Gutters

https://www.fanfiction.net/s/6122026/17/Gutters Они не разговаривают. Польша сосредоточенно правит лодкой, режущей накатывающие волны. Он ведет её вокруг иззубренных обломков, а Питер в это время пытается вспомнить, как дышать. Мальчик знает, что находится в лодке. Он ощущает дерево, стиснутое им в руках, и чувствует запах плесени, собравшейся под маленькими сидениями, но кажется, будто бы он парит над маленьким судном. Питер не чувствует ног. И рук. И головы, если уж на то пошло. Все чувства утеряны, отделены от него, и единственное, что Питер осознает, это факт, что он находится посреди океана, а Дании здесь нет. Силенд с Польшей, с саркастичным незнакомцем, в чьих глазах подозрение, а в чертах лица напряжение; это не тот теплый образ, полный ободрения и различных историй, в которых Питер находил успокоение на протяжении последних нескольких месяцев. Он с Польшей. Он не с Данией. Дания на суше. Один. Питер даже не уверен, сколько времени они уже плывут, но знает, что его рыдания так ни разу и не стихли. У него болят глаза, уставшие от стольких слёз, но каким-то непостижимым образом они просто продолжают накатывать мокрыми горячими волнами, от которых трясутся плечи и болит живот. Мальчик не смотрит ни на воду, ни на Польшу: лишь прижимает к груди рюкзак и, всхлипывая, зарывается лицом в грубую ткань, всё ещё пахнущую как шинель на спине Дании. Он не хочет прикасаться к винтовке или маске, висящей на шее. Они не его. Они Дании. Рюкзак же принадлежит им обоим, и Питер цепляется за него, словно это последняя связь, которая действительно существует. Проходят часы (или, возможно, только минуты, Питер не знает), прежде чем Польша наконец с ним заговаривает — когда вода становится достаточно спокойной, чтобы лодка плыла вперед без присмотра, трясущегося предплечья мальчика неловко касается рука. — Эм, — пауза. Поляк выглядит неуверенно. — Ты же не ранен, нет? Питер, кажется, забыл, как превращать мысли в слова. Он пытается сформулировать ответ, простое «нет», но оно не проходит через вихри холода в его животе и теряется где-то между болезненным глухим стуком сердца и дыханием, которое мальчик никак не восстановит. Ну и ладно, думает он. Ему нечего сказать Феликсу. По крайней мере ничего хорошего. Польша вздыхает и возвращает руку на мотор. Ещё одна долгая натянутая пауза, прерываемая лишь приглушенными рыданиями Питера, накрывает лодку и так и висит над ней. — Мне жаль, — говорит мужчина наконец. – Ну, знаешь… о Дании. Питер не желает этого слышать. — Вы, ребята, близко общались? Он даже не пытается. Пауза. — Он был хорошим человеком. Питер так резко вскидывает голову, что очки соскальзывают по лицу. — Есть! — кричит он и крепче сжимает рюкзак. — Он и есть хороший человек, а не был! — и вновь клубок замораживающего напряжения в его животе рвется наружу, и Питер чувствует себя так, словно его сейчас опять стошнит. Пальцы Силенда чуть слабеют, достаточно, чтобы рюкзак начал сползать, и слёзы заливают щеки на солёном холоде океана. — Он обещал… — выдавливает мальчик. — Он сказал, что встретит нас там. Феликс издает задушенный звук и кивает. — Верно. Прости. — Это… — Питер шмыгает и крепко сжимает лямки рюкзака. — Это всё ты виноват. — Это не… — Да, ты! — Питер резко разворачивается, чтобы оказаться к поляку лицом. — Ты не сказал нам, что в лодке только два места, и ты просто бросил нас в торговой точке! Польша хмурится и поворачивается, вперив взгляд в поверхность воды. — Я не рассчитывал, что вы, ребятки, ввяжетесь в драку с тамошним народом, окей? — А что насчет лодки? Раз уж ты мог взять только одного из нас, тебе стоило хоть что-то об этом сказать! — Я лишь пытаюсь сводить концы с концами, хорошо? — огрызается Феликс. — Я думал, что один из вас переждет на берегу, а я просто сделаю две ходки или типа того. Ничто из случившегося не должно было произойти, — он срывает перчатки и трет лицо, сквозь пальцы слышен расстроенный стон. — Всё должно было быть хорошо. На это Питеру нечего ответить. У него было предостаточно подобных планов, хорошо продуманных лишь на бумаге. После ещё нескольких минут напряженного молчания Польша плотнее укутывается в куртку и вздыхает. — Ты ищешь Швецию и остальных, верно? Питер кивает. — Ну, тогда вряд ли они будут в Стокгольме. Знаешь, я не шутил, когда говорил, что там полный кошмар. Почти всё побережье под водой, так что в Стокгольме ты найдёшь по большей части лишь верхушки зданий и кучи плавающего в воде мусора. Питер крепко зажмуривается. — Так куда же мне надо? Ещё один долгий тяжелый вздох. — Есть несколько мест, где они могут быть, но на твоём месте я бы проверил Векшё. Сам я там пока не был, но слышал, что город всё ещё в хорошем состоянии и там, типа, огромная сеть бомбоубежищ прямо в центре. Плюс, пару месяцев назад приплывала лодка, которая высадила нескольких человек на окраине Кошалина, и те люди говорили, что команда поведет судно обратно именно туда, — Польша пожимает плечами. — Они шли под норвежским флагом, так что кто знает. У Питера сжимается желудок. — Я никогда там не был. — Я тоже, — мужчина поднимает палец. — Но если там и впрямь большое поселение, то найти его должно быть не трудно, верно? — Это да. — Агх, ну брось, пацан, это будет реально долгое плавание, если ты не пойдешь со мной на контакт. Питер хмуро на него смотрит. — Окей, слушай, ладно, что насчет такого, — Феликс тыкает большим пальцем себе за спину, — после того, как я тебя высажу, я вернусь и посмотрю, может, получится найти Данию, хорошо? Если найду, то подберу и привезу на то же место, где оставлю тебя. — Ч-что? — Это меньшее, что я могу сделать, или… ну, знаешь, неважно, — он проводит рукой по волосам и облокачивается о край лодки. — Но я не смогу остаться с ним после того, как привезу на место, понял? Даже если он ранен, мне всё равно надо вернуться к себе не позже третьего дня. Из Германии приходит группа торговцев, чтобы заключить со мной сделку, и я должен быть на месте, иначе у меня народ помрёт от голода, — он указывает на Питера пальцем и серьёзно на него смотрит. — Я привезу его туда же, куда и тебя. И всё. Остальное на тебе и на том, кого ты там найдешь. Мальчик кивает. — Можешь кое-что сделать? — тихо спрашивает он. — Что? — Если… если ты и вправду найдешь его, а он… — голос Силенда срывается и он зажмуривается. — Если он умер, можешь всё равно его привезти? Черты Польши смягчаются. — Конечно, — говорит он. — Даже если он мертв, я его тебе привезу, — он совсем немного сутулится, ставя подбородок на ладонь, и обращает взгляд на океан. — У всех должен быть шанс попрощаться, верно? Холод в желудке Питера наконец прорывается наружу, и мальчик снова начинает плакать.

***

Ночь наступает быстро. Питер спит, свернувшись на своём сидении. Мальчика удивляет, насколько легко у него получается задремать: всё вокруг него состоит из сырой древесины и острых углов, и если оставаться продолжительное время в одной позе, то спина начинает болеть. Но одеяла всё те же самые, и пахнут они влажной землей. Когда Питер прячется под ними, то того немногого тепла и защиты от холодного воздуха, которые они дают, достаточно, чтобы мальчик мог почти притвориться, что он укрывается ими не один. Он может притвориться, что колючая ткань у его подбородка на самом деле рукав Дании, а упирается он всё время в колено Дании, а не Польши. Это глупо. Питер понимает, что это лишь притворство, но тем не менее эти фантазии достаточно действенны, чтобы мальчик мог игнорировать взбаламученные ощущения в животе и позволить плеску океана о борт лодки убаюкать себя. Ему ничего не снится. И может быть это хорошо, поскольку Питер не знает, куда подсознание может завести его в эту ночь. Он мог бы оказаться в теплом бункере, играя с Данией и Америкой, в целости и сохранности, или мог бы замереть во времени, зависнув над лесом, и смотреть, как толпа разрывает на куски его дядю. Любой из этих вариантов лишь вызвал бы слёзы после того, как мальчик проснётся, поэтому он благодарен за пустую черноту, которую находит под веками, пока разум соскальзывает в сон. А может быть, это не сон. На протяжении нескольких часов Питер смутно осознает присутствие Польши где-то над собой. Мужчина, направляя лодку сквозь ночь, нескончаемой лентой тихо и устало бормочет слова, которые Силенд не может уловить и вполне разобрать, а карманный фонарик указывает на компас на носу судна. Питеру кажется, что он уже был в такой ситуации. Словно он уже слышал тот же самый монолог от точно такого же уставшего человека, держащего в своей руке драгоценную заколку, глубоко под землёй, тогда, в Германии. А, вот оно что. Она всё длится и длится — эта легкая бессознательность, и Питер теряет счет тому, сколько раз он неспешно выкарабкивался из сна назад в реальность, а затем вновь погружался обратно. Это напоминает ему состояние болезни. Он вспоминает, как несколько лет назад у него была такая большая температура, что он то и дело лишался сознания, в то время как Финляндия со Швецией волновались у его кровати. Дания тоже там был — если подумать, то сейчас Питер это припоминает. Датчанин пришёл чтобы прополоть сад в качестве возмещения ущерба за сломанный им в канун Нового Года сервант, и Питер помнит, что его руки из-за садовой работы были испачканы в зеленом. — Не люблю пользоваться перчатками, — говорил Дания. — Когда можешь взаправду коснуться грязи, ощущения лучше. Когда Бервальд сообщил о болезни Питера, датчанин настоял на том, чтобы остаться на ночь. Он знал, что и Швеции, и его «жене» на следующее утро надо работать, как знал и то, что середина ночи — лучшее время, чтобы маяться тошнотой. — Верь мне, — сказал он. — Я профи. Тогда Питер не был в этом уверен, но оказался слишком занят, блюя в два часа утра в красное ведерко, чтобы спрашивать об этом поподробнее. Мальчик был несчастным и горячим, у него всё болело и не получалось спать, поэтому Дания подтащил к кровати стул и составлял Питеру компанию до утра, переводя шведские телевизионные передачи глупыми голосами и читая толстую переплетенную в кожу книгу из коллекции Бервальда. Питер не может вспомнить истории, что читал ему Дания в ту ночь, как и те бессмысленные разговоры, что он вел, только то, что даже так поздно ночью, после стольких часов работы, на лице мужчины по-прежнему была неизменная улыбка, а под ногтями грязь. Как странно, думает Силенд, что он может вспомнить такие незначительные и мелкие детали, как сок травы, а не что-нибудь важное. А может быть, это и есть важные детали. Может, ему и надо помнить о таких вещах как улыбки, хромота или же запах одеял. Он уже не слишком уверен. Он ни в чём не уверен. Так или иначе, океан плещется о борт лодки, а Питер спит.

***

Он просыпается перед рассветом оттого, что Польша трясет его за плечо; фонарик светит мальчику в лицо. — Эй, просыпайся, мы почти на месте. Питер садится, у него всё затекло и болит. Одеяла опадают, собираясь вокруг коленей, ещё теплые оттого, что были обернуты вокруг него всю ночь. Солнце только начинает подниматься, и весь пейзаж представляет из себя темные оттенки серого. Ещё слишком мало света, так что парящий пепел не видно, но уже достаточно светло, чтобы разглядеть темные приближающиеся силуэты деревьев на не таком уж далеком горизонте. Всё выглядит гораздо более зловещим, чем должно было бы быть. До деревьев по-прежнему далеко, но тонкие и высокие, они напоминают Силенду заостренные железные ограды, которые, кажется, всегда стоят вокруг домов с привидениями. С привидениями. Фантастика. — Я собираюсь высадить тебя максимально далеко в глубь территории, но, чтобы попасть в Векшё, всё равно придется немного пройти, — Польша переключает мотор на более низкую скорость и лодка медленно плывет вперед. — У тебя же есть карта, да? Питер кивает. — Хорошо, дай-ка взглянуть. Я покажу куда идти. Питер неохотно протягивает ему хрупкий кусок сложенной бумаги. — Поосторожнее с ней, — говорит он и бережно кладет карту на вытянутую руку мужчины. — Она может развалиться. — Конечно, конечно, — он её разворачивает и раскладывает у себя на коленях, вытаскивая из кармана высохший маркер. — Окей, смотри, я оставлю тебя вот тут, прямо на окраине Веккельсонга, хорошо? — поляк небрежно ставит крестик, и Питер не может не обратить внимание, что он меньше, чем сделанные Данией. — У тебя есть компас? Мальчик кивает. — Хорошо, как только туда доберешься, отправишься на запад, пока не дойдешь до дороги вот тут, — он рисует линию к главному шоссе. — Дания говорит избегать больших дорог, — тихо произносит Питер. — Они опасны. Польша переводит взгляд на мальчика. — Так будет намного быстрее. — Знаю, но… — Силенд прикусывает губу. Феликс вздыхает. — Хорошо, послушай, я знаю, что это страшно, но тебе надо собраться с мужеством, ладно? Чем быстрее ты туда дойдешь и найдешь кого-нибудь, кто тебе поможет, тем быстрее ты со всем этим покончишь. Про психованных в Швеции, кроме как на севере, я никаких слухов не знаю, поэтому не думаю, что на дороге у тебя возникнут проблемы, — он постукивает по карте. — И это единственный путь, который мне известен. Если хочешь пойти по-другому, меня это тотально устроит, но тогда тебе надо самому соображать, как туда добираться. Питер сжимает кулаки и кивает. — Покажи мне. Взгляд Польши немного задерживается на нем. — Так-то лучше. Окей, а теперь слушай внимательно, потому как повторять всё тотально отстойно… И Питер слушает. Он всё свое внимание отдает карте, запоминая всё, что Польша ему говорит, пока проводит маркером по разным дорогам вверх, дальше и дальше почти идеально прямой линией. Он обводит Векшё завитушкой и протягивает карту обратно. — Если всё сложить, это будет примерно тридцать километров, плюс-минус. Ты, скорее всего, покроешь их к этому вечеру. Питер пристально смотрит на карту. — Думаешь? — Естественно, — пожимает он плечами. — Ты в довольно приличной форме. Дания хорошо о тебе заботился. Питер с трудом сглатывает и складывает карту картинкой внутрь, убирая её в передний карман рюкзака. – Ага. — На случай, если ты не успеешь туда дойти, у тебя же есть что-нибудь, чтобы разбить лагерь? Типа палатки или ещё что? Мальчик качает головой. — Нет. Но он показал мне, как устраиваться на ночлег без неё. Феликс улыбается и откидывается назад. — Видишь? Да ты тотально гораздо более подготовлен, чем сам считаешь. Это будет просто лёгкая прогулка. Пока Польша подводит лодку ближе к суше, Питер начинает убирать одеяла, аккуратно складывая их одно за другим и засовывая в рюкзак. При этом мальчик задаётся вопросом: может, Дания уже давно предполагал, что случится нечто подобное. Он научил Питера ориентироваться на местности и следить за безопасностью пути. Научил его делать убежище. Научил разыскивать полезные вещи. Научил стрелять. Вот только, к сожалению, он не научил Питера, как делать всё это в одиночку. Лодка равнодушно покачивается, зарывшись в дно на отмели; Польша спрыгивает в неглубокую воду и немного проходит вперед, ближе к земле. Когда Питер делает свои первые за более чем десять часов шаги, солнечный свет уже виден, но лишь едва, а воздух влажный и морозный. Мелкие камешки под его ногами хрустят и скрежещут друг об друга, и в совершенной неподвижности раннего утра мальчик слышит каждое движение с пугающей отчетливостью: от камней до звука, с каким пенящиеся волны их касаются, просачиваясь в густую мертвую траву и спутанные корни поваленных деревьев. Всё кажется нарочито преувеличенным, и Питер не знает, то ли это оттого, что он крайне напуган, то ли всего лишь из-за очень раннего времени. Один шаг. В ботинках у него вода. — Если я смогу его найти, то оставлю именно здесь, — произносит сзади Польша, всё ещё стоящий по колено в прибое. — Если через два дня его тут не будет, значит, я не смог его найти, хорошо? Два шага. Он кивает. — Я вернусь как только смогу. Следует короткая пауза, и Питер чувствует, как вода толкает его в задники обуви. — Если ты их не найдешь, тебе есть куда пойти? Силенд качает головой. — Нет, — он делает ещё один шаг и наблюдает за тем, как трава у его ботинок сгибается под натиском волны. — Если я не отыщу их здесь, то найду где подождать Ивана. Польша чешет в затылке и громко выдыхает. — Знаешь, ты реально наводишь тоску. Боже, — он роняет руку. — Если не сможешь их найти за неделю, то возвращайся сюда и подожди меня, окей? Ты можешь остаться со мной и моими людьми, а потом отправиться с Россией, когда он там появится. — Ты не отправишься с нами? Тот качает головой. — Я не могу вот так просто уехать, — он грустно улыбается. — У меня слишком много народу, который тотально рассчитывает на то, что я о них позабочусь. Ну, знаешь, старики и всё такое. Мы подождем следующей подлодки. Питер кивает. — Я слышал, как ты ночью разговаривал сам с собой, — говорит он после паузы. — И я просто хотел сказать, что он в порядке. Польша моргает. — А? — Литва. Он в порядке. Он со своими братьями где-то в Америке. Помогает там в поселениях. Феликс прижимает ко рту трясущуюся ладонь. — Ч-что? — Уверен, он будет счастлив узнать, что у тебя тоже всё хорошо. Польшу отшатывает немного вбок, и Питер слышит плеск воды о борт. — Т-ты серьёзно? Он в порядке? Силенд кивает. Следует долгая, не заполненная ничем тишина, после чего Польша начинает пробираться по воде, брызгая и громко барахтаясь на пути к Питеру, и хватает того за плечо, разворачивая к себе. — Вот, — с трудом выдавливает он и берет руку мальчика. — Возьми назад, — он сглатывает. — Верни её владельцу, хорошо? Питер опускает взгляд на золотую заколку в своей ладони, а затем снова смотрит на Феликса. — Хорошо. — Спасибо. — Пожалуйста. Ещё одна пауза, и Польша возвращается в лодку, берет весло и отталкивается от берега. — Удачи, — говорит он серьёзно. — Увидимся через неделю, скажешь свой ответ. — Через два дня, — поправляет его Питер. Феликс закатывает глаза. — Через два дня я привезу сюда Данию. Я не могу задерживаться, помнишь? — Верно. Мотор оживает и рокочет, Польша машет мальчику: — Увидимся. Питер машет в ответ примерно с тем же энтузиазмом, какой он как-то демонстрировал в поедании спаржи, и снова опускает руку вдоль тела, наблюдая, как лодка Польши становится меньше и меньше, а море всё продолжает омывать его ботинки, таща за собой, словно хочет утянуть мальчика. Долгое время он просто ждет: смотрит до тех пор, пока единственным, что он видит, не становится лишь вода и пустой горизонт, а лодка уже давным-давно пропала из виду. Только когда слабый гул мотора пропадает, Питер наконец поворачивается, чтобы посмотреть на затопленный лес позади себя. Волны накатывают вперед. И назад. Он делает шаг, и ботинки плюхают. Ветки трещат, а камни кувыркаются по корням — слабые звуки попадают в легкий бриз раннего утра и уносятся прочь над головой Питера. Ещё один шаг. Он трет глаза и натягивает очки. Нет у него времени на слёзы. У него два дня на то, чтобы уйти отсюда и вернуться, и мальчик знает, что Дания никогда ему не спустит с рук, если он этого не сделает. «Ну давай же, слоупок!» — вот что сказал бы датчанин. И ткнул бы локтем Питеру в плечо, делая ставку, что сможет добраться туда быстрее. Три шага. Его ноги касаются сухой земли.

***

Поиски шоссе отнимают у него совсем немного времени. Питеру приходится прокладывать путь через поваленные деревья по рыхлой почве, в которой остаются наполненные водой отпечатки его ботинок. Тем не менее, не проходит и двадцати минут, как он забирается на невысокий холм и натыкается на широкую полосу асфальта, что должна в конце концов привести его в город. Несколько минут мальчик стоит на потрескавшемся краю черного покрытия, просто покачиваясь туда-сюда на кромке между асфальтом и щебнем обочины, чувствуя, как она давит на подъем стопы, пока Питер осматривает пустынное пространство усыпанных пеплом машин в поисках каких-либо признаков движения или оставшихся следов. Он прекрасно понимает, что внутри брошенных автомобилей всё равно вполне могут прятаться люди, может быть, согнувшись под сидениями, но начинает осторожно идти по самому-самому краю дороги. Его взгляд скачет по ручкам дверей и окнам каждой машины, мимо которой он проходит, и то, что следов в пыли или свежих осколков стекла на земле не обнаруживается — приносит облегчение. Это вовсе не означает, что он в безопасности, но, по крайней мере, показывает, что за последние несколько часов здесь никто не проходил. Он идёт сжимая винтовку обеими руками, помня о положении пальца у курка. Дания говорил держать его на спусковой скобе: Питер так и поступает, но всё же приводит ложе винтовки поближе к плечу. Мальчик волнуется и нервничает, и даже не пытается это отрицать. Ему хочется прижать палец к курку и держать винтовку нацеленной прямо перед собой при каждом совершаемом им шаге. Но паника не приведет ни к чему хорошему. Паника лишь вымотает, а это, в свою очередь, замедлит реакцию. Он не может позволить себе ни того, ни другого. Ему надо двигаться быстро и удерживать приемлемую скорость, чтобы и торопиться, и не наделать при этом ошибок. Два дня. У него есть два дня. Если смотреть на вещи реально, времени даже больше, но Питер не хочет рисковать, оставляя Данию на берегу одного, особенно если тот ранен или даже хуже. Силенд размышляет об этом, пока идёт: что он будет делать, окажись Дания мертвым. Мальчик не знает, сможет ли выдержать, если по возвращении найдет его тело, покачивающееся в океанских волнах. Если Питер не сможет найти Бервальда и остальных, ему придется вытащить его и похоронить, и всё самому. Это если ещё будет что хоронить: он, может, и не найдёт ничего кроме морской пены и блестящей гальки, дожидающихся его прихода следующие сорок восемь часов. Хотя, это тоже будет неплохо. Мысль о Дании, превратившемся в морскую пену, определенно лучше, чем о том, что с ним могли сделать люди. Текут часы; мальчик несколько раз останавливается свериться с картой и отметить пройденный путь точечками, чтобы иметь возможность отслеживать своё продвижение. Каждый раз, когда он задерживается на одном месте дольше, чем на несколько секунд, Питер обязательно прячется среди обломков. Ему ненавистно это признавать, но без Дании он идёт гораздо быстрее и, если получится продолжать в том же духе, дорога до Векшё не займет больше шести-семи часов. У Питера нет желания разбивать этой ночью лагерь, раз этого можно избежать. Если его расчет времени верен, то до места он дойдёт как раз тогда, когда Польша вернется к своей маленькой пристани, и при условии, что никто из них двоих не столкнется с какими-либо проблемами, к рассвету они оба вернутся к тому берегу. Хотя, когда он так думает, вечно что-нибудь плохое случается. Дорога стелется под ногами, и Питер, чтобы скрасить путь, разговаривает с воображаемым Данией. Это даже немного напоминает то время, когда они только вышли из Лейпцига, и долгая дорога была для датчанина слишком тяжела, чтобы разговаривать, поэтому мужчина просто молча слушал, а Питер пересказывал все те милые, наполовину забытые им истории. Мальчик пытается припомнить фразы и цитаты из сказок, которые, насколько он знает, нравятся Дании, но память всё так же его подводит, и как бы он ни старался, всё, что приходит на ум, это горько-сладкий конец морской пены и «бултых», который раздается, когда Большой Клаус тонет на дне реки. — В твоих сказках всегда такой плохой конец, — бормочет мальчик. — А как же «жили они долго и счастливо»? Возможно, так не бывает. «Я переделаю все окончания твоих сказок». Так он и поступает. Питер перевирает их, чтобы в конце возвращалась прекрасная истинная любовь, и последние предложения не включали в себя никаких вариаций слова «смерть». Спустя некоторое время истории начинают смешиваться, и Питер теряет нить повествования, забывая, что же за сказку он пытается рассказать: все персонажи вдруг начинают отражать мужчину и мальчика вместо русалок и Китайского императора, а сюжеты переплетаются до тех пор, пока герои просто-напросто не теряются в Стране Чудес, откуда потом ищут дорогу домой, чтобы вернуться в целости и сохранности. Ещё через некоторое время все сказки сплавляются в отдельного персонажа, одного-единственного: испуганного мальчика, не имеющего ничего кроме крохотного сокровища и слишком бурного воображения. Мальчик. Страна. Алиса. — Начни с начала и продолжай, пока не дойдешь до конца, — шепчет он, глядя на карту. Позади него раздается щелчок, и что-то твердое прижимается к затылку. — Тогда остановись. От ровного голоса позади себя Питер замирает и рефлекторно сжимает винтовку. Как кто-то смог подкрасться к нему сзади? Он ведь был так осторожен: хорошо прятался и внимательно прислушивался. — Ты как Алиса в Стране Чудес? Питер сглатывает и кивает, чувствуя сквозь капюшон ветровки вес прижимающегося к шее оружия. — В-вы можете забрать всё, что у меня есть. Его предложение полностью игнорируют. — Мне всегда нравилась эта книжка. Всё время читал её своим детям, — дуло пистолета чуть сдвигается. — Сколько тебе лет? — Двенадцать. — Это мало. Что ты здесь делаешь один? Питер часто моргает, пытаясь прогнать из глаз слёзы. Он был так близко. — Пожалуйста… — шепчет он. — Пожалуйста, берите всё, что захотите, только отпустите меня… Мужчина позади него посмеивается. — Ну, давай же, это простой вопрос. Что ты здесь делаешь один? — Векшё, — он задерживает дыхание, когда пистолет снова сдвигается. — Векшё! Я иду в Векшё, чтобы найти родителей! — С тобой ещё кто-нибудь есть? Питер крепко зажмуривается. — Нет. — Хорошо. Почему бы тебе не положить винтовку? Это последнее, чего хочет Силенд, но он подчиняется, бросая её на землю и держа руки перед собой. Сзади, по-прежнему оставаясь вне поля зрения мальчика, незнакомец отпинывает винтовку и ненадолго замолкает. — Ещё оружие есть? Питер качает головой. — Уверен? Кивает. Следует ещё одна пауза, после чего мужчина громко свистит. Мгновением позже из леса раздаются приближающиеся тихие шаги, и Питер начинает паниковать. Люди подходят со всех сторон, группа по крайней мере из десяти человек — мужчин и женщин. Они все с головы до ног укутаны в плотную шерстяную одежду, а на лицах у них почти такие же респираторные маски, как и у Питера. Они окружают мальчика; хрупкая женщина выходит вперед, чтобы поднять винтовку, и вешает её себе на плечо рядом со своей собственной. Некоторое время они просто смотрят, как дрожит Питер. — Пожалуйста, — всхлипывает он. — Пожалуйста, я просто пытаюсь найти родителей. — Почему ты считаешь, что они в Векшё? — спрашивает голос позади него. — Они там живут? Он качает головой. — Б-был один человек в Польше, который сказал, что спасательная лодка ходит в Векшё. Они, возможно, помогли… — Лодка? Какая лодка? — Я не знаю. Мужчина подталкивает его. — Давай, тебе стоит быть поточнее, если хочешь попасть в город. — Я не знаю! — кричит он. — Она… он сказал, она остановилась в Кошалине и была под норвежским флагом, это всё, что я знаю! Мужчина задумчиво мычит. — Тогда, видимо, это маршрут Нильса. Питер вскидывает голову. — Что? Нильс? — он пытается обернуться, но мужчина снова пихает его пистолетом в голову. — Не дёргайся так резво. Знаешь Нильса? — Моего дядю зовут Нильс. — И почему ты думаешь, что это тот самый Нильс? — Он норвежец… — У нас много норвежцев в Векшё, — он немного отводит оружие, так что Питер может выпрямиться. — Как выглядит твой дядя? Питеру хочется побиться головой об стену. Это всё тянется так долго, что у него возникает ощущение, будто ноги откажут в любой момент — так сильно они трясутся. — Он довольно невысокий, — начинает мальчик. — Эм… он… он редко улыбается и у него есть небольшая прядка, которая всегда торчит. — А чем твой Нильс любит заниматься? — Он много рыбачил. — А ещё? Питер сжимает кулаки и тихо хнычет. — Я не знаю… не знаю, какие у него ещё были увлечения, кроме как ворчать на моего другого дядю. — Ворчание как увлечение? — Типа того. Мужчина щелкает языком. — И на кого же он ворчит? — На моего дядю Матиаса. Дуло пистолета внезапно исчезает, и мужчина громко смеется. — Что ж, это абсолютно точно тот самый Нильс, — он хлопает Питера по плечу и разворачивает мальчика к себе. — Не знаю насчет твоих родителей, но Нильс в Векшё со своим братом. Они работают на нашем самом длинном спасательном маршруте. Питер таращится на человека широко открытыми глазами. Он высокий, а голова у него полностью закрыта плотным резиновым противогазом, в руке же по-прежнему зажат массивный пистолет. Глядя на этого мужчину, Питер ощущает себя очень-очень маленьким. — Пойдём с нами, — говорит тот, заворачивая мальчика в сторону остальных. — Мы возьмем тебя в Векшё. Он им не доверяет. Ни капельки. Этот человек всего лишь несколько секунд назад прижимал к его голове пистолет, и Силенд не намерен позволять ему куда-либо себя вести. — П-подождите! Перестаньте! — он пытается вывернуться из хватки незнакомца. — Я сам туда дойду! — Ты неправильно шел, — он пихает мальчика обратно на дорогу, а его ботинки хрустят по асфальту при каждом шаге. — Мы доведем тебя туда быстрее. — Я не хочу идти с вами! Выбора ему не предоставляют.

***

Обугленные деревья, стоящие вдоль улиц Векшё как на кладбище, едва видны. Несмотря на то, сколь осторожно ступает Питер, кажется, будто звуки его шагов отражаются эхом от пропитанных влагой стен зданий, застревают в облупившейся краске и исчезают в холодном тумане, настолько плотно укрывающем город, что мальчик с трудом отличает его от медленно парящего пепла. Здесь холодно. Холоднее чем в Мюнхене или Лейпциге, да и в Польше, насколько помнит Питер, везде было теплее. У него стучат зубы; пот у него на спине быстро остыл из-за резкой смены темпа и температуры воздуха, и он пытается поплотнее натянуть куртку. Пока Силенд идет между мужчиной в противогазе и женщиной с его винтовкой, рукам мальчика как-то пусто и беспокойно. Всё кажется таким пустынным. Есть и машины и разрушенные здания — так же, как и в других городах, что видел Питер, но здесь всего этого гораздо меньше. Он насчитал лишь около дюжины автомобилей, припаркованных на улице, каждый из которых, по-видимому, так или иначе вплавлен в асфальт, превратившись таким образом в стационарное городское украшение. — Мы пытались наводить порядок, — поясняет женщина, заметив, как Питер смотрит на сточные канавы. — Нам не хотелось, чтобы первым, что видят прибывшие сюда беженцы, были кости или старые машины. Мальчик медленно кивает. — Сюда приходит много людей? — В последнее время меньше, — пожимает она плечами. — Топливо для лодок кончается, так что мы реже выходим на маршрут. — А кто вы конкретно? Она смеется из-под маски и обводит руками всё пространство перед ними. — Мы здесь живем, — говорит она. — Сейчас это самый южный район Швеции, где можно нормально жить, и поскольку море так близко, то город подходит для того, чтобы привозить людей на лодках, — женщина опускает взгляд на Питера. — Ты же из Польши прибыл, верно? У тебя есть лодка? Он качает головой. — Меня подвезли. — А, ну, в любом случае ты наверняка видел, сколько сейчас всего под водой. Когда океан начал наступать на сушу, люди снялись с мест и Векшё стал городом, где осели все раненные. Нас тут отовсюду понемногу набралось. Питер некоторое время молчит. — Кто-нибудь из Дании есть? — Несколько. Он немного расслабляется. — Хорошо. — Почему? — Просто интересно. Они останавливаются у высокого здания недалеко от дороги. Дверь бункера расположена на поверхности земли и похожа на ту, что была у Нидерландов, только она совсем не замаскирована, наоборот, окрашена в ярко-желтый, который сильно выделяется на пыльной земле. Мужчина в противогазе садится на корточки и несколько раз ударяет по крышке кулаком. После недолгого приглушенного шуршания раздается высокий щелчок и замок отпирается. Люк открывает бледный мальчик примерно возраста Питера и улыбается женщине. — С возвращением, мам, — говорит он. Она снимает маску, и Питер видит, как длинные светлые волосы спадают по её плечам. Женщина наклоняется и загоняет мальчишку обратно вниз по лестнице, после чего залезает внутрь, махнув Питеру следовать за ней в эту темную трубу. Силенд особой уверенности не испытывает. Он не знает, что там внизу. — Ты хочешь увидеть своего дядю или нет? — протягивает мужчина. — Да, но… — Ты нам не веришь, — заканчивает за ним женщина. — Это можно понять. В обычных обстоятельствах я бы сказала тебе подождать здесь, но никому не позволено покидать бункер после наступления сумерек. — Тогда почему вы всё ещё снаружи? — Мы охрана периметра. Мы здесь всю ночь. — О. Она вздыхает и облокачивается о край трубы. — Вот, — говорит она и кладет винтовку у его ног, — как знак добрых намерений. Мы доверяем тебе и позволяем спуститься вниз с ней, а в обмен ты доверяешь нам. Договорились? Идея по-прежнему не слишком заманчива, но уже лучше. Питер наклоняется и подбирает винтовку и, нервно подскочив к лестнице, ждет, пока женщина скроется из виду. Он кидает быстрый взгляд обратно на мужчину в противогазе, чтобы убедиться, что тот не сдвинулся с места, и перебрасывает ноги через край. Сделав глубокий медленный вдох, мальчик скользит, пока ботинки не касаются прочной металлической ступеньки. Он перебрасывает ремень винтовки через плечо, разворачивается и, волнуясь, начинает спуск на самое дно, где его ожидает слабое свечение фонарей, которое создает движущиеся тени у него под ногами. Питер слышит голоса: полная мешанина языков, и люди там явно просто разговаривают. Некоторые даже смеются. Дети там тоже есть, маленькие дети, исходя из того, что он слышит. Ботинки Силенда глухо стучат по бетонному полу, когда он спрыгивает, пропустив несколько последних ступенек. Разговоры и смех замолкают, сменившись напряженной тишиной, заполненной лишь звуком расставляемой по столам посуды. Питер сглатывает и оборачивается. Это огромный бункер, как минимум в два раза больше того, что был в Мюнхене, а люди рассредоточены по всему помещению: некоторые на койках, стоящих у стен, или в гамаках, другие сидят за карточными столами в центре, ужиная или играя в игры. Пространство тускло освещено свечами и фонариками, свисающими с низкого потолка, но даже несмотря на темноту, мальчик понимает, что абсолютно каждый присутствующий смотрит на него. Он прочищает горло и поднимает очки на лоб, мгновением позже стягивая маску вниз. — Здравствуйте… — говорит он. Но стоит ему начать, как сразу же раздается целый всплеск различных звуков. Осколки стекла звенят по полу. Стул скрежещет и переворачивает стол — пластмассовый удар тонет в стремительном топоте ботинок. И последнее, что видит Питер прежде, чем быть сбитым с ног, это треснувшие очки и пара ошеломленных голубых глаз. Винтовка грохочет по полу, а воздух покидает мальчика одним громким задушенным всхлипом, затерявшемся в затхлой ткани шерстяного пальто. — Папа!