Gutters

https://www.fanfiction.net/s/6122026/15/Gutters Найти убежище для ночёвки оказывается гораздо более трудной задачей, чем им представлялось. У большинства бункеров вход расположен над поверхностью земли: тяжелые металлические, укрепленные болтами, двери бросаются в глаза полосами желтой краски. Найти их не сложно. И минуты не проходит с начала продвижения путешественников вглубь города, как они обнаруживают бомбоубежище. И следующее, менее чем в километре, и ещё одно вниз по той же улице. Они везде, действительно везде. По крайней мере, найти бункер – не проблема. Проблема заключается во всеобщей паранойе. Все двери крепко заперты изнутри, и сколько бы они ни стучали и колотили – ни у кого не хватает смелости им открыть. У каждой двери страны пытаются поговорить. Они пытаются рассказать про своё путешествие из Франкфурта и про свою усталость; обращаются к любому, кто может услышать, объясняя, что с ними ребенок и больной человек, неспособный передвигаться самостоятельно. Америка даже предлагает выменять кров на еду, но ответом на его отчаянное предложение становится лишь тишина, а его слова теряются среди парящего пепла, пока Дания дергает американца сзади за ворот и тащит, чтобы продолжить попытки у следующего бункера. Понять, почему все так боятся впустить их, не трудно. Улицы покрыты следами от рикошета пуль и жирными черными полосами от шин, многие из которых ведут в сторону стен разрушенных зданий, а потом обратно на дорогу – водители явно поймали тех, кого преследовали. Следы в пыли тоже свежие, по крайней мере достаточно для того, чтобы слой пепла не успел полностью восстановиться, оставляя отметины темными и явственными, словно громкое предупреждение, которое должны увидеть прибывшие. И они видят. Видят и прекрасно понимают. На людей, оставшихся в Лейпциге на поверхности, охотятся. Те же, кто оказался достаточно удачлив, чтобы иметь убежище, не собираются рисковать своей безопасностью и впускать группу незнакомцев. Ко времени, когда они останавливаются уже у двенадцатой двери, Питер внутренне готов провести в лесу ещё одну ночь. – Это не срабатывает, – Канада вздыхает, когда Америка снова останавливает тележку рядом со входом. – Что, если бункеры пусты? Вполне может статься, что эти люди уже мертвы. – Возможно, но вряд ли, – Дания широким жестом обводит город вокруг. – Здесь полным-полно бункеров. Я просто представить не могу, чтобы все до единого были без жителей. Америка нервно смотрит на пустынную улицу позади них. – Что ж, мы не можем просто продолжать стучаться в двери всю ночь. Это слишком жутко. – Согласен, – говорит Дания и колотит кулаком в дверь. – Если нам и здесь не откроют, то уйдем назад обратной дорогой, как шли, и попробуем снова поутру. Слишком опасно оставаться вот так на открытом месте, – он опускает руку и прочищает горло. – Ух… Привет? Kannst du… du mich hören? Пока явно давно не практиковавшийся Дания сражается с немецким, Питер отступает на шаг от бункера и глазеет на город, раскинувшийся позади них. Силенд не может сконкретизировать, в чём именно дело, но что-то здесь в атмосфере кажется отличным от других городов, где им доводилось останавливаться. Здесь тише, думает он. Здесь есть следы борьбы и человеческого присутствия. Однако сейчас кажется, словно во всём городе они одни-единственные люди, маленькие и одинокие, и стоящие в таком месте, что их в любой момент может проглотить потрескавшийся тротуар и разбитые окна. Это почти зловеще – настолько тут тихо. Питер не ощущал такого напряжения в большом городе с тех пор, как они с Данией ушли из Мюнхена, и это заставляет мальчика испытывать такое чувство, будто бы он ожидает появления монстра из-под своей кровати. Силенд пинком отправляет камушек в канаву, просто чтобы разбить подавляющую тишину, но тихий стук, который эхом отскакивает от заброшенных машин, никак не облегчает ощущения. Питер сглатывает и поворачивается к Дании, сильно дёргая того за шинель. – Сомневаюсь, что нам ответят, – говорит он. – Думаю, нам надо идти. Дания хмурится. – Ну да, просто прекрасно. Столько пройти лишь для того, чтобы снова спать в грязи, – датчанин разворачивается и пинает дверь каблуком. – И для справки, вы все мудилы! – орёт он в дверь, затем резко отворачивается от бункера, громко бурча на своём языке, а Питер берет его за руку и торопится следом. Они успевают сделать лишь несколько шагов, как громкий скрежет заставляет всех подпрыгнуть. С напряженным стоном дверь позади них открывается, и из темной щели осторожно выглядывает молодая женщина – покрытой разводами грязи рукой она сжимает ручку и с опаской изучает их одним глазом. Девушка ни слова не говорит и не делает попыток открыть дверь шире, но на лице Америки сразу же расползается широкая улыбка, и он делает шаг вперед. – Эй, ты открыла! Привет! Мы… – Стой! – резко говорит она, открывая двери так, чтобы можно было пройти. – Вернись где стоял! – слова звучат напряженно и невнятно из-за сильного акцента. Как только девушка заговаривает, Питер замечает в акценте нечто знакомое. Силенд порядком привык к точно такому же за последние несколько месяцев. Он оборачивается взглянуть на Данию, рука которого медленно выскальзывает из его собственной: глаза мужчины широко распахнуты, а плечи застыли, во всех его напряженных чертах, что Питер может разглядеть, нарисовано неверие. Девушка указывает на Данию. – Ты, – произносит она. – Это ты говорил? Он кивает. – Положи оружие и подойди сюда. Мужчина начинает выполнять указание, но Альфред бросается вперед и хватает его за предплечье. – Что ты творишь? – шипит он. – Это может быть ловушкой! Дания стряхивает его руку. – Заткнись. Помолчи хоть одну минуту, – он просительно смотрит на американца. – Пожалуйста. Долю мгновения они смотрят друг на друга, американец растерян даже больше Дании. В итоге Америка отступает, позволяя мужчине положить винтовку на тротуар и выпрямиться, чтобы показать девушке пустые руки. Она кивает, и датчанин подходит к дверям. Он останавливается перед ней, и та пристально рассматривает мужчину. Выходя полностью за двери, девушка продолжает сверлить его взглядом. У неё на затылке скреплены длинные светлые косы, спадающие на грязный сарафан, который шуршит вокруг костлявых коленей. – Ранее, – говорит она, – после того, как ты пнул дверь, ты что-то сказал. Я не вполне расслышала. – Я сказал, что вы все кучка бесполезных говнюков, – пожимает он плечами. – Может, и ещё парочку эпитетов. – Но ты произнёс это не так, – её глаза сузились. – По-другому. – Это верно. – Ты говорил на другом языке. – Да. – Кто ты? – спрашивает она помолчав. – Мне кажется, что я тебя знаю. Дания кивает и стаскивает маску. – Знаешь, – говорит он с лёгкой дрожью в голосе. – Я не узнаю тебя. – Ты и не должна, но… – он улыбается и мягко касается её плеча. – Я знал тебя всю твою жизнь. Остальные трое стоят и смотрят, связанные вместе безмолвным напряжением, пока Дания делает ещё один шаг к девушке. Питер искоса глядит на Канаду, голова которого немного наклонена в сторону разговаривающих. С закрытыми глазами он прислушивается, стараясь разобрать дальнейшую негромкую беседу. На лице канадца понимающая улыбка, уголки губ чуть приподняты, словно он догадывается, что происходит. Альфред же, с другой стороны, стоит с прежним шокированным и растерянным выражением лица. Он наклоняется, упираясь подбородком Питеру в плечо. – Эй, – шепчет парень. – Он её знает? Кто она? Питер спихивает его. – Дуралей, ты что, не понял? – Понял что? Мальчик улыбается, глядя, как Дания притягивает девушку в крепкое объятие. – Она датчанка.

***

После краткой беседы, слов которой Питер не понимает, их пускают в бункер. Девушка по имени Ида отводит их вниз по узкому лестничному пролету в помещение под землей. Оно намного меньше, чем было в Мюнхене, и здесь путешественников встречают выставленные у стен ряды из двадцати кроватей и группа крайне нервничающих людей. У всех здешних жителей разное состояние здоровья, но сил на то, чтобы проявить к остановившимся у начала лестницы недоверие, у них хватает. – Моя семья, – говорит Ида. Она подводит страны к нескольким пустующим койкам и усаживает их там. – Пожалуйста, подождите минутку, пока я с ними переговорю, – она останавливается, чтобы поймать Данию за рукав. – Кроме тебя. Ты идешь со мной. Пока они отходят, Альфред опускает Мэтью на край кровати и кладет его на спину, перекатываясь на бок рядом. После этого американец начинает с любопытством глазеть в угол бункера, приподнимая бровь, когда, начав тихий разговор, самая старшая женщина в группе притягивает Данию за руку и усаживает рядом с собой. – Они явно счастливы видеть друг друга, – тихо и задумчиво произносит он. Канада улыбается. – Разве можно их винить? При таком-то небольшом населении страны найти своего соотечественника посреди всего этого хаоса должно быть всё равно что найти сокровище, – канадец кладет руки на колени и мечтательно вздыхает. – Плюс, для него это словно найти частицу дома, так ведь? – Ага, – улыбается Питер. Он как раз вовремя оборачивается через плечо, чтобы увидеть, как Дания и мать Иды обмениваются безрадостным объятием. Силенд не уверен, о чём именно они говорят, но тут не нужна особая фантазия, чтобы предположить взаимные соболезнования и сожаление об общих землях, сгинувших теперь в океане. Даже немного грустно, думает мальчик, что эти люди никогда не поймут, насколько большое значение на самом деле имеет это мгновение, и не узнают, с кем именно сейчас повстречались. Они никогда не познают той надежды, которую вселяет эта встреча, или бесценную радость, на самом деле приносимую ей помимо обычного чувства общности языка и родины. Они будут думать, что нашли давнего соседа, к которому ни разу не заходили в гости, но всегда его знали где-то на обочинах своих жизней, человека, с которым, им думается, они иногда говорили да раз или два одалживались газонокосилкой. Им надо напомнить имя, но когда они слышат его, то думают, что всегда это знали. Конечно, подобная ситуация угнетает, но всё равно заставляет взгляд мальчика прикипеть к происходящему, особенно когда он замечает на лице Дании улыбку сквозь слёзы. Пусть она и грустная, но столь искренняя, что все равно словно освещает весь бункер. Через несколько минут датчанин возвращается к ним и с облегчением садится рядом с Питером, стаскивает с себя шарф и трет лицо. – Они из Фаврскова, – хрипло говорит он. – Приехали сюда всей семьей в отпуск, да так и не смогли вернуться до начала вспышек, – он резко подается вперед, свешивая голову между колен. – Такое ощущение, словно сейчас блевану. Питер, сильно нахмурившись от волнения, касается спины Дании. – Почему? С тобой всё в порядке? Мужчина выпрямляется, медленно вдыхает и часто моргает, глядя на потолок. – Да, нормально, – говорит он после паузы. – Даже лучше чем нормально. Просто я так рад, что аж вся комната вращается. – Ну так! – Америка хлопает его по плечу. – Они разрешат нам остаться на ночь? Мэтью вздыхает и тыкает тому локтем под ребра. – Ты портишь момент. Дания только качает головой и пробегает пальцами по волосам. – Я объяснил им вашу ситуацию. Они сказали, что вы можете оставаться столько, столько потребуется, покуда у вас есть собственные припасы и вы больше никого сюда не приводите. – Они знают, что Ал будет постоянно выходить наружу, чтобы найти Франсиса и остальных? – Да, их это устраивает. Тебе просто надо соблюдать осторожность, – он дергает головой в сторону двери. – Существует некая группа, которая каждый день приходит в город, разыскивая находящихся на поверхности людей. Улицы здесь пока в достаточно хорошем состоянии, так что у них есть возможность ездить на фургоне, преследуя народ, чтобы потом забрать с собой. Вот почему тут остались лишь члены этой семьи. Глаза Питера распахиваются. – Что они с ними делают? – Давай не будем вдаваться в подробности, – Дания вздыхает и ложится на спину, кладя руку себе на глаза. – Я почти не хочу уходить, – бормочет он. – Здесь для них небезопасно. Мэтью кивает. – Но безопаснее, чем не здесь. Они сумели дожить до этого времени, так что уверен, доживут и до прибытия Ивана. Дания ненадолго замолкает, явно глубоко задумавшись. Он позволяет руке соскользнуть на грудь и поворачивается к Америке. – Альфред, окажи мне услугу. – А? – Ты же всегда стремишься побыть героем, верно? Тот немедленно воодушевляется и, ухмыльнувшись, подается вперед. – Я и есть герой! Дания едва слышно смеется. – Верно, – он разрывает зрительный контакт с американцем и его взгляд перескакивает на Иду и её семью. Трое самых младших детей готовятся ко сну, пока девушка расстилает постель и с нестрогим ворчанием загоняет их под одеяла. Некоторое время Дания просто наблюдает за ними с нечитаемым выражением лица – что-то между симпатией и давнишней тоской. Его рука, лежащая на груди, сжимается в кулак. – Альфред, я хочу, чтобы ты побыл героем для этой семьи, – наконец говорит он и снова смотрит на Америку. – Оберегай их до прибытия Ивана, а потом вытащи отсюда с максимальной осторожностью, хорошо? Черты Альфреда смягчаются. – Да, конечно, – он улыбается. – Не вопрос. А Мэтти составит им компанию, пока я буду всех искать, верно? Канада кивает. – Конечно. Дания садится и протягивает руку. – Спасибо, – серьёзно говорит он. – Исходя из того, что я знаю, они могут быть последними выжившими, поэтому… Америка громко смеется и с хлопком соединяет их ладони, начав бешено их трясти. – Эй, ни о чём не волнуйся, приятель! Считай это возвратом долга за то, что довёл нас сюда. То есть, я бы в любом случае не отказался от поручения, потому что так поступают герои, но ты знаешь. Дания вырывается из хватки Альфреда и поворачивается к Питеру. – Я хочу ещё немного поговорить с ними, но если ты устал, можешь ложиться спать. – Думаю, я так и поступлю, – кивает мальчик. – Но ты можешь меня разбудить, если замерзнешь, когда сам ляжешь. Датчанин улыбается и поднимается на ноги. – Хорошо. – Спокойной ночи. – Спокойной. Пока он отходит, Питер не спеша готовится ко сну. Он расшнуровывает ботинки и ставит их в ногах кровати, краем глаза наблюдая за Данией, когда тот садится рядом с младшим братом Иды и протягивает ему ту пищащую игрушку, успешно отвлекая этим мальчика, пока сам он чуть наклоняется, чтобы поговорить с остальными. Силенд лежит на боку, накрывшись одеялами, и просто смотрит. Какой-то своей частью Питер хочет оказаться в состоянии понять, о чём они разговаривают. У него есть ощущение, словно он упускает какой-то важный поворотный момент их путешествия. Питеру кажется, что он наблюдает за тем, как очень старый и грустный человек после месяцев хождения по тонкой грани между этой жизнью и следующей воссоединился со своими отдалившимися детьми – это важное событие, и Силенд должен бы пронаблюдать и извлечь из него урок, чтобы потом это пригодилось уже для него. Нечто такое, чем он сумеет воспользоваться, чтобы подготовить себя к далекому будущему, когда он сам может оказаться в подобной ситуации. Питеру хочется знать, что такого говорит отец Иды, что оно так сильно всех смешит, или каково значение слов в колыбельной её матери, которую та напевает, подтыкая одеяла младшим детям. А ещё ему ужасно, ужасно любопытно, что именно толкает Иду сесть перед Данией с распущенными волосами, чтобы тот их переплел более свободно для ночи – результатом этого задания для его грубых и неловких пальцев становятся две прямых бугристых косы за плечами девушки. Во всём этом столько искренней заботы, что незнание языка буквально убивает Силенда. Хотя он и в курсе той связи, что существует между страной и её людьми. И он знает, что этот вспыхнувший на ленте времени миг не предназначен для него. Это лишь между Данией и этой семьей. Мальчик переворачивается на другой бок, чтобы дать им больше приватности – пусть даже и без понимания, ему хватит и простой возможности заснуть под звуки их тихого смеха и легкой таинственной беседы. Когда Питер на следующее утро просыпается, он обнаруживает, что Дания сидит на полу на коленях, привалившись к кровати Иды, и расслабленно держит руку девушки в своей собственной. Будить его даже немного совестно.

***

Восход солнца застаёт их на верхней площадке лестницы, Дания с Питером поправляют верхнюю одежду, готовясь к неожиданно поднявшемуся ветру, и прощаются с провожающими. Датчанин уже поговорил с Идой и её семьей, и они смирились с расставанием, но всё равно поднялись со странами на поверхность для ещё одного круга объятий и пожеланий доброго пути. Америка с сидящим на спине Канадой терпеливо ожидает в стороне, пока отец Иды настойчиво пихает Дании в руки две бутылки воды и просит позаботиться о Питере: – Ты слишком молод, чтобы разбираться в уходе за детьми, – упрямо говорит он к скрытому веселью остальных. – Но если вы действительно прошли столько, сколько говорите, думаю, всё с вами будет хорошо, – он садится на корточки рядом с Питером. – А ты приглядывай за своим дядей, хорошо? А то он, похоже, часто витает в облаках. Питер ухмыляется на возмущенное бульканье Дании и кивает. – Обязательно. – Хорошо, – мужчина встает и жмет датчанину руку. – Удачи, Матиас. Надеюсь, однажды мы ещё встретимся. – Сделаю всё возможное, – Дания кивает в направлении Америки. – Держитесь поближе к нему и его брату, и вас заберут в одну из североамериканских колоний. Мы тоже отправимся туда по завершении всех дел, так что если где и встретимся, то там. – Договорились. Тогда увидимся там, – он улыбается, и рукопожатие превращается в объятие от всей семьи: они все крепко обнимают друг друга одним кольцом – Дания оказывается ровно в середине и улыбается, словно он по-прежнему самая счастливая страна на Земле. – Берегите себя, – говорит он, когда они отстраняются. Ида улыбается. Она берет младших за руки и начинает уводить их с холода внутрь бункера. – Ты тоже, – говорит она. - Увидимся в Соединенных Штатах. Один за другим они отправляются в убежище, и Дания машет всем, наблюдая за их исчезновением затуманенными глазами и всё с той же широкой улыбкой. Когда семья, спускаясь по лестнице, исчезает из виду, он немного сутулится и рывком надевает маску, оборачиваясь затем к Альфреду. – К вам это тоже относится, ребята, – отрывисто произносит датчанин. – Постарайтесь до прибытия Ивана не высовываться. Америка громко смеется. – Да перестань! Со мной-то у руля с нами всё будет преотлично, верно, Мэтти? Канаде не нужны глаза, чтобы увидеть скептицизм на лице Дании. – С нами всё будет хорошо, – уверяет канадец мужчину. – Он присмотрит за ними, а я присмотрю за ним. Не беспокойся. – Ага, выше нос! – Альфред хлопает Данию по плечу так сильно, что тот отступает назад. – О, и да, у нас есть для вас подарок! – он хватает мужчину за рукав, подтаскивает обратно к себе, и прежде, чем тот успевает восстановить равновесие, сует ему в руки большую пластиковую бутыль. – Здесь примерно литр бензина, – поясняет Мэтью. – Бóльшая часть того, что вы найдете в этих местах, слишком сырое, чтобы разжечь костер. – Мы решили, что вы можете взять его себе, поскольку ты теперь всё время мерзнешь, – Альфред ухмыляется и задирает нос. – И раз уж меня больше под боком не будет, чтобы жаться как маленькая девочка. Дания сердито на него смотрит. – Что ж, я собрался сказать спасибо, но теперь мне больше хочется просто дать тебе в зубы. Канада улыбается. – Мы тоже будем скучать. Америка делает шаг вперед и кладет руку на голову Питера, ероша ему волосы. – Береги себя, пацан. Мы найдем для тебя Артура, а потом заберем вас. – Эм, если… если найдешь его, не мог бы ты сказать, что я пытался его искать? – спрашивает Силенд. – Когда только очнулся? – Конечно. Но ты сам сможешь сказать ему об этом, потому что я обязательно найду его. Питер улыбается. – Хорошо. Мэтью машет рукой у Альфреда над плечом. – Вам стоит отправляться. Рассветет уже через несколько минут. – Да, пора, – Дания протягивает Питеру бутыль с бензином и чуть приближается, чтобы пожать Канаде руку. – Ещё увидимся. Мэтью грустно улыбается. – Нет, не получится, – говорит он, постукивая себя по виску. – Но мы всё же сможем поздороваться. Дания сглатывает. – Верно, – он немного отступает назад, и они с Альфредом стукаются кулаками, после чего датчанин поворачивается и кладет руку Силенду на плечо, направляя того в сторону дороги. – Удачи. – Пока, ребята! Спасибо, что поработали моим GPS! Дания закатывает глаза, и под прокатившимся эхом от захлопнутой двери они отправляются в путь.

***

На четвертую ночь пути становится предельно ясно, что добраться до Польши за неделю у них нет ни малейшей возможности. Ветер преследует их с самого Лейпцига, принося с собой колкие частицы рыхлого пепла и кусочки обломков, когда пыль и грязь между деревьями поднимаются в воздух и летят прямиком в любой незащищенный одеждой или обмоткой участок кожи. Поначалу это лишь дуновение, лёгкий бриз, но к концу второго дня он превращается в ревущую бурю, такую, от которой даже посреди дня темнеет небо. Практически ничего не видя, они пытаются идти на ощупь. Но с такой неровной поверхностью земли продвигаться вслепую слишком опасно, и, быстро посадив батарейки фонарика, путники бросают эту затею и более пяти дней пережидают под автострадой, не пройдя от начала пути и пятидесяти километров. Сломанными ветками они выкапывают под поскрипывающим бетоном моста себе яму. При полной темноте и замораживающем ветре это непростое дело, и к тому времени, когда спустя несколько часов они заканчивают окоп, руки Питера усыпаны порвавшимися волдырями и зудящими красными царапинами от твердой грязи и осколков камней, которые ему нанесло ветром в перчатки. И это даже не слишком глубокий окоп – его хватает лишь для того, чтобы Дания сел там, держа Питера на коленях, и натянул поверх их голов одеяло, пытаясь загородиться от того, что долетает до них, несмотря на земляную стену и мост. Но всё равно, когда они наконец устраиваются, чтобы переждать завывающий ветер, грудь мужчины тяжело вздымается, а его руки трясутся от приложенных усилий. После захода солнца к ветру присоединяются вспышки молний. Огромные сполохи белого и фиолетового яркие и сильные, и освещают внутренности их жалкой земляночки, словно страны находятся под поливным огнём численно превосходящего противника, что, в некотором роде, соответствует истине. После столь долгого времени, проведенного среди монохромных рядов мертвых деревьев, видеть подобное почти странно. Питер практически забыл, насколько насыщенными могут быть неоновые цвета. Он почти желает обладать достаточной смелостью, чтобы иметь возможность сидеть на мосту и смотреть, как сквозь пепел в воздухе бьют ослепляющие разряды. Почти. – Осталось лишь несколько часов, – с трудом выговаривает Дания сквозь стучащие зубы. – Это продлится только несколько часов. В окопе они проводят четыре часа. Делать, кроме как ждать, больше особо и нечего. Места у них хватает только чтобы поесть, не более. Они пытаются играть в игры в альбоме, но у Питера ещё слишком болят руки, чтобы нормально держать ручку, а грудь Дании слишком неровная и подрагивающая, чтобы суметь пристроить на ней страницу в удобном для письма положении, поэтому вскоре игры прекращаются и вместо этого Дания и Силенд просто тихо лежат, засыпая по очереди. Питер не думает, что в округе найдется кто-нибудь настолько глупый, чтобы искать в такую погоду путников, но Дания всё равно настаивает, что это место слишком открыто и спать надо посменно: один смотрит, а второй пытается отдохнуть. Когда всё наконец заканчивается, их одеяло почернело от пепла, а у датчанина на попытки хотя бы просто встать уходит десять минут.

***

После отсиживания под мостом, их скорость предельно замедляется, даже без ветра и холода они еле ползут. Если раньше ежедневно это было в среднем примерно шестьдесят километров, то теперь лишь двадцать пять в хороший день, может, тридцать, если оставаться на трассе. И скорость продолжает снижаться с каждым часом. Это становится трудно игнорировать и дальше, то, как волочится нога Дании, насколько каждый шаг, что он заставляет себя сделать, тяжелый и негнущийся. Ботинки мужчины шаркают по асфальту или по грязи, пока он с трудом тащится вперед, тихий и серьёзный, и по-прежнему так старательно улыбающийся каждый раз, когда Питер цепляется за рукав его шинели и подбадривает продолжать шагать. А делает это мальчик часто. Он старается сохранять позитивный настрой: Силенд напоминает датчанину, что чем раньше они доберутся до цели, тем быстрее смогут расслабиться и отдохнуть. Он сокращает остановки под предлогом траты светлого времени суток зазря. Мальчик говорит, что Норвегия будет ругать Данию за столь позднее появление, и что Швеция надерет ему зад, если мужчина заставит ждать себя ещё дольше. Питер старается все свои слова подать в позитивном ключе, лишь бы заставить Данию идти дальше. И всё равно, то, чему лучше бы так и оставаться несказанным, по-прежнему висит в воздухе, и сколько ни бодрись, оно никуда не исчезнет. Силы Дании на исходе. За две недели, прошедшие с ухода из Лейпцига, мужчина потерял способность говорить и идти одновременно. Его лёгкие слишком слабы, чтобы обеспечить два действия сразу. Либо одно, либо другое. Во время переходов, чтобы заполнить тишину, Питер продолжает говорить, приучаясь получать в ответ лишь кивки и преувеличенные жесты, может, если продвижение достаточно медленное, ещё напряженные гримасы из-за маски и защитных очков. Через некоторое время мальчик прекращает вести беседы и переходит к пересказыванию сказок, которые ему когда-то читали перед сном Финляндия и Швеция, чтобы заставить лечь в кровать. Питеру не удается вспомнить те истории полностью, но несмотря на дыры в сюжете и импровизации, глупые сказочки, кажется, воодушевляют Данию, и он слушает их с неотрывным интересом даже когда хрипит и еле тащится рядом. Лишь спустя двадцать дней мальчик понимает, что больше половины рассказанных им сказок принадлежат Гансу Христиану Андерсену, и он задается вопросом, почему Дания так ничего об этом и не сказал. Дорога, на которую должна была уйти лишь неделя, занимает месяц, и как раз когда минует тридцатый день, они наконец-таки проходят через Форст и преодолевают границу между Германией и Польшей. Питер даже не замечает этого, пока на остановке для отдыха Дания не поздравляет его с тем, что они забрались так далеко. Польша ничем особым не отличается от того, что они видели в Германии. Небо по-прежнему серое, деревья всё так же обуглены, а пейзаж уныл. Единственное настоящее отличие, которое Силенд замечает через день – это асфальт, ставший более гладким, так что мальчику не приходится больше переступать через огромные трещины. Дороги остались в приемлемом состоянии. Не так, чтоб взять велосипед или седан, но вполне подойдет для четырехколесного привода. Питер почти предлагает позаимствовать грузовик и проехать остаток пути, но машин на трассе стоит на удивление мало. Те же, что остались, слишком повреждены, чтобы рассматривать их как транспорт. Следующая неделя пешего хода также не приносит никаких более подходящих вариантов. Всё, что они находят на дороге, это лом и оплавленный металл. Абсолютно ничего, что можно было бы использовать. – Всё такое пустое, – задумчиво говорит Питер как-то ночью. Они разбили лагерь в Улиме, расстелив одеяла под рухнувшей крышей старого автовокзала. – Даже костей в машинах нет, – он перекатывается, чтобы оказаться лицом к Дании. – Словно кто-то всё убрал. Дания лишь пожимает плечами и продолжает растирать себе колени.

***

Признак человеческой активности встречается им после ещё полутора недель, на самых окраинах Славско. Они уже на финишной прямой, так близко, что слышен запах моря, еды же совсем не осталось. Остановки для поисков в продуктовых магазинах и на заправках оказались бесполезными: всё везде было подчищено, вплоть до грязного пола под полками, а от консервов не осталось даже этикеток. Они стараются охватить возможные места по-максимуму. Дания и Питер роются в перевернутых мусорных баках и в багажниках помятых машин, но не находят ничего, кроме коробки залежалых хлопьев, которых им хватает едва лишь на день. Когда они останавливаются на отдых в общественном туалете на окраине города, всё, что у них осталось, это бутылка пива и банка ананасов. – Мы можем их приберечь, – настаивает Питер. – Нам ведь уже не так много идти осталось, верно? Всё нормально. Дания вздыхает, фруктовые консервы свободно лежат в его ладони. – Не знаю, Питер. Ждать ещё немало, а ты уже и так слишком костлявый. – Ты же говорил, что я могу поступать так, как сам того хочу, верно? – Верно. – Вот я и хочу попробовать их сохранить, – он на краткий миг замолкает, изучая обеспокоенные морщинки на лице мужчины. – Если завтра мы ничего не найдем, то съедим их. Так пойдёт? – Договорились. – Хорошо, – Питер потягивается, вытянув руки над головой. – Нам стоит снова выходить в дорогу. Скоро начнёт темнеть. Дания кивает и начинает подниматься, но прежде, чем он успевает завершить мучительный процесс и встать на ноги, дверь резко распахивается и сбивает его, заставляя упасть на спину. Мужчина при этом опрокидывает Питера и они оба оказываются на полу. У них есть доля мгновения чтобы прийти в себя, но этого абсолютно не достаточно, и Питер чувствует ногу у себя на груди ещё до того, как успевает увидеть, как она опускается на его грудину. Следом за ней тут же появляется безукоризненно сияющее дуло дробовика. – Даже не думай дергаться, – вспышка зубов, и каблук ботинка погружается в его куртку. – И фу, положи-ка свои гадкие ручонки перед собой.