Gutters

https://www.fanfiction.net/s/6122026/14/Gutters Когда они поздним вечером возвращаются в самолёт, Америка и Канада выслушивают те же инструкции, что получил Питер перед уходом с Данией из бункера. – Берите только то, что по вашему мнению может понадобиться. Одеяла, еду, аптечку – такого плана. Всё, что может вас замедлить, оставляйте. Мэтью тут же напоминает Альфреду, что нет, его фигурка Супермена важной вещью не является, и оба парня начинают составлять список того, что возьмут с собой. Дания и Питер в это время разбирают свои вещи, проверяя и перепроверяя, чтобы удостовериться, что они ничего не забыли. Но по факту мальчик с датчанином и так почти собраны, и пока они ожидают других двоих, датчанин подхватывает рюкзак, жестом показывая Питеру следовать за собой к двери самолета, и объявляет, что они идут погулять. Видя озадаченное выражение лица Силенда, он улыбается и просто помогает ему вылезти наружу через дверной проём. – Далеко мы не пойдем, - говорит он Альфреду, выбираясь наверх. – Если что – кричи, – он захлопывает дверь и поправляет лежащую на покореженном металле маскировочную сеть. – И куда мы направляемся? – спрашивает Питер. – Разве для прогулок не слишком поздно? Дания отряхивает руки. – Ну, мы не будем гулять по-настоящему, – он поворачивается лицом к мальчику и снова улыбается. – Я просто хотел с тобой кое о чём поговорить. – О чём-то важном? – О чём-то важном. Сердце Питера падает. Его разум сразу же наводняют мрачные мысли: Дания собирается взять своё слово назад. Он хочет подготовить его к своей смерти. Хочет передать ему всю ответственность. Мальчик прикусывает губу и смотрит себе под ноги. – О чём? – Ранее, когда мы были на блошином рынке, я заметил, что ты смотрел на баскетбольные кольца. Питер моргает. – А? – Корзины. Пока мы шли по рядам, ты всё время на них смотрел. Тебе нравится баскетбол? – Ну… да, вроде бы, – он поднимает взгляд на Данию и замолкает. Тот по-прежнему улыбается, но его взгляд абсолютно серьезен. – А что? – Просто мне интересно, почему ты не спросил, нельзя ли закинуть туда что-нибудь, пока мы были на рынке. Там ведь много камешков валялось и других предметов, которыми можно было бы воспользоваться. Питер трет нос. – Странный вопрос. Ты об этом хотел поговорить? Дания сверлит его взглядом. – Я серьёзно. Почему ты не захотел покидать туда что-нибудь? Мальчик снова рассматривает ботинки. – Я не знаю. – Питер… – в голосе мужчины слышна нотка предостережения. – Это показалось слишком глупым, чтобы спрашивать, – ворчит Силенд и теребит язычок молнии на куртке. – Нам надо было торопиться и времени на игры не имелось. И, к тому же, играть вот так – это для маленьких детей. Дания щелкает языком. Он садится на корточки, оказываясь на одном уровне с мальчиком, и внимательно на него смотрит – взгляд мужчины выражает что-то среднее между весельем и любопытством. – Ты не захотел играть, потому что?.. – Это по-детски. – Так и думал, что ты это скажешь, – смеется он. Дания хлопает Питера по плечу, чуть не сбивая с ног. – Слушай, ты не обязан быть всё время взрослым лишь потому, что уже не маленький. Половина прелести взрослости – это иметь возможность иногда вести себя незрело. Если тебе когда-нибудь захочется остановиться и попинать банку, тебе об этом надо лишь сказать. – Всё нормально, – Питер смотрит на него и серьёзно кивает. – Не хочу я ни во что играть. У нас нет времени на игры. – У нас есть время прямо сейчас, разве нет? Силенд начинает что-то говорить, но захлопывает рот. Он не может отрицать, что тут Дания его уел. – Нам стоит отдохнуть перед завтрашней дорогой, – он тыкает датчанина в плечо. – Особенно тебе. Тот усмехается. – Знаешь, ты говоришь прямо как Исландия. – Что? – В сороковых у меня с ним был точно такой же разговор. Он должен был передать мне кое-какие вещички, пока я находился в германской оккупации, – его улыбка становится немного грустной и он скребет себя по подбородку, пожимая плечами. – Ко времени, когда уже всё было сказано и сделано, Исландия был независим и весь такой занятой важными делами. Сразу, как только все мы поправились, я пытался вытащить его из дома, чтобы устроить воссоединительную вечеринку с остальными нашими, и он сказал мне абсолютно то же самое: «У нас нет времени на игры», – мужчина встряхивает головой. – Сказал, что у него слишком много работы с бумагами и представительствами. – Разве он не хотел снова увидеться со всеми? – Конечно хотел. Но ещё он считал, что должен утвердиться в наших глазах. Желал показать нам, что может справляться со своей работой так же хорошо, как и мы. И хочешь знать почему? – Почему? Мужчина указывает на него пальцем. – Потому что он слишком быстро повзрослел. Питер чуть хмурится и тяжело вздыхает. – Думаю, это не совсем то. – О, неужели? – Да. – И отчего же? – Потому что в этот раз у нас действительно нет времени на игры. Дания громко выдыхает, шлепая губами, и адресует Питеру приторную улыбочку. – Возвращаясь к нашим баранам, – он неожиданно встает и хватает Силенда за плечо. Мужчина поворачивает его кругом и широко обводит перед ними рукой. – На что это, по-твоему, похоже? Питер внимательно смотрит. Единственный примечательный тут предмет – это большое дерево, обожженное, но в остальном крепкое; на голом стволе по-прежнему держатся толстые ветви. – Дерево? – Правильно. И что с деревьями надо делать? – Эм… – Питер уверен, что вопрос с подвохом. – Рубить и разводить костер? – Нет-нет-нет, – датчанин отпускает плечи мальчика и подходит к стволу. Он роняет рюкзак поверх пыльных корней, вытягивает руки над собой, хватаясь за самую нижнюю ветку, и подтягивается с громким стоном. – Что ты делаешь? – Питер торопливо подходит ближе. Дании же нельзя вот так забираться на дерево – не пока он ежедневно выкашливает кровь. – Демонстрирую смысл, – мычит датчанин и залезает на следующий уровень. Он преодолевает примерно треть дерева: не чудовищная высота, но вполне достаточная, чтобы падение гарантировано навредило. – Деревья, – говорит он и, сидя на толстой ветви, болтает ногами, оставляя их свободно свисать, пока сам облокачивается о ветку поменьше и смотрит вниз на Питера, – для лазанья, – Дания запыхался, но озорно улыбается. – Спускайся оттуда! – зовет Питер. Он упирает руки в бока и насупившись смотрит вверх. – Ты упадёшь! – Сомневаюсь, – тянет Дания. – Мне очень удобно. Почему бы тебе не подняться и не посидеть здесь со мной? – Нет! А теперь спускайся! Тот наклоняется над веткой и хмурит брови. – Давай, это весело. – Я знаю, но… – Глянь в рюкзаке, – прерывает его Дания. – Я тебе сегодня подарок приготовил. – Что? – Просто посмотри. Он в переднем кармане. Питер хмурится, но подходит открыть передний отдел и шарит в глубокой сети, пока его рука не смыкается вокруг чего-то гладкого и пупырчатого. Оно круглое и сделано из резины, и покрыто маленькими зелеными и фиолетовыми шишечками. – Это… – Силенд сжимает пальцы и предмет издает хриплый писк. – Собачья игрушка? – Верно. Питер таращится на него. – Ты достал мне собачью игрушку? – Это было самым близким к мячу, что я нашел. А теперь давай, – он облокачивается на ветку и вытягивает руки, сцепливая их вместе и создавая костлявое кольцо. – Я буду издавать звуки как шорох сетки и всё такое. Силенд смотрит на это с бесстрастным выражением лица. – Что ты делаешь? – Работаю баскетбольной корзиной, на что ещё это похоже? – Ты ведешь себя странно. Поторопись и спускайся, ты поранишься. – Я слезу, если ты её закинешь. – Дания, пожалуйста, мы не должны играть в такое время, – мальчик сжимает руки на игрушке. – Я не хочу, чтобы ты пострадал. Датчанин опускает руки и вздыхает. – Питер, – говорит он серьезно. – У меня дома есть пословица. «Enhver er sin egen lykkes smed». Хочешь узнать, что это значит? – Что? – Это значит, что каждый сам творец своего счастья. Ты не можешь просто сидеть на месте и ждать, что произойдет нечто хорошее. Ты должен сам заставить это случиться, даже если речь о чём-то настолько простом, как кидание мячика в корзину, – он складывает руки и ставит на них подбородок. – Если хочешь играть и веселиться, не трать время на мысли о том, а не подумают ли люди, что это глупо и по-детски. Это приносит радость тебе, а не им. – Ну, я понимаю, но… – Силенд замолкает. – Но так никто не воспримет меня всерьёз. – И что? Меня тоже никто всерьёз не воспринимает, а я старше практически всех своих знакомых, – датчанин наклоняет голову и снова улыбается. – Тебе всё ещё позволено иногда быть ребенком, Питер. Если что-то детское приносит тебе счастье, то и делай это несмотря ни на что. Я тебя уверяю, так поступают все вокруг. Никто из-за такого не будет думать о тебе хуже. – Правда? – Правда, – мужчина подаётся вперед. – Хочешь, расскажу кое-что? – Да? – Норвегия до сих пор спит с плюшевыми зверушками. Глаза мальчика распахиваются. – Правда? – Ага. А Исландия любит наряжать своего тупика. Потому-то тот всё время с маленькой бабочкой, – он усмехается. – Бервальд любит вязать, но он никому об этом не говорит. Помнишь ту шапку и пару варежек, что он как-то подарил тебе на Рождество? – Он сам связал? – Ага. Он потратил на это неделю, поскольку никак не мог выбрать цвет пряжи. Мальчик улыбается. – А что насчет Финляндии? – О-о, у Тино тоже прикол имеется. Когда он чистит свои винтовки, то заставляет их друг с другом разговаривать. Ну знаешь, как маленькие девочки с куклами играют? Вот именно так, исключая момент, что такими игрушками можно снести себе башку, – Дания улыбается. – Суть в том, что каждый из нас совершает дурацкие поступки, потому что нам это нравится. Это весело и не имеет значения, насколько плохо всё становится, веселиться важно всегда. Особенно, когда дела идут настолько паршиво, – он снова вытягивает руки. – А теперь, ты хотел кинуть что-нибудь в корзину, так что вперед. Если ты попадешь, я слезу и никому ничего не расскажу. – Правда? – Правда. Питер некоторое время молчит и обдумывает варианты. Это смущает, и на лице у Дании абсолютно наркоманская ухмылка, но его воодушевление заразительно. Силенд отводит руку назад. Это просто чтобы снять датчанина с дерева, думает он. И не более. Игрушка плавно пролетает между рук Дании и отскакивает от ствола дерева. – Очко! – мужчина поднимает руки в воздух. – Вот, видишь? Весело же, верно? Питер смеется. – Чудик ты. – Да, да, все так говорят, – он вздыхает и начинает слезать. – Хорошо, погоди, я спускаюсь. – Подожди! Дания поднимает удивленный взгляд, и Питер краснеет. – П-подожди, останься там, – мальчик поспешно подходит к дереву, хватается за нижнюю ветку, подтягивается и, осторожно балансируя на каждом шаге, забирается наверх. Питер даже поднимать взгляд не хочет. Он точно знает, насколько самодовольное выражение увидит на лице Дании, если так поступит, и потому мальчик продолжает уделять всё своё внимание тому, чтобы взобраться по дереву не подскользнувшись и не размозжив себе голову о землю. Спустя минуту активной деятельности он шлепается рядом с Данией и обнимает ближайшую ветку для более надёжной фиксации – его ноги не столь длинны, чтобы сесть удобно. Они находятся недостаточно высоко и не могут смотреть поверх верхушек деревьев, но всё же мальчику достаточно хорошо видно сквозь скелетоподобные останки леса, так что в пепле и меркнущем дневном свете и у него получается разглядеть шоссе. Дания пихает Силенда локтем. – Вот, было не так уж и трудно, правда? – Заткнись, – бормочет Питер. – Я просто… мне просто нравится лазать по деревьям, понятно? И ты всё равно наверняка застрянешь, так что мне придется помогать тебе спускаться. Дания просто смеется и откидывается, чтобы облокотиться на скрещенные за головой руки. Долгая тишина плавно опускается с неба вместе с привычным потоком реющей в воздухе пыли, и несколько минут они оба просто смотрят на деревья, затерявшись в собственных мыслях достаточно глубоко, чтобы успеть насладиться видом, пусть и таким неясным и бесцветным. – А что насчет тебя? – спрашивает Питер после паузы. – Хм? – У всех остальных есть глупые занятия, а у тебя что? Дания улыбается. – Выпечка, – говорит он. – Мне нравится печь. – Правда? – Правда. У меня есть фартук, кондитерские мешки и всё прочее. – И хорошо получается? – Лучше всех, – смеется он себе в локоть. – Однажды, когда мы доберемся до дома, я что-нибудь тебе приготовлю, так что сможешь сам оценить. – Было бы здорово. – Да, было бы, правда? Ещё одна пауза накатывает вместе с заходящим солнцем, и Питер немного сильнее натягивает куртку. Начинает холодать, и темнота быстро наступает на лес. Мальчик понимает, что к этому времени Америка уже должен был упаковаться, так что, когда они вернутся в самолет, делать особо будет нечего, кроме как ложиться спать, чтобы проснуться утром вновь в той самой реальности, по которой он устало тащился последние несколько месяцев. Путь сквозь бесконечную серость и постоянная тревога. Ему нравится вот так вот смотреть на деревья. С такой высоты и при нынешнем слабом освещении почти кажется, что деревья лишь сбросили свои листья после лета и стоят теперь, оголившиеся, в бодрящей осенней ночи, а вовсе не что они обгоревшие и мертвые в убогом пепельном пейзаже. Это почти как притворство. – Замерз? Питер кивает. – Немного. Дания обнимает мальчика за плечи и трет ему руку. – Мы можем уже пойти внутрь, если хочешь. – Нет, всё нормально, – он чуть-чуть подается в сторону, чтобы прислониться к мужчине. – Мы можем посидеть здесь ещё немножко? Даже не поднимая взгляда, Питер знает, что Дания опять улыбается. – Конечно можем, мелкий.

***

Утро наступает слишком быстро. Они отправляются в путь прямо перед рассветом, пока небо ещё не посветлело, а воздух достаточно свеж, чтобы в лучах фонарика видеть, как облачка от их дыхания оседают к земле, пока страны по очереди вылезают из самолета и отправляются в сторону шоссе. Завернутый в одеяла и всё ещё полусонный Мэтью сидит у Альфреда на спине, а Дания несет продуктовую тележку, перевернув её вверх ногами и уперев себе в плечи. Поверхность земли слишком неровная для того, чтобы кто-то из них мог просто покатить тележку, и приходится ждать, пока они не окажутся ближе к дороге. Никто не учёл этот момент, когда её брали на рынке, и хотя Дания не жалуется, Питер прекрасно понимает – мужчина недоволен тем, что ему приходится тащить эту развалину через лес, стараясь при этом продвигаться по сломанным веткам и через плотный подлесок максимально тихо, насколько это вообще возможно с огромной металлической корзиной на голове. Силенд предлагал помочь с её переносом, но датчанин отказался и просто поручил ему нести рюкзак, пока они не доберутся до трассы. Идти недалеко, но само продвижение очень медленное. Америка по-прежнему достаточно силен, чтобы выдерживать добавочный к своему собственному вес Канады, словно нет ничего проще, и при этом продолжать неосознанно опережать остальных. Он не понимает, что ушёл вперед, пока Мэтью не обращает внимание на отсутствие звуков шагов позади и не заставляет брата остановиться подождать. Когда датчанин с мальчиком наконец их нагоняют, Америка фыркает, чтобы Дания поднажал, Канада же похлопывает Альфреда по руке и упрекает: – Имей терпение, – мягко говорит он, – для остальных это труднее. Дания слишком запыхался, чтобы как-то ответить, и просто сверлит Америку взглядом через свои очки. Когда они доходят до трассы, солнечный свет только-только начинает пробиваться сквозь пепел, и страны выключают фонарики, не желая рисковать из-за случайных бликов от грязных отражающих поверхностей. Дания с облегчением опускает тележку и придерживает её, чтобы не укатилась, пока Альфред аккуратно усаживает Мэтью в корзину. Америка поправляет вокруг него одеяла – его движения медленны и осторожны – и помогает облокотиться о наклонную сторону тележки, так что Канада оказывается лицом к ручкам. – Удобно? Улыбка и кивок. – Хорошо! – американец наклоняется и бережно повязывает Мэтью вокруг головы полоску плотной ткани, закрывая рот и нос, и, задержавшись на миг, чтобы прикоснуться к его волосам, накидывает брату на голову последнее одеяло, закрепляя то на плече бельевой прищепкой. Затем Америка ставит свои сумки Канаде на колени, ещё раз дружелюбно его тыкает, а после отгоняет Данию от ручек и берется за них сам, толкая тележку вперед и постепенно заворачивая её к центру улицы. – Постарайся держаться как можно дальше от машин, – говорит ему датчанин, и взяв Питера за руку, следует за ними. – Там могут люди спать. – Знаю, знаю, – машет через плечо Америка. – Мы будем осторожны, – он замедляется, чтобы идущие рядом Дания и Силенд попадали с ним в шаг. – Ну так в какую сторону мы идём? – На восток. – Как долго, думаешь, займёт дорога? Датчанин пожимает плечами. – Столько, сколько займёт. – А сколько будет длиться это столько? – Не знаю, – мужчина вздыхает. – С тем как мы двигаемся, может, с неделю. Америка хмурится. – Если мы ускоримся, то сможем добраться быстрее. – Спасибо за акцентирование на этом моменте, сам бы я никогда не пришёл к такому заключению. – Боже, – американец фыркает и вновь поворачивается к дороге. – Ты по утрам такой ворчливый. Дания полностью игнорирует подначку и качает головой. – Если хочешь поторопиться, прекрасно. Но я не могу идти быстрее, чем я это уже делаю. – Почему нет? – Альфред, – Канада вмешивается в беседу прежде, чем всё заходит слишком далеко, и накрывает руку Америки ладонью. – Всё будет хорошо. Семь дней – это совсем не плохо, учитывая все обстоятельства, и мы всё так же будем на месте раньше Ивана, – канадец наклоняется в сторону Дании. – Прости, он не слишком чуток. Датчанин кашляет. – Я заметил. – Ты к этому привыкнешь. – Мэтти, как грубо, – дуется Альфред. – И вполне я чуткий, просто он придурок. Канада улыбается Дании. – Вот видишь? – Мда. – Он не имеет в виду ничего такого. Знаешь, на самом деле ты ему очень нравишься. – Мэээтти… – Правда-правда, – тот ухмыляется и снова откидывается в тележке. – В первую проведенную с вами ночь он всё продолжал болтать, как же здорово, что он вас нашел, – канадец вытаскивает руку и хлопает Альфреда по кисти. – Как ты там сказал? «Дания самый крутой евробро в Европе»? – Я… может, что-то такое и говорил, – Америка принимает независимый вид. – Но я не помню. Дания изгибает бровь. – Что? – он обменивается с Питером ошеломленным взглядом. – Ты думаешь, что я крутой? Почему? – Только не задавайся. Просто я считаю, что это вроде как клёво, что ты обычно… ну, знаешь… – он бормочет что-то себе под нос. – Т'знаешь. Брови Дании поднимаются к самым волосам. – Я обычно что? Канада усмехается. – Ты обычно празднуешь четвертое июля. – Мэт! Тот невозмутимо пожимает плечами. – Что? Так и есть. Датчанин смеется. – Что ж, боюсь тебя разочаровывать, большой парень, но не думаю, что Ребилд Бэккер* сохранился, – он хлопает американца по плечу. – Но я всё же спою тебе поздравительную песенку. – Правда? – Э, почему бы и нет? – он засовывает руку обратно в карман. – Судя по нашим планам, мы всё равно будем в июле у тебя, – Дания опускает взгляд на Питера, и в уголках его глаз появляются морщинки от улыбки. – Верно? Питер сглатывает. До июля почти полгода. – Ага, – он пытается улыбнуться. – Верно.

***

Практически в соответствии с предположениями Дании, они добираются до окраин Лейпцига за девять дней. Это больший срок, чем надеялся Америка, и в последние дни он разорялся об этом каждый раз, когда им приходилось останавливаться на отдых или чтобы разбить лагерь на ночь. Ему хочется поторопиться. Хочется преодолеть весь путь бегом, потому что он желает вытащить Канаду из этого пепла и найти Англию с Францией, и для такой медленной ходьбы ему приходится прилагать много усилий, чтобы сдерживать свою жажду. Альфред пытается подначивать Данию: он дразнит и тыкает в него, подчеркивает возраст мужчины при каждом удобном случае и вставляет язвительные замечания, что из того песок посыпется, если он начнет двигаться слишком быстро, и лишь смеется, когда Дания грозит свернуть ему шею. Америка насмешничает, но их продвижение от этого быстрее не становится. С того времени, как они покинули самолёт, Питер заметил, что в Дании кое-что изменилось. Во время сна он больше не шевелится, а лежит в полной неподвижности до самого утра, когда Силенду приходится трясти его, чтобы разбудить, и эта задача с каждым уходящим днём определенно становится сложнее. Датчанин никогда не просыпается после первой попытки разбудить, а когда наконец это происходит – он всегда очень слаб. Потом он несколько минут просто сидит, положив руки на колени, и бездумно смотрит вперед, моргая, словно находится ещё где-то между сном и явью; дыхание же остаётся ровным, пока Дании не приходится стянуть маску, чтобы сплюнуть кровь в грязь. Такое пробуждение становится для них нездоровым ритуалом. Питер будит мужчину и тихо сидит рядом, держа бутылку воды в ожидании, пока тот придет в себя. Мальчик гладит его по спине, когда Дания складывается вдвое от кашля – пальцы Питера не желают прикасаться к выступающим бугоркам позвоночника Дании. А ещё датчанину теперь всё время холодно. Во время дневного перехода он держит у груди одно из их одеял сложенным и застегнутым под шинелью, а ночью у него стучат зубы и дрожь видна даже через покрывала. Питер обнимает мужчину за пояс и пытается поделиться тем немногим теплом, что у него есть. У Дании торчат кости, и сам он под руками мальчика кажется хрупким. Кажется, словно он сломается, если чихнет или кашлянет ещё хоть раз, но, как ни странно, этого так и не происходит, и он только лишь часами дрожит, свернувшись в позу эмбриона. На пятую ночевку стук его зубов будит Канаду, и тот настаивает, чтобы Дания спал между ним и Америкой. Датчанин тут же отказывается, но есть в незрячих глазах Мэтью что-то такое понимающее, так что Питер тащит мужчину и укладывает между братьями. Этой ночью обнаруживается, что всё тело Америки – это живая дышащая печка, и утром после пробуждения обе страны крайне смущены, когда оказывается, что Дания цепляется за Альфреда. Датчанин чрезвычайно этим унижен, но не может отрицать, что совместное согревание действует благотворно, и они начинают спать так каждую ночь. Самое же большое изменение касается его походки. Когда они в начале уходили из Мюнхена, Дания прихрамывал через каждые несколько шагов. Казалось, словно что-то застряло у него в подошве ботинок или скомкался носок – достаточно безвредно, но теперь при любом шаге ему приходится подволакивать ногу, тяжело и не сгибая, и так аккуратно, что с тем же успехом он мог бы идти по стеклу. Каждый километр превращается в огромное испытание. Дания отрицает наличие проблем, даже продолжая отставать, но всем всё прекрасно видно. Даже Канада с его незрячими глазами это замечает. – Ты отбиваешься, – отмечает он на седьмой день. – Ты в порядке? – Всёнрмально. – Это не так. Не сложно заметить, что у тебя проблемы. Датчанин фыркает. – Ты же слепой, как ты можешь знать, есть у меня проблемы или нет? – Дания, мне твоё сердцебиение отсюда слышно. На это мужчине ответить нечего. Когда после девяти дней дороги они наконец проходят мимо знака, обозначающего границу города, раздается общий вздох облегчения. Учитывая количество перебранок и мелких подначек, что не прекращались всё путешествие, каждый из них с большим нетерпением ожидал возможности покончить с этим, особенно Альфред, вид которого становится крайне восторженным, стоит только развалившемся зданиям оказаться в поле зрения. – О Боже мой, мы пришли! – восклицает он. – Дания, я беру назад всё то, что я наговорил про твои паршивые способности к навигации. Мы пришли, мы пришли! – он счастливо смеется и спешно катит тележку через скопление перевернутых транспортных контейнеров. – Сегодня мы переночуем внутри, а потом всех отыщем, и это будет просто супер! Пока он несется вперед, Дания и Питер идут не торопясь, как и во время всего путешествия. – Мы же не можем надолго остаться в Лейпциге, да? – спрашивает Питер. Дания улыбается и качает головой. – Мы останемся на ночь. – Думаешь, мы сможем найти Артура или Франсиса? – Вероятно нет. Но если они тут, то могу тебе гарантировать, что Альфред их разыщет и заберет в Штаты, как только сюда доберется Россия, – он сжимает руку Питера. – Ты ещё их увидишь. Не волнуйся. Питер опускает взгляд в землю. – Хорошо. – Эй, – мужчина подпихивает его бедром. – Не куксись. Мы почти на месте. До Слупска осталось только около шестисот километров. – Правда? – Правда. Мы можем добраться туда уже через неделю, если будем осторожны. На лице Питера появляется улыбка. – А затем нам надо лишь найти лодку. – Ага. И как только мы это сделаем, останется всего-навсего короткое путешествие через море в Швецию. – А потом… – мальчик замолкает, растягивая многозначительную паузу. – А потом мы у цели. – И всё, что останется сделать, это найти остальных. Затем лишь вопрос времени дождаться нашего путешествия до места сбора, – Дания играет бровями. – Ты рад? Питер не утруждается ответом и просто тащит его в город так быстро, как только позволяют их ноги.