Gutters

https://www.fanfiction.net/s/6122026/2/Gutters Ко времени прихода декабрьского корабля в бомбоубежище из людей, прибывших с Питером, не осталось никого. Когда судно начинают разгружать, Силенд чистит койки. Не прошло и нескольких минут, как он, по своему обыкновению, начинает вылавливать из приглушенных разговоров фрагменты новостей и рассказанные шепотом обрывки слухов. Люди быстро определяют для себя группы вошедших и ещё быстрее приходят к поспешным выводам на основании того, откуда были спасенные. Если из одной области поступала большая группа выживших, это значило, что для той страны есть надежда на восстановление. Если с другой области никого не привозили, значит, для того района надежды нет, ну и Бог с ним, ничего тут не поделаешь. В целом, слухи Питер игнорирует, поскольку в большинстве своём они не отличаются правдивостью. Ни о чём новом не сообщают: большая часть мира погибла, включая дорогую его сердцу семью, а сверх этого его ничего не интересует. Ему не хочется возвращаться на поверхность и смотреть на то, что стало с землей, и уж точно не желает он видеть яму сразу за дверьми бункера, полную почерневших от огня скелетов. Поэтому Силенд не обращает внимания на входящих, когда осунувшаяся команда спасателей начинает вносить новых выживших внутрь, и продолжает чистить кровати вместе с другими мальчиками. – Слыхал? – говорит один. – Что? – спрашивает другой. – Кого нашли в последний раз?! – Аа, да, слышал! – подтверждает третий. – Про того блондина, ага? Один из мальчишек трясет Питера за плечо. – А ты знаешь? Силенд кидает на него осторожный взгляд и возвращается к работе. – Нет. – Всех людей, кого удалось обнаружить, нашли в Нидерландах и Франции, кроме одного. – Ага! – второй с энтузиазмом кивает. – Его нашли за границей Германии. – И? – вообще-то, Питер слушает вполуха, спокойно пялясь на грязное полотно перед собой. Ему без разницы. Сплетня - это всего лишь сплетня, никому из них она ничего не даёт, а с него уже хватит бесплодных надежд. – И его нашли на последнем сухом клочке земли Дании. Ну, знаешь, которая потонула? Говорят, он разговаривает на шведском. Ведро грохочет и разливает протухшую воду по всему полу, когда Питер несется к дверям бункера и цепляется ногами за его ручку. На то, чтобы протолкаться сквозь скопление народа, у него уходит пятнадцать минут, и он, наконец, добирается до передней линии толпы, где рабочие проводят разгрузку полного людей фургона. Некоторые из них могут передвигаться самостоятельно, но большую часть несут либо на подобиях носилок, либо на руках. Питер с волнением следит за появлением внутри бункера каждой группы, исступленно ища того самого шведа из слухов. Когда поток входящих начинает иссякать, Силенд дергает за рукав одного из наблюдающих. – Я слышал, нашли парня в Дании… его занесли? – спрашивает мальчик. – Ага, – отвечает мужчина и тыкает большим пальцем в направлении стены. – Первым. Хотят оставить поближе к дверям. Питер хмурится. – Почему? Мужик лишь смеется. – Ближе тащить будет утром. Народ уже заранее делит его одежду. От такого глаза Питера распахиваются и, протолкавшись дальше от этого мужчины, он начинает обшаривать места у стен в поисках каких-либо признаков присутствия нужного ему человека. Появилось довольно много новых лиц; новоприбывшие кутаются в потертые шерстяные одеяла, некоторые плачут, другие бездумно пялятся в пространство. Все они кашляют и воняют болезнью, прижимая своё имущество к груди и пытаясь игнорировать жадные взгляды других. Питер, наконец, находит мужчину, о котором шла речь, в дальнем конце бункера, запрятанным в угол. Тот лежит на полу, укрытый одеялом, в окружении плотного кольца перешептывающихся, выжидающих, словно стервятники, людей. При этом ни один из них не удосуживается подойти к нему достаточно близко, чтобы удостовериться, что лежащий ещё жив. Питер проталкивается мимо всех них, крича просьбы подвинуться, и падает на колени рядом с прикрытой фигурой, его руки немного мешкают над грязным одеялом. Силенду через ткань слышно шумное, с мокротой, дыхание мужчины, поверхностное и слишком быстрое, чтобы быть здоровым - его плечи под одеялом почти не двигаются. – Не трожь его! – орет кто-то. – Он болен! Питер это игнорирует и откидывает покрывало. Как только ткань опадает, из мальчика вырывается всхлип. Просто незнакомец. Ни один из тех, кого он знал. Волосы у мужчины светлые, и длинные, и испачканы в пепле, его челюсти сжаты в жесткой гримасе, и каждый раз, когда он с усилием вдыхает, кровь медленно капает из ушей на дрожащие плечи. Несмотря на ожоги, Питер сразу может сказать, что этот человек даже не швед. Ни очков. Ни мозолистых рук. Не тот, кого он хочет видеть. Питер натягивает одеяло обратно на мужчину и нетвердо поднимается на ноги; резким движением он проводит кистью руки по глазам и проталкивается через толпу обратно к своей кровати. Он падает на койку, зарывается лицом в сырую вонючую подушку и вжимает пальцы в ладони в сомнительной надежде, что впивающиеся ногти удержат его от создания излишнего шума, пока слезы стремительным потоком текут по щекам и впитываются в грязную поверхность кровати. Слухи – просто слухи. Ему бы стоило это знать. Вцепившись в ворот рубашки, Силенд сворачивается в клубочек. Он ведь так и не смог найти Англию, и сейчас происходит ровно то же самое. Ему вообще не стоило питать каких-либо надежд. Швеция мертв. Финляндия мертв. Земля мертва, люди мертвы, животные мертвы. Всё мертво. – Папа… – глухо зовет он в подушку. Ответ, так желаемый им, не приходит, а тот больной мужчина умирает еще до окончания дня.

***

Проходит шесть месяцев, и катера перестают появляться. Поначалу поток выживших лишь уменьшается, становясь подобием тонкой струйки: теперь баржи привозят по дюжине человек в сравнению с той примерно полусотней, что была прежде, а люди, сумевшие всё же добраться до Мюнхена, часто не проживают достаточно долго, чтобы получить хотя бы койку. Однако вскоре двенадцать превращается в десять, а десять в пять, и к началу июня уже более месяца, как никто ничего не слышал о руководителях спасателей, и двери бункера открываются только для выноса мертвых. К началу июля продовольствие начинает иссякать, а без регулярно приходящих катеров обычного розыска и сбора добра становится недостаточно, чтобы оставить ящики с провиантом нетронутыми. Питер неплохо справляется с накоплением запасов и сохранением потом своей доли имущества в безопасности, но бартерная система быстро уступает позиции обычному воровству, так что вскоре принадлежащие мальчику протеиновые батончики и консервированные овощи начинают исчезать. Теперь он складывает все свои вещи в ветхий рюкзак, который он всё время носит с собой, и днём и ночью. Даже после прекращения краж принадлежащих ему вещей и продуктов здоровьем Силенд похвастать не может. У него хронический насморк и, после прекращения работы воздушных фильтров в бункере, нередко пропадает голос из-за того напряжения, которое требуется для вдыхания горячего, наполненного пылью воздуха. Питер хилый и слабый, и он потерял больше веса, чем сам в состоянии себе признаться, но достаточно, чтобы мальчик больше не мог сохранять по ночам тепло, даже завернувшись в ворох своих потёртых шерстяных одеял. Пока не пробьет утренний колокол, он лежит на боку и сворачивается в клубочек так сильно, как это только возможно, и, стуча зубами, трет ладонями вверх и вниз по тощим рукам, пытаясь согреться этими медленными движениями. Потом Питер с трудом вылезает из кровати и возвращается к чистке коек. Он единственный, кто остался на этой работе. Те три мальчика, что когда-то были вместе с ним, давно мертвы. Один от голода, другой от болезни, третий от травмы головы, полученной, когда его поймали на краже коробки пластырей. Это кошмар, и каждый день, когда Питер просыпается, всё ещё дыша, он задается вопросом: действительно ли ему есть, за что быть благодарным.

***

Иногда, когда гроза достаточно сильная, Силенд слышит барабанящий по дверям бомбоубежища дождь. Этот звук успокаивает. Монотонный и постоянный, он напоминает Питеру о доме, принося с собой воображаемый запах свежей, чистой природы каждый раз, когда над Мюнхеном собираются тучи. Силенд прекрасно понимает, что нынешний дождь не имеет ничего общего с дождем тогдашним, и, если он выйдет наружу, его лёгкие начнут болеть ещё сильнее, чем сейчас. И всё же при каждой грозе он не отказывает себе в удовольствии и подтаскивает свою койку ко входу в бункер, где он, лежа под покрывалами, может слушать, как стучат по дверям капли. Только в такие ночи Питер нормально засыпает и чувствует себя с утра отдохнувшим. Однако он допускает ошибку, когда делает это своей привычкой. Вскоре другие начинают понимать, что, когда идет дождь, мальчик достаточно хорошо убаюкан и слишком далёк от их зловонного мирка, чтобы оказать какое-либо сопротивление любителям пошарить в чужих сумках. Каждый раз, когда Питер засыпал у дверей, его запасы провианта уменьшались, но, хоть это и беспокоило мальчика, цена за полученные часы крепкого сна была невелика. Но одной грозовой ночью его сон был прерван. Он лежит на животе, натянув на голову одеяла, когда постоянство шума дождя вдруг нарушается приглушенным звуком раскрывающейся металлической застежки на его рюкзаке. Это происходит практически неслышно - лишь щелчок. Но то кратчайшее мгновенье, что длился звук, нарушает ритм дождя, и Питер подскакивает на кровати и натыкается на испуганный взгляд мужчины. Этот человек по их меркам новенький, он пришел с самым последним отрядом спасателей и всё ещё вполне здоров на вид. Его волосы пока не потеряли свой блеск, а кожа по-прежнему розовая и неиспорчена месяцами пребывания под землей. Стоя на коленях и держа рюкзак обеими руками, он таращится снизу вверх на Питера, и какой-то момент они просто смотрят друг на друга, после чего мужчина вскарабкивается на ноги и пытается бежать. Питер не знает, почему они всегда бегут. Не то чтоб здесь было куда бежать. Тем не менее, в рюкзаке находится последний его провиант, и Силенд вскакивает на ноги и кидается в погоню, бросившись на мужчину в районе поясницы и стаскивая его на пол возле ряда стоящих вдоль стены коек. Рюкзак падает у того из рук, и Питер, тяжело дыша из-за своего полуминутного бега, медленно движется к сумке, хватается за лямку и подтаскивает её вверх, после чего начинает возвращаться к своей кровати. Рука мужчины смыкается на лодыжке Питера, а сам он, лежа на животе, подается вперед, дергая мальчика за ногу. От этого Силенд падает на влажный бетонный пол, и рюкзак снова оказывается вне зоны досягаемости обоих. Питер громко вскрикивает и пинает незнакомца. – Отпусти меня! – орет он. – Это моя сумка! Мужик рычит и отпихивает мальчика в сторону, после чего начинает подниматься, двигаясь в строну рюкзака, чтобы его схватить. Однако Силенд хватает грабителя сзади за рубашку и тащит его вниз. – Прекрати, ты, отродье! – шипит тот и пинается в ответ, попадая Питеру по подбородку и заставляя мальчика неуклюже упасть на спину. После этого мужчина наклоняется к сумке, и Питер снова на него бросается. – Отдай! Это не твоё! – он ухитряется вцепиться в сумку и тянет её к груди как раз в тот момент, когда мужик его отпихивает, отчего мальчика заносит. Он толчком поднимается на свои дрожащие костлявые колени и крепко обнимает сумку, тяжелым взглядом смотря на грабителя. Мужик смотрит в ответ так же зло и снова делает шаг вперед, к Силенду, сжимая руки в кулаки и кривя губы в яростной усмешке. – Отдай её мне, ты, маленькая мразь, – он хватает Питера за грудки и дергает мальчика вверх, занося кулак. – Отдай это тому, у кого действительно есть шанс. Питер начинает отвечать, однако его барахтанье обрывается коротким, но громким металлическим ударом. Оба дерущихся застывают, и весь бункер сразу же затихает - все зрячие поворачиваются посмотреть на двери убежища. Наступает тишина, а затем по помещению снова разносится звук удара, и люди начинают свалку, чтобы спрятаться: они опрокидывают койки и пустые ящики из-под провианта, цапаясь друг с другом за места позади чего-нибудь крепкого и надежного. Пока они дерутся за укрытия, их небольшую толпу начинает охватывать ужас. К дверям бункера несколько месяцев никто не приходил, но слухи о жестоких рейдерах плотно угнездились в умах жителей бомбоубежища и, наложившись на свирепствующие болезни и каждодневную жестокость, это привело к тому, что паранойя охватила всех присутствующих. Они знают, что умирают, но по-прежнему слишком напуганы, чтобы принять конец от рук кого-либо кроме себя. Мужчина сглатывает и роняет Питера, а потом торопится найти себе укрытие. Силенд медленно поднимается на ноги и, спотыкаясь, бредет назад к своей койке с рюкзаком, надежно надетым на обе лямки на плечах. Мальчик оттаскивает кровать от дверей, складывает её пополам в дальнем углу помещения и, дрожа, прячется под ней. Он знает, что должен быть напуган: тяжелые замки на дверях сломаны, и кто угодно может войти, будь то выжившие или рейдеры. Но когда грохот от стука прекращается и сменяется ржавым стоном от поворота ручки двери, лишь чувство легкой нервозности оказывается в состоянии пробиться сквозь изнеможденность Силенда. На бункер опускается тишина, никто не издаёт ни звука, когда двери со скрипом открываются, и ветер с дождем достаёт до затаившейся кучки людей. Питер прячет лицо в согнутые в локтях руки, стараясь стать как можно меньше, и напряженно вслушивается в то, как звук тяжелых шагов начинает эхом разноситься по убежищу. Поступь медленная и осторожная, при каждом шаге раздается звяканье металла о металл, и шуршание мокрой ткани, и тихие хлопки по, судя по всему, пластику. Питер с любопытством немного приподнимает голову - достаточно, чтобы оглядеться вокруг кровати, и видит фигуру гостя, пока тот движется к центру бункера, освещенному последней оставшейся у них тусклой лампочкой. Он высокий и промокший под дождем, его лицо скрыто чем-то похожим на истрепавшиеся остатки старой простынки, глаза защищены темными сварочными очками, стекло которых исполосовано дождем и грязью. Воротник его тяжелой шинели поднят и застегнут вокруг горла максимально высоко, истрепанная кайма на полах скользит и липнет к высоким ботинкам. Он идет медленно и немного прихрамывая, и во время своего осторожного продвижения вглубь просторного помещения незнакомец держит руки в перчатках сомкнутыми на ложе длинной и явно старой винтовки. Питер с усилием сглатывает и снова прячет лицо. С тех пор, как он видел кого-либо с оружием, прошел уже год, и ему не особо хочется смотреть в дуло, если из него собираются сносить ему голову. Шаги останавливаются в центре помещения и некоторое время не раздается ни звука. Винтовка щелкает, когда незнакомец закидывает её на плечо, а затем раздается легкое шуршание ткани. – Эй? – зовет хриплый голос. – Живые тут есть? Питер вскидывает голову. Он знает этот голос. Силенд заставляет себя встать на ноги и отпихивает с дороги койку, чтобы броситься к центру бункера, после чего останавливается в нескольких шагах от незнакомца. Удивленный мужчина смотрит на него сверху вниз и начинает отступать, его винтовка соскальзывает с плеча и ударяется об пол. Промокшая обмотка у него вокруг головы частично размоталась и Питер с трудом может разглядеть лишь рот пришедшего: его губы за цветастой простыней обветренные и бледные, и мальчик смотрит, как они несколько раз беззвучно открываются и закрываются. – П-питер?.. – следует еще одна долгая пауза, в этот раз нарушенная приглушенными бессодержательными шепотками, когда другие жители наблюдают, как незнакомец сдергивает очки и обмотку, высвобождая копну отросших светлых волос и большие голубые глаза. Мужчина роняет простыню, и лицо Питера искажается как от судороги. Его волосы длиннее, чем помнит Силенд, а один глаз наполовину закрыт и молочно-белого цвета, но, несмотря на похудевшую фигуру и заострившиеся черты, узнавание наступает мгновенно. У него всё то же лицо и то же глупое выражение, и когда он падает на колени и распахивает объятия, глаза Питера наполняются слезами, и мальчик со рвущимися наружу напряженными всхлипами бросается вперед. – Матиас! – кричит он срывающимся голосом и обхватывает руками шею Дании, цепляясь за него, поскольку ноги подкашиваются, и он падает на мужчину дрожащим кулем; рубашка Питера промокает от дождя с пальто датчанина. Мальчика затопляет облегчение, и в животе разгорается тепло, когда Дания не исчезает в его руках, подобно тому, как часто происходит с друзьями в его снах, и он икает, вжимая лицо в изгиб мокрой шеи мужчины. – С тобой всё в порядке... Руки Дании смыкаются вокруг него и сжимают в объятии, на силу которого в любое другое время Силенд бы пожаловался; одна рука поднимается и зарывается в волосы мальчика на затылке. – Питер, – тихо выдыхает мужчина. – Питер, ты... – он немного отстраняется, чтобы взять лицо Силенда в ладони, здоровый глаз с неверием оценивающе осматривает мальчика сверху донизу, а потом на губах расползается широкая улыбка. Он снова притягивает Силенда в объятия и покачивает его из стороны в сторону, громко смеясь и зарываясь лицом в плечо мальчика. – Мать честная, Питер! Пока Силенд цепляется за Данию и рыдает в его шинель, другие начинают медленно выходить из укрытий. Вокруг стран образовывается кольцо, на лежащую на полу винтовку и большую сумку на спине у датчанина кидают подозрительные взгляды. Прежде, чем Питер смог хотя бы перевести дыхание, одна из скрюченных долгожительниц убежища выступает вперед, хватается сзади за шинель Дании и тянет достаточно сильно, чтобы привлечь его внимание. – Кто ты? – её глаза сужаются, когда мужчина её игнорирует и стряхивает руку, возвращаясь к удушению Силенда в своих объятиях. Она хмурится и толкает его. – Я задала тебе вопрос! – каркает она. – Что ты здесь делаешь? Дания оборачивается и пристально на неё смотрит. – Тебе какое дело? – ворчит он и прижимает Силенда ближе. – Если ты не заметила, у нас тут, вроде как, трогательный момент. Она кидает на него искоса злой взгляд и дергает головой в направлении дверей бункера. – Ты не можешь тут остаться, – выплевывает она. – Здесь недостаточно кроватей и недостаточно еды, - Она пинает винтовку к нему и та стукается об его узловатые колени. – Убирайся. – Нет! – Питер выворачивается из рук Дании и загораживает его собой. – Пожалуйста, он может воспользоваться моей койкой и частью моего пайка и-и... – он мокро кашляет и трет глаза руками. – Не заставляйте его уходить, – он отшагивает назад и, крепко взявшись за руку датчанина, заставляет его встать на ноги. – Пожалуйста, не заставляйте его уходить. Она пристально смотрит на них обоих и скрещивает руки на груди. – Кто он тебе? – она зло и недоверчиво смотрит на датчанина, он же не обращает на неё внимания и кладет руку на плечо Силенда. – Укажи причину, по которой мы не должны выбросить его назад под дождь. Питер тяжело сглатывает и сжимает руку Дании. – О-он... – мальчик прикусывает губу и пододвигается ближе к датчанину. – Он мой дядя. Она молчит и смотрит на них, пока Дания, стоя за спиной мальчика, обнимает его за плечи и кладет ладони поверх его рук, сжимая кисти Питера. Мужчина невозмутимо встречает её взгляд в ожесточенном соревновании силы воли. После долгой паузы её губы кривятся, и она согласно взмахивает рукой. – Хорошо. Он может остаться на эту ночь, – её рука сжимается в кулак и указывает на датчанина. – Но я хочу, чтобы утром ты исчез, слышишь меня? И если ты прикоснешься к чему-нибудь, что не принадлежит тебе, окажешься в яме с остальными. Понял? Дания хмурится. – Кто, черт побери, помер и оставил тебя за босса? – Митчел Донован, – сухо ответила она. – Ты не двигаешься с койки, ты ни с кем не разговариваешь и ты ничего не трогаешь. Это ясно? Руки Дании сжимаются вокруг Питера сильнее. – Кристально. – Хорошо, – она разворачивается и начинает шествовать назад в собственный угол бункера, но, передумав, поворачивается и пытается ухватить с пола винтовку. Однако Дания быстрее женщины и легко выдергивает оружие из зоны её досягаемости. – Я так не думаю, – рычит он, усмехаясь, когда она с яростью на него смотрит. – Я слишком много времени потратил на её поиски, чтобы вот так тебе отдать. Винтовка моя и это тоже, – он похлопал по сумке у себя на спине. – И если я поймаю любого из вас, прикасающихся к ним, – он кивнул на Питера, – или к нему и его вещам, я проломлю вам голову прежде, чем вы поймете, что случилось, – он тепло улыбается женщине и наклоняет голову набок. – Это ясно? Она усмехается и разворачивается на каблуках. – Кристально.

***

Питер, с лёгкостью игнорируя взгляды других, тащит Данию к своей койке у стены и толчком усаживает его на кровать, стоит только тому вылезти из мокрой шинели и ботинок, все равно оставшись подмокшим и замерзшим во влажных штанах и рваной заношенной рубашке-джерси. Датчанин садится на край кровати и позволяет Силенду суетиться вокруг себя, не изменив улыбку ни на йоту, пока мальчик закутывает его в одеяло и кладет пальто сушиться на поперечной перекладине под кроватью. – Поверить не могу, что ты жив... – бормочет Дания. – Как ты выбрался из Англии? Питер наклоняется и прячет ботинки старшего под пальто. – Не знаю, – он снова выпрямляется и стряхивает с плеч рюкзак. – На самом деле я не могу ничего вспомнить. Одно из судов подобрало меня и привезло сюда, – он открывает свою сумку и начинает вытаскивать упаковку высококалорийных батончиков, но Дания жестом останавливает его и качает головой. – Оставь их, – говорит он и наклоняется взять собственную сумку; расстегнув её и откинув клапан, он вытаскивает консервную банку без этикетки. Когда Дания выуживает из кармана щербатую ложку, то ухмыляется, скрещивает ноги и жестом предлагает Силенду сесть себе на колени. – Я угощаю. Питер кивает и прячет свою сумку обратно, с нетерпением подползая вверх, чтобы сесть Дании на колени, спина мальчика полностью заполняет пространство груди большего мужчины. Силенд улыбается, когда руки датчанина подтаскивают одеяло, чтобы укрыть их обоих, и начинают старательно вскрывать банку. – Что это? – спрашивает он. Дания пожимает плечами. – Кто его знает, – он кладет подбородок на макушку Силенда. – Нечто потрясающее, я уверен, – Питер чувствует, как шевелится челюсть мужчины, и снова улыбается. – Хотя мне без разницы, что там внутри. Не думаю, что день может стать еще лучше. Крышка банки открывается и Питер заглядывает внутрь, после чего его руки сразу же дергаются закрыть ладонями верх консервы, а на лице проступает выражение паники. Дания удивленно моргает. – Что случилось? Питер качает головой. – Нельзя, чтобы кто-нибудь это увидел, – шепчет он. – Здесь есть люди, которые за такое убьют. Дания медлит, а потом натягивает одеяло поверх их голов и прислоняется спиной к стене, так что они получаются полностью укрыты. – Что там? – спрашивает он тихо. – Спагетти, – Силенд поворачивается и смотрит на Данию широко распахнув глаза. – Где ты это нашел? – На сгоревшей автозаправке под Берном. Питер изумленно смотрит на него. – В Швейцарии? Как ты?.. Дания обрывает его и вжимает в руку мальчику ложку - мягкая кожа его перчаток создаёт яркий контраст с грубой кожей ладони Питера. – Мы можем поговорить об этом позже, – говорит он и сжимает пальцы Силенда вокруг столового прибора. – Ешь. А то ты ещё костлявее, чем раньше. Питер берет ложку и, медленно кивая, окунает её в холодную лапшу. – Как и ты. Дания пожимает плечами, и сквозь тонкую ткань рубашки Питеру видно, как под воротником двигаются выступающие ключицы датчанина. – Я всё ещё больше чем ты, – дразнит мужчина. Он смыкает руки вокруг пояса Питера и ставит подбородок мальчику на плечо. – Теперь ешь. Силенд крутит ложкой, пока ему не удается насобирать небольшой моток лапши. – Хорошо, – говорит он и подносит ложку к губам. – Но ты тоже должен поесть. Мы можем разделить банку пополам. Только получив согласие Дании, Питер наконец начинает есть. После стольких месяцев безвкусного рациона сладкая пружинящая лапша несравнима ни с чем, что он когда-либо пробовал: он почти забыл резкий привкус помидоров и остроту соли, и та необычная легкость, с которой жуётся паста, принимается им более чем приветливо после твердых крошащихся батончиков, ставших столь привычными. Дания тихонько смеется, наблюдая, как Питер взволнованно копается в банке, и разделенные на двоих спагетти исчезают меньше чем через минуту. Силенд прячет банку в свой рюкзак до того, как кто-нибудь смог бы увидеть её, но свою палатку из одеяла они пока не покидают. Несмотря на то, что это была всего лишь половинка консервы, Питер в первый раз более чем за год чувствует себя сытым. Дания передвигается и ложится набок, Силенд быстро повторяет за ним и устраивается рядом вплотную к мужчине, держась за перед его изношенной рубашки. Дания все ещё немного влажный и пахнет потом и дымом, но не химическим. Силенд не может точно определить запах, но он напоминает ему о кострах. Кострах, которые они обычно жгли с... Питер тяжело сглатывает. – Эм... Дания обнимает мальчика и наклоняет голову так, чтобы суметь на него посмотреть. – Что такое? – А ты... – пальцы Питера крепче вцепляются в ткань рубашки Дании. – Ты кого-нибудь ещё нашел? – спрашивает он тихо. Следует длительная пауза, пока Дания медленно выдыхает - слабый дребезжащий звук. – Нескольких, – говорит он после. – Я видел Испанию в Неаполе... у него нет одной ноги, но он хорошо справляется. – Ты был в Италии? Он кивает. – Недолго. Феличиано держится, но Романо мертв, – он снова вздыхает. – С ними была Монако, они пытаются откопать людей из-под того, что осталось от столицы. До них ещё доходили слухи, что Пруссия и Германия пока справляются, так что... – его голос затихает. – И вот я здесь. – Но ты не находил... – Нет, – перебивает его Дания. – Никого из тех, кого мы ищем, – он крепче сжимает руки вокруг пояса Силенда и притягивает его ближе. – О. Дания вытаскивает руку и кладет её Питеру на затылок, немного наклоняя голову к себе, чтобы прижаться лицом к волосам мальчика. – Не думай об этом сейчас, – мягко говорит он. – У тебя было уже более чем достаточно времени подумать об этом. Я всё объясню утром, хорошо? Силенд кивает и трет глаза. – Хорошо. Некоторое время, по-прежнему лежа под одеялами, они устраиваются поудобнее, и Питер изо всех сил старается игнорировать запах костра и то, как ребра Дании тычутся в его руки, пока мужчина в защитном жесте укладывается так, чтобы максимально закрывать мальчика. Силенд слышит почти незаметный низкий рокот в груди Дании, но вместо этого звука, медленно закрывая глаза, он сосредотачивается на ровном стуке сердца - твердом напоминании, что датчанин по-прежнему здесь. Питер не возражает против его всё так же сырой рубашки и настолько крепких объятий: начинающее появляться между ними тепло, заключенное под одеялами, дарит намного больше спокойствия, и в первый раз с самого Бедствия Питер чувствует себя в безопасности. Не в укрытии или спрятавшимся, а действительно в безопасности. Мальчик шевелится и дотрагивается до руки Дании, пальцами постукивая того по костяшкам. – Дания? – шепчет он. – Мм? – Эм... ты можешь... – его голос затихает. – Ты можешь снять перчатки на секундочку? Мужчина колеблется, но кивает и неловко тянется через Силенда, чтобы снять перчатки и засунуть их в карман. Дания раскрывает пальцы веером, когда Питер тянется вперед, чтобы сомкнуть их руки вместе - его ладони такие маленькие по сравнению с ладонями датчанина, когда мужчина сжимает свои руки поверх рук Питера. Мальчик закрывает глаза и глубоко дышит, в уголках его губ появляется слабая улыбка, когда теплая расцарапанная ладонь Дании проводит по его костяшкам. В уголке сознания появляется отдаленное ощущение чего-то знакомого, и тут мальчика настигает осознание. Это такая глупая мелочь, но от неё Питеру снова хочется плакать. Руки Дании покрыты мозолями.