надо сказать, так себе. Что поделаешь, если в этой семейке принято собираться вместе, только когда кого-то из нас закапывают в землю? Фуу как всегда не стеснялся грубых выражений, но Ино только весело цокнула, крепко обняла брата и подставила щеку для поцелуя. – Береги себя. – И ты, Фуу. – А теперь я пойду домой отсыпаться, – сказала подруга, как только её кузен с сослуживцами скрылись из виду. – Завтра меня инициируют, я хочу хорошо выглядеть на памятных фотографиях. – Не слишком ли рано, Ино? Выжди хотя бы неделю. – Завтра — и точка, – она стукнула кулаком по раскрытой ладони. – В храме Ямата Идзанами. Ни дня не смогу ждать больше. У меня чувство, что если очень скоро моё имя не выбьют на этом дурацком камне, то они могут у меня его отнять. Камень, не сразу сообразил Шикамару. Один из трех древних каменных обелисков, на которых высекают имена лидеров клана Яманака с момента его основания. А они, стало быть, — это дрянная родня Ино. Шиноби знал о них не так много, но всё же пришел к выводу, что страхи подруги не беспочвенны. – А я так за весь день ни разу не заплакала, – объявила девушка, когда он пошел провожать её до дома. Шикамару достал из куртки сигарету, закурил. – Может, сейчас самое время? Ино усмехнулась, тряхнув головой. – Ну нет. Слишком устала для этого. Ни у меня, ни у Сатоко больше никаких сил не осталось, даже чтобы реветь. Кто-то из родни за столом возмущался: «Ах, бедный Иноичи помер, а его бессердечные жена и дочь даже плакать о нем не стали. Вот бы поревели для приличия!» — и я бодрюсь, назло не плачу. Можно, конечно, притвориться — сложного мало, но назло решила, что ни слезинки не пророню. Пусть бранят почем свет стоит. Мне уже все равно. Завтра я стану человеком, от которого зависит их жизнь, и я хочу показать, что со мной отныне надо считаться. Шикамару не нашелся, что ответить. Сильно ли изменилась его собственная жизнь с тех пор, как он стал лидером дома Нара? Не очень. Но Нара никогда не знали козней и интриг, которые были привычны для Яманак, и теперь, когда Шикамару об этом думал, ему становилось по-настоящему страшно за Ино. – Вот ты знаешь, папа умер... – подруга прервалась на полуслове и какое-то время вслушивалась в эти слова. До сих пор ей было очень сложно смириться с тем, что это правда. – Папа умер, а мне будто легче стало. Честное слово. Ты не подумай, просто… все ведь давно знали, что это скоро произойдет. И смотреть, как он мучается каждый день, а ты ничего сделать не можешь — это… это пытка, Шикамару. Он много дней кряду просто лежал с открытыми глазами, а теперь… он не умирал. Он просто глубоко заснул. Они дошли. Небо над их головами было невероятно ярким, кроваво-красным, каким оно бывает только в середине лета. Шикамару уперся взглядом в дверные колокольчики при входе в дом. На цветном металле закатное солнце оставляло ярко-желтые блики. Неожиданно шиноби почувствовал, как слезы подступили к глазам. Он вдруг вспомнил, сколько важных людей потерял за последние годы. Сенсей, отец, друг Неджи. Темари, в конце концов. Теперь еще и Иноичи. Все они высквозили из его жизни, как будто так и было задумано с самого начала. «Дзинь-дзинь», — вспомнил он звон этих колокольчиков. Этот звук доносился из глубины памяти, где навсегда осталось всё то, что он так любил. Но и этот звон скоро исчезнет. Как исчезло всё остальное, о чем говорила Ино. В ту минуту, глядя на алеющий металл этих жалких колокольчиков, он впервые за долгое время ощутил на своих щеках мокрую дорожку. Зря он считал себя взрослым, зря. Сейчас он был таким же маленьким и слабым, как много лет назад — мальчишкой, оставшимся без старших. Очередная слеза покатилась по щеке к шее и, остывая, исчезла под рубашкой, легонько щекоча огрубевшую кожу. Это напоминание, вдруг подумал Шикамару. Напоминание о том, что он всё ещё жив. Ино глядела на него внимательно и строго, затем тяжело вздохнула, подошла ближе и притянула его голову к своему плечу. У нее нет сил плакать, зато у него они были. Он жив и полон сил сделать что угодно. Шикамару обхватил Ино за плечи, прижал к себе и, преклонив голову, продолжал ронять слезы на голые ключицы подруги, пока солнце окончательно не скрылось за горами.

***

Когда Ино ушла, Шикамару устало поплелся к особняку Акимичи. Ему не очень хотелось возвращаться туда, но он обещал Чоджи помочь привести дом в порядок после ухода гостей. Над Конохой сгущались сумерки. Шикамару прибавил шагу, решив, что чем раньше он закончит с уборкой, тем скорее сможет вернуться к себе и смыть этот долгий день.       – Выпьешь с нами? – спросила мать, едва он шагнул во двор. Чоза сидел за столом с вдовами умерших товарищей, пока его собственная супруга суетливо вертелась рядом, убирая посуду. Все трое уже успели изрядно набраться, но сидели с каменными лицами и говорили тихо.       – Извините, откажусь. Ёшино одарила его строгим материнским взглядом. Тяжело вздохнув, Шикамару присел на край скамьи и осушил протянутую Чозой пиалу саке.       – Что теперь с ней будет… – прошептала Сатоко, уронив лицо в ладони. Ёшино прочистила горло и обняла старую подругу за плечи.       – Всё будет хорошо.       – Да, всё будет хорошо! – как-то слишком бодро подхватил старший Акимичи. – Это же Ино. Не забывай, чья она дочь и чья внучка. Сатоко надрывно всхлипнула.       – От этого только хуже. Яманаки, они… – Она прервалась на полуслове. Ёшино и Чоза опрокинули еще по пиале.       – Всё будет хорошо, – уже настойчивее повторил глава Акимичи. Шикамару вздрогнул — слишком уж знакомой показалась ему эта слепая, упрямая интонация.       – Если будет нужно, Чоджи и Шикамару помогут. Здоровые лбы, должна же быть от них какая-то польза… Сатоко подняла глаза на Шикамару и какое-то время серьезно вглядывалась в его лицо. Затем отвернулась, подцепила палочками кусочек маринованного имбиря и отправила в рот.       – Чоджи и Шикамару — мужчины. У них скоро появятся свои семьи, свои заботы. Куда им до Ино…       – Знаете, – наконец подал голос Шикамару, – мне кажется, вы не должны так говорить о ней. Да, Ино сейчас в непростом положении, но она вовсе не беспомощная. «Даже если это и правда, вы не должны так думать», — закончил он про себя. – В конечном итоге, она лидер Яманака.       – Первая женщина-лидер Яманака! – воскликнул Чоза.       – У меня до сих пор не укладывается в голове, как её семейка позволила этому случиться, – сказала Ёшино, вытирая губы салфеткой. – Хвала Ками, завещание Иноичи — не простая бумажка, как бы этим ублюдкам ни хотелось ею подтереться. Чоза согласно закивал. Сатоко снова обхватила лицо руками и закрыла глаза.       – Сегодня, когда зачитывали волю покойного, я всё ждал, что они выкинут что-нибудь подобное. Станут орать, что Иноичи был не в себе или вроде того.       – Всё настолько серьезно, Чоза-сан? – спросил Шикамару. Старший Акимичи пожал плечами.       – Как знать. Одно скажу — в клане Яманака довольных кандидатурой Ино нет. Они все хотели бы видеть главой Фуу. Видимо, забыли, как совсем недавно поливали его вместе с матерью грязью.       – Лучше бы и вправду он стал лидером… – прошептала Сатоко.       – Прекратите! – одернул её Шикамару. – А что, он и правда неплохая кандидатура, – вставил Чоза. – Сильный, здоровый мужчина, член Корня, герой войны. Человек, которого в деревне знают и боятся, не чета девчонке, что полжизни провела за прилавком цветочного. Только вот Фуу — Яманака с большой натяжкой. Он родился вне брака, а на незаконнорожденных законы клана не распространяются. Тем более доказать, что его отец именно Яманака Инори, а не кто-либо еще, было сложно. Официально частью клана он стал только в четырнадцать лет, и то по большой милости Иноичи. До сих пор он оставался в семье чужаком. Даже если бы на него и свалилось бремя власти, не думаю, что его бы это сильно заинтересовало.       – Тогда почему они так держатся за идею сделать его лидером?       – Я думаю, это зависть. Когда Иноичи возглавил клан, Яманаки почти нищенствовали. Никто не хотел с ними связываться, считали их бесполезными. С созданием трио Ино-Шика-Чо всё изменилось. Каждый из этих шакалов, что теперь точат зуб на Ино, всю жизнь зависел от Иноичи. Вот они и не упустят возможности задвинуть его обожаемую дочь куда подальше.       – Но завтра её инициируют, – тихо произнес Шикамару.       – Точно, – отозвался Чоза. – Завтра всё изменится.