Gutters

https://www.fanfiction.net/s/6122026/16/Gutters Это конец, думает Питер. Они уже так далеко забрались. Прошли через всю Германию в Польшу, преодолели столько трудностей, и такой конец. Их преследовали, они голодали, их брали в плен, а умрут они вот так. Столько невероятных усилий, а головы им снесут на грязном туалетном полу в стране, в которой Питер прежде даже не бывал. Разнесут на кусочки из чересчур чистого дробовика, лежащего в слишком чистых руках. Руках с облупившимся розовым лаком на ногтях и в кожаных перчатках без пальцев. Перчатки кажутся хорошими. Дорогие, наверное. Они грязные, но по необъяснимой причине Питер в объявшем его от страха ступоре может разглядеть на их поверхности каждую точечку, и он удивляется – отчего так. Силенд не хочет смотреть на эти руки, но не может пошевелиться, он так напуган. Руки, розовое, перчатки. Дробовик. Дробовик, смотрящий ему в лицо. Мелькнувшее движение, и Дания, что-то крича, оказывается между мальчиком и оружием, пока напавший смеется. Но Питер не слышит ни слова. У него ощущение, словно уши забиты ватой, и слова разговора просто приглушенный искаженный шум более высоких и низких модуляций пронзительного хихиканья. Хихиканья. Они умрут под звуки чьего-то смеха. Это кажется совсем нечестным. Не тогда, когда они расположены таким образом, что Дания примет первый удар на себя и забрызгает Питера кусочками себя до того, как следующий выстрел попадет прямо в Питера. Может, пройдет сквозь него. А может нет. Раздается другой звук, но мальчик не узнает его. Такой хриплый неестественный шум, почти как огромный вздох. Он звучит как плач. Кто здесь плачет? На Данию не похоже – он тогда был тише. И для этого розового незнакомца в перчатках плакать глупо, так что это, должно быть, исходит от него самого. А. Он плачет. Мгновением позже следует плавное изменение положения тела, всё качается и ничего не видно, и Питер лишь плачет сильнее. Он не видит и не может двигаться, и всё тёмное и о, Боже, он мертв. Он точно умер. Он мертв, Дания мертв: они мертвы и осталось только она – эта непроглядная темень, тёплое, покачивающееся небытие. – Питер… Мертвы, мертвы, мертвы. Все мертвы. – Питер. Он точно умер. Он точно умер, потому что явно не дышит. – Питер! Нечто сжимается вокруг его лица, и мальчика выдергивает назад, обратно, прямиком в тусклое освещение туалета, и Силенд понимает – руки, вот что удерживает его голову на месте, заставляя поднять взгляд и сфокусировать его на грязной копне светлых волос и паре крайне серьезных глаз. Дания. Он лежит у Дании на коленях, вцепившись в перед шинели, и не помнит, как тут очутился. – Питер, дыши. Пальцы Дании пробегают по волосам мальчика, и тот вдыхает. Воздух обжигает. – Да, вот так. Всё хорошо, с тобой всё хорошо. Нет, нет, не хорошо, но грудь вздымается ещё со слишком большим трудом, чтобы сказать об этом мужчине. Питер чувствует, как под ним перемещаются ноги Дании, и тот опускает мальчика ниже, чтобы прислонить к своему плечу. Голова Силенда ложится на большой свёрток, сделанный из его куртки, и он вновь оказывается в темноте, как до этого, когда вокруг него смыкаются руки, а к макушке прижимается щека. Сквозь звон в ушах мальчика пробивается непонятный шепот, и осторожные медленные движения покачивают его туда-сюда. – Я с тобой. Ш-ш-ш, всё хорошо, я с тобой. Глаза Питера жжет, и он задается вопросом, открыты они или нет. Он чувствует, как вокруг него напрягаются руки Дании, и снова раздаётся тот неуместный смех, отражающийся эхом от грязных сырых стен туалета и скачущий у него в голове, зацикленный, словно песня, которую радио никак не прекратит проигрывать. Питер отчаянно хочет отстраниться. Все его инстинкты твердят ему бежать, но Дания держит слишком крепко, чтобы удалось вырваться, и мальчику приходится просто ждать и сидеть в этом помещении, заполненном хриплым хихиканьем. Снова раздаётся неясный звук, и Дания вскидывает голову. – Феликс, какого хрена? Ещё один взрыв смеха, и мозг Питера отключается.

***

Он приходит в себя от легких похлопываний по щекам. Прямо над ним нависает обеспокоенное лицо Дании, маска мужчины висит на шее, а зубы сильно сжимают нижнюю губу. Силенд моргает один раз. Два. Три раза, и Дания садится, выпрямляясь, и трет лицо рукой, после чего наклоняется и подхватывает мальчика, подтаскивая его повыше и прислоняя к своей груди. Датчанин делает это молча, пока Питер пытается собраться с мыслями. Неугомонная, вырывающаяся вперед часть мальчика хочет спросить живы ли они ещё, и этому порыву тяжело противиться, но Силенд понимает, что раз они по-прежнему находятся в этом маленьком сером туалете, то это явно не лучший мир, а значит, Питеру всё-таки надо дышать, хоть чуть-чуть. Он стискивает шинель на груди датчанина и нервно сглатывает. – Что случилось? – скрипит он. Это глупейший из вопросов, Питер это понимает, но выражение лица Дании подсказывает, что если мальчик в ближайшее время что-нибудь не произнесет, датчанина может разорвать на миллион осколков. – Ты упал в обморок. Руки Дании легко проводят по щеке Силенда, и спустя мгновение тот понимает, что на мужчине нет перчаток. – Правда? – Да, – Дания подтаскивает его немного выше. – Но тут я тебя не виню. Я сам чуть не обоссался. – У нас всё в порядке? – Да, – он наклоняется, и Питер чувствует, как мужчина медленно выдыхает ему в волосы. – У нас всё хорошо. Силенд возится, пытаясь сесть самостоятельно. У него кружится голова. – Кто это был? На лице Дании мелькает раздражение. – Именно тот, кого мы искали. – Польша? – Мгм, – мужчина засовывает норовистую прядь Питеру за ухо. – Я сказал ему подождать снаружи. Глаза Питера распахиваются. – Н-ну так, давай, тогда нам надо идти! – мальчик пытается изогнуться, чтобы подняться на ноги, но ещё прежде того, как он резко поджимает ноги для упора, стены кружатся и Питер падает назад прямо Дании в руки. – Полегче, полегче, – датчанин просовывает ему под колени руку и приподнимает мальчика. – Не вставай пока. А то затошнит. Питер сомневается, что смог бы блевануть, даже попытайся он это сделать. С тех пор, как он что-либо ел, прошло уже несколько дней – там просто не могло остаться ничего, что можно вытошнить. Дания заводит руку Питера себе за шею и осторожно направляется к двери, открывая её бедром. Из-за холода снаружи Силенду приходится прищуриться. Польша ждет их сразу у двери, прислонившись к сломанному знаку с маленькой синей стрелкой, которая указывает на небольшое здание туалета. – Вы довольно долго, – усмехается он. Дания сердито на него смотрит. – Да ты, между прочим, его чуть не до смерти испугал. Какого черта ты вообще всё это устроил? Польша пожимает плечами, и Питер удивляется, как он вообще смог найти время на то, чтобы по-прежнему красить ногти. – Вы, ребятки, тотально посягаете на мою территорию, – он поднимает взгляд, и есть в его улыбке определенная доля жестокого веселья. – Мне не нравится, когда народ просто так шляется ко мне. Особенно не вытерев ноги. Дания, проходя мимо, чуть отталкивает его плечом и опускается у стены, снова натягивая себе на лицо маску, в то время как Питер усаживается поудобнее. – А мне не нравится, когда всякая сумасшедшая сволота тыкает оружием в моего племянника, так что, думаю, мы в расчете. – Агх, вижу, ты не изменился. – Как и ты. Питер же просто продолжает попытки дышать. – Итак, – говорит Польша после паузы и отталкивается от знака. – Прикольно встретить вас тут, правда? Вы, ребятки, тотально плохо скрываетесь, между прочим. Я за вами следил, типа как, два дня. Дания пристально на него смотрит. – А мысли не мелькало, может, подойти поздороваться? Феликс фыркает. – Эй, не злись на меня. Да вы могли быть такими же психами, как и все остальные, кто шастал через мою границу. Я не собираюсь так просто приглашать вас, пока не знаю, что вы здесь делаете. Боже, – он скрещивает руки на груди. – И кстати да, что вы здесь делаете? Разве вы не должны быть, например… в Дании или типа того? – Ага, должен, но там меня нет, не так ли? Польша поджимает губы. – Агх, не раздражай. У меня ещё дела есть, – он небрежно машет рукой и начинает от них отворачиваться. – Удачи, ещё увидимся, бла-бла-бла. – Подожди!.. – Дания подается вперед, и Питер практически ощущает самодовольную улыбку, с которой Польша к ним оборачивается. – Да? – Мы… мы слышали, что кто-то выходит на лодке в Балтийское море. – И? – Это ты? – А кто спрашивает? Во вздохе Дании неприкрытое раздражение. – Я. Поляк пожимает плечами, закатывая глаза, и смотрит куда-то мимо них. – Может и я, – говорит он, по мнению Питера, несколько чересчур безразлично. – У меня вполне могла бы быть лодка, а ещё могла бы быть маленькая пристань, где я эту лодку держу. – Феликс, пожалуйста, мы немного торопимся. Есть у тебя лодка или нет? – Фу, знаешь, с тобой совсем неинтересно, – он упирает руки в бедра и с ухмылкой смотрит на них сверху вниз. – Да, есть у меня лодка. Она тотально потрясная и такая быстрая, что прямо летает. Ну, ладно, не настолько быстрая, но это абсолютно точно быстрее, чем пытаться идти на вёслах. Хотите прокатиться? Дания кивает. – Куда? – Швеция. Мальмё. Приподнятая бровь. – Ты тупой или чё? Мальмё тотально больше нет. – Что? – Ага, ага, – поляк крутит пальцем в воздухе. – Полностью под водой. Впрочем, если подумать, ты и сам весьма подзатонул. Дания стискивает зубы. – Я в курсе. – Грубо, как грубо, боже. Я просто отметил факт, – фыркает он. – В любом случае, в Швецию вы не хотите. Вся территория – раскаленный хаос. Если вы желаете где-то осесть, возвращайтесь в Германию и найдите бункер или что-то такое. – Мы не собираемся там оставаться, – тихо вклинивается Питер. – Мы просто хотим оглядеться и подождать, когда нас заберут Россия и Америка. – А? Россия? – Польша кривится. – Он ещё коптит небо? – У него есть подводная лодка. Он приплывёт сюда примерно через неделю и заберет людей в Соединенные Штаты, – Питер опускает взгляд и сжимает руки. – Мы просто пытаемся найти всех прежде, чем он сюда прибудет. Польша вздыхает и вновь прислоняется к знаку. – Лааадно, хорошо, – тянет он спустя мгновение. – Я могу отвезти вас в Стокгольм, – он указывает на них прежде, чем датчанин с мальчиком успевают слишком обрадоваться. – Но это обойдется не так дешево. Дания замирает. – Ещё раз? – Вы что, думаете я занимаюсь этим за бесплатно? Пауза. Польша разражается смехом. – Боже мой, вы же тотально психи, да? Вы знаете, как опасно нынче выходить на лодке? Океан сейчас тотально чудовищен, – его смех затихает, переходя в широкую усмешку. – Не могу же я получать нужные мне вещи просто из воздуха. Это нелегкий труд – сохранять всё в функционирующем состоянии, знаешь ли. Я собираюсь оставаться в наилучшей форме. – Ты серьёзно? – Дания смаргивает в неверии. – Даже если речь идет о нас, ты всё равно что-то хочешь взамен? – Эм, я нечётко сказал? Когда датчанин откидывает голову назад, к стене, раздается глухой звук удара. – Что ты хочешь, конкретно? Тот пожимает плечами. – Еда, вода, самое основное. Деньги, если у вас есть, – он закатывает глаза. – Почему-то люди по-прежнему весьма глупы и считают их типа чего-то стоящими, так что деньги на форпостах ещё принимают. Питер сглатывает. Его снова начинает тошнить. – У нас есть банка ананасов, – говорит он. – Это всё. Польша смотрит на него в упор. – Это мило, конечно, но вы должны предложить что-то получше. Может, будь у вас, типа, пять таких банок, мы б поговорили, а так нет. Дания тяжело вздыхает и садится. – Есть тут где-нибудь поблизости торговая точка, куда мы сможем сходить и попробовать что-нибудь найти? – Мне казалось, ты сказал, что у вас ничего нет? Как вы собираетесь обменять ничто на что-то? – У нас есть одеяла и чуток бензина. Польша обдумывает это немного и кивает. – Да, окей, с этим у вас может получиться достать что-нибудь подходящее мне, – он машет, показывая им встать. – Ладно, давайте, идите со мной. Примерно в трех километрах от того места, где у меня стоит лодка, есть торговая точка. Она типа дурацкая, крошечная совсем, но если вы не полные тупицы, то сможете найти что-нибудь нормальное. Дания поднимается на ноги, медленно помогает встать Питеру и, придерживая его под руку, ведет его назад к твердой земле. – Ты в порядке? Я могу понести, если хочешь. Питер качает головой. – Я в порядке. Мужчина кивает, берет Силенда за руку, крепко её сжимая, бросает взгляд на поляка и направляется в сторону дороги. – Это недалеко, верно? Если поспешим, сможем добраться до вечера. Польша за ними не идет. – Эм, что вы вообще делаете? Дания останавливается и оборачивается. – Отправляемся в путь? Феликс морщит нос и раздраженно качает головой. – Мой бог, вы, ребятки, тотально забавные. Я не собираюсь идти так далеко. – Тогда как мы, по твоему мнению, туда попадём? – Агх, для тех, кто в танке, вы видели мои дороги? – он вытаскивает руку из кармана и крутит на одном пальце кольцо с ключами. Дания роняет челюсть. – У тебя есть машина? – Пф, вы реально глухие, – Польша встряхивает головой и жестом показывает следовать за ним. – Я остановился на другой стороне дороги, идём. Питер обменивается смущенным взглядом с Данией, который лишь пожимает на это плечами и тащит мальчика вслед за мычащим песенку блондином.

***

Оказывается, что автомобиль Польши это небольшой белый грузовичок-пикап с привинченной спереди огромной металлической решеткой. Машина забрызгана грязью и, по сути, ничего особого из себя не представляет, но Питер вполне уверен, что при необходимости она снесёт что угодно. Феликс открывает дверь в кабину и загоняет их внутрь. Там довольно тесно, но сидения покрыты гладкой кожей, и это мягче всего, на чём Питер имел возможность посидеть вот уже более года. — Окей, первое правило: ничего не трогать, — резко говорит Феликс, поворачивая ключ и пробуждая двигатель к жизни. — Я только-только сделал всё по своему вкусу. Дания с любопытством приподнимает бровь. — Здесь ничего нет. — Именно, — поляк включает первую передачу и выводит машину на дорогу — их подкидывает, когда шины встречаются с неровным асфальтом. — Я только всё вычистил, так что не размазывайте мне тут свою грязищу по всем сидениям, ясно? — Ясно, — Дания наклоняется, сгибаясь в поясе, и, вытянув руку под переднюю панель, нащупывает рюкзак. — Где ты берешь для неё бензин? Польша пожимает плечами. — Это довольно просто. У многих брошенных машин остались полные баки, и это я ещё не слишком настойчиво искал. Питер хмурится и осторожно подпихивает рюкзак ногой, а датчанин наконец проводит по нему рукой и смыкает пальцы на лямке. Он вытаскивает рюкзак и ставит себе на колени, с трудом открывая застежку и роясь внутри, пока не находит там карту. Дания осторожно, чтобы не порвать на сгибах, разворачивает её и раскладывает у себя на коленях; его палец ведет по толстой черной линии, которую они нарисовали от Лейпцига до нынешнего своего местоположения. Он бросает поверх карты взгляд на Питера. — Сколько ещё до Слупска? — А? Дания кивает на карту. — Сколько ещё? — А сам не знаешь? Пауза. — Конечно знаю. Просто проверяю, можешь ли ты это определить. Питер сглатывает. — Около пятнадцати километров. — Хорошо, — датчанин ерошит ему волосы. — Мы будем там вовремя. Польша насмешничает. — Ага, может быть, если твои мозги смогут проработать достаточно долго, чтобы найти для меня подходящую оплату. Дания закатывает глаза и складывает карту обратно.

***

Особой вежливостью, когда они останавливаются сразу возле скопления грязных палаток на краю затопленного леса, Польша себя не утруждает. Он указывает на дорожку, ведущую к деревьям, и говорит, что встретит их на пристани, отмеченной им на карте, через два часа, после чего выставляет их из машины. Данию подобное не радует. — Ты не подождешь нас? — сухо спрашивает он. — Эм, нет? Да ладно, это всего лишь три километра от точки А к точке Б, я же знаю, что ты не настолько ленив, — высунувшись из окна, он усмехается под шум холостого хода двигателя. — Кроме того, мне надо подготовить лодку. Уже так просто в воду её не спустишь. Питер хмурится и переводит взгляд от Дании к Польше. — А что, если никто ничего нам не продаст? Польша смеется. — Вы что-нибудь придумаете, — он подмигивает датчанину. — Верно? Дания смотрит на него с кислым видом. — Верно. — Хорошо! — поляк отстраняется от окна и начинает поднимать стекло. — Помните — два часа! Если не появитесь, я пойду домой. У меня нет времени вас дожидаться, так что шевелите ногами, — он им машет, пока машина выкатывается обратно на асфальт и взрыкивает в пепле. Некоторое время они молча стоят и смотрят на дорогу. — Не уверен, что Польша мне нравится, — говорит Питер. — Он немного… странный. Дания качает головой и тянет его в сторону дорожки. — Пойдём, — говорит он. — Давай просто всё сделаем и уберемся отсюда. Если мы сможем быстро обернуться с делами, то к ночи уже окажемся в Стокгольме. Питер кивает и торопится вслед за мужчиной. — Эм, у меня вопрос. — Мм? — Что мы будем делать, если всё-таки не получится ни у кого ничего сторговать? Дания смотрит на мальчика, и в уголках его глаз появляются морщинки. — У меня есть запасной план. Не волнуйся. — Хорошо. Но Питер волнуется. Особенно когда они заходят в палаточный лагерь и оказываются встречены дюжиной людей, которые оборачиваются и пялятся на них — в пристальных взглядах таится что-то среднее между острой подозрительностью и алчностью. В отличие от предыдущих торговых точек, здесь не наблюдается какого-либо порядка: просто большой круг палаток и натянутого брезента, а товар большими кучами выставлен прямо на грязной земле рядом с такими же перемазанными владельцами. Никто из присутствующих не производит впечатление здорового человека. Все покрыты волдырями и разверстыми ранами, и всё, что Питер слышит поверх чавканья своих ботинок, это кашель. Кажется, что у каждого второго прилавка сидит кто-нибудь с белыми глазами. Но даже слепые следят за звуком их шагов. Первые несколько сделанных ими остановок оказываются неудачными. Дания пытается предложить одеяла и бензин в обмен на магазинную корзинку, заполненную немаркированными консервами, а после — на два литра воды, когда первая попытка не увенчалась успехом. По-видимому, никто не хочет брать то, что у них есть, да и беседовать с ними определенно не горят желанием. Дании и Питеру не говорят ни единого слова кроме «нет», и тревога Силенда начинает расти, когда страны подходят ближе к последним прилавкам после почти часа безуспешных торгов с несговорчивыми местными. Самая последняя палатка принадлежит старухе, которая со своего места в грязи наблюдает за их приближением. На её лице появляется грусть, когда она замечает Питера. Это придаёт ему кроху несвоевременной надежды. Мальчик думает, что если они смогут сыграть на его детском возрасте, то она может проникнуться к ним достаточной жалостью, чтобы всё-таки совершить обмен. До прилавка они так и не доходят. Группа мужчин останавливает их лишь в нескольких шагах от старухи. В отличие от прочих людей в лагере, они выглядят довольно здоровыми: высокие, да и сил в мышцах достаточно, чтобы остановить идущего Данию одной лишь рукой. Самый высокий мужчина, молодо выглядящий брюнет, вышагивает вперед и с высоты своего роста хмуро осматривает их, дергая головой назад. — Ищете обмена? — спрашивает он. Его голос грубый и скрипучий, а акцент такой сильный, что Питер с трудом понимает слова. Дания кивает. — Да, ищем. — Что вам нужно? — Еда и вода, — датчанин бросает взгляд на остальных мужчин. — Мы пытаемся попасть на лодку в Слупске. Шестой слева мужик смеется. — Перевозчик заберет всё, что у вас есть. Дания пожимает плечами. — Попытаться всё равно стоит. Главный кивает. — У нас есть еда. И вода. Мы тебе обменяем. Дания приподнимает бровь и крепче сжимает руку Питера. — У нас есть одеяла и немного бензина. — Твой бензин нам не нужен. — Что же вы тогда хотите? Мужчина делает шаг вперед. — Сколько хочешь за ребенка? Дания немедленно оттаскивает Питера назад и загораживает собой, от его хватки сейчас практически трещат кости. — Он не продается. — Ты можешь получить всё, что у нас есть, — ухмыляется брюнет. У него желтые зубы. — Просто отдай его нам. — Я отказываюсь. Тот делает ещё один шаг. — Он совсем на тебя не похож. Он не твой сын. Дания наталкивается спиной на Питера, когда синхронно делает шаг назад. — Это неважно. Мужик хмурится, так сильно, что на лбу появляются глубокие складки, и делает рывок, бросаясь в обход датчанина и с силой толкая того в бок, чтобы схватить Питера. Прежде, чем напавший успевает оказаться слишком близко, Дания ловит его за запястье и выворачивает назад так, что кости трещат. Датчанин сильно скручивает руку, пока мужчина не оказывается на коленях, оскалив зубы и выпучив глаза. — Я же тебе сказал, — сквозь стиснутые зубы произносит Дания. – Нет, — он сжимает пальцы и Питер видит, как кисть мужчины сгибается таким образом, какой — мальчик точно знает — абсолютно невозможен. — И если ты ещё раз попытаешься к нему прикоснуться, я убью тебя нахрен, — Дания наклоняется и встречается своим холодным взглядом с полными ярости глазами противника. — Ты меня понял? Мужик плюет Дании в лицо. — Самонадеянные речи для слепого. Датчанин не утирается. — Я сказал, — он сгибает запястье мужчины ещё больше, — ты меня понял? — Понял. Дания пристально вглядывается в него ещё мгновение, после чего освобождает. Мужик пытается поймать равновесие, чтобы не упасть в грязь. Остальные хотят подойти помочь ему подняться на ноги, но он яростно отмахивается, по-прежнему взбешенно сверля датчанина взглядом сквозь свои темные сальные волосы. — Пойдём, — Дания сжимает руку Питера и тянет его к границе палаток. — Мы уходим. Питер старается взять своё колотящееся сердце под контроль и, спотыкаясь, идёт за ним. — Н-но мы не… — Я же говорил. У меня есть запасной план. Они уже оставляют ряды позади, когда за их спинами раздается громкий треск, и что-то горячее просвистывает мимо уха Питера и зарывается в асфальт в нескольких метрах от них. При ударе это нечто взрывается и вызывает волнение пепла у их ног. Питеру требуется лишь одна-единственная секунда ошеломления, чтобы понять, что произошло. Раздается второй выстрел. Он пронзает воздух и гремит о бок перевернутой машины, после чего из леса позади немедленно раздается рёв злых голосов, а дюжина ботинок чавкает в грязи и ломает ветви словно надвигающаяся буря. Третий выстрел, и Дания дергает мальчика вперед, начиная нестись по дороге. — Не оглядывайся, — кричит он. Ещё один треск, и Питер вскрикивает, пригибая голову и оборачиваясь как раз вовремя, чтобы увидеть самую первую струйку из потока людей, выплескивающегося из леса и устремляющегося за ними: мужчина, указывая в их сторону, размахивает винтовкой и что-то кричит остальным. Из-за деревьев вырывается толпа. Всё население лагеря. Даже та женщина с грустными глазами. Весь лагерь. И у них у всех есть ружья. А всё, что есть у них с Данией, это немного форы. Датчанин стаскивает Питера с дороги в канаву, прямо в густо заросшую лесом зону, окаймляющую грязную проселочную дорогу, и начинает тащить его за собой, лавируя между пеньками и поваленными стволами. Влажную кору швыряет вверх горячими щепками, когда вслед бегущим начинают лететь пули. Они попадают так близко. Страны уклоняются и петляют, но мальчик чувствует запах оружейного пороха и обожженной древесины, и всё настолько близко. Выстрелы в них не попадают, а вот щепки и грязь - да: они стучатся о защитные очки Питера и его щеки, врезаясь в кожу вокруг носа крохотными кусочками камней и земли. Слишком близко. Он их не видит, только слышит: это подавляющее скопище чрезмерно большого количества голосов, слишком сильно орущих, чтобы можно было что-то понять, но Силенд знает, чего они хотят. Он точно знает, чего они хотят. Ноги словно в огне. Питеру уже много недель не доводилось бегать так быстро. Ему и ходить требовалось немного, учитывая то, насколько медленной была скорость их передвижения, и от внезапной перемены его коленям хочется подкоситься. Ни еды, ни воды, он слаб. У него нет ни единого шанса суметь вот так бегать. Только не так быстро. Не при его невеликих размерах. — Три километра… — он едва слышит хрип Дании. — Не сбавляем ход! Питер опускает взгляд вниз, немного, но достаточно, чтобы увидеть, как сильно трясутся ноги Дании во время бега. Три километра. Даже меньше. Три километра, лодка и они в безопасности. «Первое правило конца света: напрягайся только когда это необходимо». Если это может сделать Дания, то и он может. И он делает. Он сильнее отталкивается ногами и жестче ставит ступни и бежит изо всех сил, уворачиваясь от деревьев и перескакивая через бревна. Вокруг них подкидывает листья, когда пули свистят у самых пяток, преследуя их по сырому лесу словно злые собаки. Звуки шагов утихают, но голоса слышны по-прежнему, и Питер понимает, что они оторвались от преследователей совсем ненамного. Они несутся сквозь деревья — осталось меньше километра — и Питер уже видит океан. Он не так пахнет и по цвету более серый, чем помнит мальчик, но он уже здесь — расстилается перед ними на земле, которой никогда не должен был касаться. Один километр. Полкилометра. Дания рядом с ним стонет и спотыкается, но восстанавливает равновесие и вновь бросается вперед, свободной рукой он сжимает себя поперек груди, а его глаза распахнуты сильнее, чем Питер когда-либо видел. Отсюда им уже виден причал. Он маленький и узкий, едва ли в несколько досок, ведущих к голодной воде. Рядом с ним в накатывающих волнах тихо покачивается лодка, небольшой красно-белый флаг манит их ближе и дразнит своими хлопками в соленом бризе. Так странно видеть воду настолько далеко на суше, но у Силенда нет времени на рассуждения об этом, и он хныкает, когда Дания дергает его в сырой овраг, грязь подлетает вверх, забрызгивает перед его куртки и заставляет мокрую гальку отскакивать от его кожи. Грязь, деревья, ветер — всё здесь пахнет морем. Неким противоестественным образом это напоминает ему о доме. Питер уже видит Феликса, наблюдающего за ними с края причала широко распахнутыми глазами. Поляк согнулся и прикрывает голову руками. Ему явно известно о выстрелах. Дания кричит что-то, что Питер не может расслышать через грохочащий в ушах шум крови, и когда ботинки мальчика топают по дереву, он мог бы упасть от облегчения. Но не может. Потому что облегчение не длится и секунды. — Что это за хрень? — орёт Дания. Это лодка. Деревянная лодка из широких досок, она выкрашена в белый и мягко покачивается в воде. На носу у неё приклеен маленький компас, а сзади ремнями закреплен мотор. У неё есть якорь и весла, и прочее, что должно быть у лодки. Она крошечная. Едва ли больше надувной шлюпки. Два сидения. Рука Дании ловит Питера сзади за шею и с силой толкает мальчика вниз, пригибая, когда мимо, попадая в воду, пролетает ещё одна пуля. — Феликс! — кричит он. — Что это? — П-прости! — Польша суетится, стараясь подтащить лодку ближе к причалу. — Я могу брать только одного за раз! С тремя я потону! Глаза Питера распахиваются, а сам он — мальчик может в этом поклясться — чувствует, как его сердце падает в живот свинцовым грузом. — Ч-что? Снова шум выстрела, и угол причала разлетается на щепки. Польша вскрикивает и прыгает на первое сидение, закрывая лицо рукой. Питер чувствует, насколько напряжен стоящий над ним Дания, грудь мужчины тяжело вздымается и грохочет, а рука сжимается сзади на вороте куртки Силенда. Гомон толпы приближается. Люди ещё не показались из леса, но их крики становятся четче, а звук ломающихся веток перекрывает плеск волн о лодку. Скоро они будут здесь. Все те люди будут здесь меньше чем через минуту с ружьями и веревками, и они умрут рядом с океаном. Внезапно вокруг Питера смыкаются руки Дании. Чувство подъема, и мальчик едва ли осознаёт, что движется, пока лодка не оказывается прямо под ним, а датчанин не роняет его на сидение — грубые руки подталкивают ближе к борту и плюхают на колени рюкзак. Дания перегибается через Питера и хватает Польшу за грудки. — Ты везёшь его в Стокгольм! — орёт он. — Ты везёшь его прямо туда и не уплываешь, пока не уверишься, мать твою, что он на берегу в безопасности, понял? — Н-нет! — Питер копошится, пытаясь встать, но лодка опасно накреняется. – Нет, ты не можешь!.. Дания давит ему на плечо, заставляя сесть обратно. — Я же говорил тебе, это не… — вскрикивает Польша, когда два выстрела попадают в воду рядом с лодкой. Дания рычит и притягивает его ближе. — Ты сказал, что деньгами сойдёт, верно? — он быстро шарит в кармане и впихивает что-то в руки меньшего блондина. — Это стоит дороги в один конец, даже больше, и даже не пытайся сказать мне, что это не так! — он отодвигается, игнорируя неразборчивый лепет поляка и хватает Питера за предплечья, сжимая и стараясь удержать мальчика неподвижно. — Питер… — Нет! Нет, ты не можешь остаться здесь! — плачет он. Лицо Силенда горит, а самое ужасное, тошнотворное и извивающееся чувство селится в глубине его желудка, когда мальчик видит, что Дания срывает с себя маску. — Пожалуйста, ты должен отправиться с нами! Мужчина качает головой и щелкает резинкой респиратора за ушами Питера. — Я же обещал тебе, не так ли? — он улыбается, и между его зубов видна кровь. — Я говорил, что отправлюсь вплавь, если придется, — он сует Питеру в руки винтовку и сжимает его лицо между своими ладонями, заставляя Силенда смотреть прямо на себя. — Послушай меня, Питер. Ты туда доберешься и ты их найдёшь, хорошо? Ты знаешь окрестности Стокгольма так же хорошо, как и я, и я уверен, что ты можешь это сделать. Ни с кем не разговаривай, не позволяй никому прикасаться к себе, и я встречу тебя на другом берегу, лады? — он одним быстрым грубым движением притягивает мальчика и целует его в лоб. — Я отправлюсь прямо за тобой. Питер роняет винтовку на дно лодки и хватает Данию за шинель, в глазах мальчика столько слёз, что он почти ничего не видит. — Нет, нет, нет, нет! Дания, пожалуйста! — он всхлипывает и обхватывает шею мужчины руками. — Я-я не смогу сделать это без тебя! Ты должен пойти, пожалуйста! Ещё один выстрел, и из леса выскакивает человек. Дания оборачивается. — Питер, отпусти, вы должны уплывать прямо сейчас, — он пытается оттолкнуть мальчика. — Нет! — Питер, отпусти. — Пожалуйста! Чужие руки на спине, и Силенда с силой отрывает от Дании и толкает вниз, в лодку. Польша отпускает его, чтобы завести мотор, и вода вокруг них начинает пениться как раз тогда, когда ботинок датчанина пихает лодку в борт и отталкивает её от пристани. — Нет! — кричит Питер и пытается броситься вперед. Ещё одна, самая последняя, провальная попытка прикоснуться к мужчине, чтобы всё-таки попробовать затащить его к ним. — Дания, нет! Дания! Дания стоит на краю маленького причала, наблюдая за уплывающей лодкой. Он складывает руки рупором у рта. — Найди их! — кричит он. — Увидимся через пару дней, мелкий! Я обещаю! — его голос срывается, и он неистово машет. — Я люблю тебя, Питер! Береги себя, хорошо? Питер не может даже собраться и сказать что-нибудь в ответ. Он сжимает край лодки так крепко, что кажется, будто пальцы сейчас сломаются, и потрясенно смотрит широко распахнутыми глазами, как пристань становится меньше и меньше, а Дания поворачивается к приближающейся толпе, подхватывает с земли бутыль с бензином и срывается в лес, исчезая среди деревьев. Некоторое время всё, что слышит Питер, это шум мотора в воде и тяжелое дыхание Феликса — странная, шумная тишина. Выстрел. Тишина. На долю секунды дыхание мальчика застревает в горле, нет времени даже выдохнуть, и на берегу раздается сильный взрыв, громкий и раскатистый. Среди деревьев показывается огонь, посылая в воздух клубы чернильно-черного дыма в тот момент, когда пристань исчезает за горизонтом. Взрывная волна проносится над водой, и Питер чувствует запах бензина и горящих листьев. Автомобиль Польши, понимает он. Он взорвал пикап Польши. Питер кричит. Он выкрикивает имя Дании снова и снова, его глаза запорошены большой волной пепла, и сам мальчик уже даже себя не слышит. Он знает, что слова выходят из его рта, и он понимает, что кричит, но его разум абсолютно пуст. Он не чувствует лодку под собой или маску на своем лице. Может, её и нет вовсе, потому что всё, что он видит, это дым и грязь, и мозолистые руки, и окровавленные зубы, и Дании нет. — М-мы должны вернуться! — выкашливает он. — Пожалуйста, мы не можем просто его бросить! Он оборачивается посмотреть на Феликса, рот открыт в мольбе и желании попытаться уговорить, но слова умирают у него на языке, когда мальчик видит сидящего позади себя поляка. Одна его рука лежит на моторе, а вторую он держит перед собой. На ладони Польши лежит оплата Дании за проезд. Маленькая и золотая, и Питер практически забыл, что она вообще была у датчанина. Заколка Норвегии. Питер бросается к борту и его выворачивает в океан.