Артхаус

«От себя не убежишь». Пасифика осознаёт это, когда за Диппером захлопывается дверь, и девушка остаётся одна среди давящей тишины. Расплакаться? Она не может себе этого позволить. Всю свою жизнь Пасифика стремилась быть сильной, она выстраивала защиту, чтобы никто не сумел до неё добраться. Не помогло. Он добрался, он собрал её заново из осколков, и все стены рухнули в один миг. Он увидел её настоящую — но какую именно? Кем или чем была Пасифика Нортвест внутри? Диппер протянул ей руку — и Пасифика ухватилась за неё, она начала меняться, она хотела стать лучше, и она искренне верила, что у неё получается. До этого момента. Конечно, с тех пор, как они стали жить вместе, Диппер и Пасифика часто ссорились. Причиной могло послужить что угодно: от забытой в мотеле только что купленной зубной пасты до косого взгляда в неподходящий момент. Взаимных претензий было действительно много, и им ещё только предстояло научиться мириться с недостатками друг друга и сглаживать углы. Пока же Пасифика продолжала возмущаться однообразной еде и невнимательности Диппера к мелочам, а Диппер в свою очередь ворчал по поводу излишней придирчивости Пасифики и её самоуверенности. Однако в основном они остывали так же быстро, как и закипали, да и сами стычки были некрупными. Пока в один из вечеров всё не пошло наперекосяк. Началось из-за какой-то ерунды, а потом… — Может, хватит?! Я уже сыт твоими придирками по горло! Ты сама выбрала этот путь, а теперь обвиняешь во всём меня! — кричит Диппер, наступая на Пасифику, и она ведь знает в глубине души, что он прав, но… — Да! Да, обвиняю! — буквально выплёвывает она ему в лицо. — Я действительно бросила всё, что у меня было, и где я теперь?! Да это помойка какая-то! — Ну извините! — Диппер взмахивает руками и саркастично умехается. — Если твои ожидания не оправдались, то причём тут я? — Потому что ты не захотел потратить лишние деньги на что-нибудь приличное, где хотя бы тараканы по стенам не ползают, и горячая вода есть! Диппер суживает глаза и отстраняется. Его взглядом можно убить на месте, но Пасифика тоже распалилась и не собирается сдавать позиции. — Это называется «экономия», мисс Я-привыкла-жить-на-широкую-ногу. На прошлой неделе ты спустила кучу денег на какую-то косметику, а я, пытаясь хоть как-то компенсировать это, вынужден был выбрать самое дешёвое место стоянки. Но если тебе не нравится — пожалуйста! Забирай свои денежки и иди транжирь их направо и налево, как раньше, только уже без меня. Без меня. В этот момент Пасифика чувствует, что в ней пробуждается что-то. Что-то, что, как она думала, давно исчезло, потеряло свою силу. Но нет. Демон внутри на самом деле не был побеждён, оказалось, он только впал в спячку от недостатка сильных негативных эмоций. Что ж, сейчас он получит их сполна. — Да если бы не я, ты бы вообще ничего этого не увидел! Ты прав: вот именно, это мои деньги, и значит я могу творить что хочу! И без моих денег что бы ты сейчас делал, а? Загибался в своём дурацком университете, работал, хотя разве можно назвать работой адский труд за жалкие гроши?! Это я дала тебе всё, что у тебя есть, я вытащила тебя из пучины, где ты оказался! Поэтому я должна решать, что… Она осекается, увидев, что взгляд Диппера изменился. Раньше он был просто сердит, сейчас же, после её монолога, он выглядит так, словно его подстрелили, или вонзили прямо в сердце ядовитый кинжал. И это сделала она, Пасифика. Диппер делает глубокий вдох и говорит убийственно спокойным голосом: — А я думал, ты изменилась. Но такие как ты, видимо, не меняются. И он уходит, хлопая дверью. В номере тут же становится пусто и тихо, и Пасифика хватается за голову. Нет… От себя не убежишь. Так вот что это значит, что нельзя поменять свою сущность, просто изменив место жительства и похоронив прошлое. Та, старая Пасифика Нортвест вновь вернулась, а впрочем, и не уходила. Комната вдруг начинает вращаться перед глазами, и Пасифика хватается за комод, чтобы удержаться. Её мир только что рухнул, и разрушила его она сама, своими руками, своим мерзким, желчным языком. Она не может жить без Диппера, и что она делает? Отталкивает его. Одним выстрелом — сразу двоих. Диппер не вернётся, совершенно точно. Он ведь поверил ей, поверил, что она сможет исправиться, а теперь получил прямое доказательство живучести её гнилой натуры. «Я — ничтожество», — думает Пасифика, скорчившись на полу около кровати. И она ведь прекрасно знает, что недостойна была даже разговаривать с Диппером на равных — он всегда, всегда был лучше неё, он всегда поступал правильно и так, как надо, он бросил своё будущее ради сестры и делал всё, чтобы ей помочь, а сейчас он снова отступает от своей мечты ради Пасифики (он ведь действительно очень хотел учиться в университете), и чем она платит ему? Отданные когда-то полмиллиона долларов — это бесконечная малость по сравнению с её настоящим долгом. Она спасла его? Она смеет его в чём-то обвинять? Да и в чём, собственно — в том, что он пытается сделать как лучше? Это не он «загибался» бы без неё, а она сгнила бы рано или поздно в своём поместье, золочёной тюремной камере. Часы тихо тикают, приближая восемь часов вечера — в это время Диппер и Пасифика обычно отправлялись куда-нибудь поужинать. И есть, конечно, хочется, но гораздо страшнее думать о том, что же будет ночью. Она снова осталась одна. Диппер, наверное, уехал… И правильно сделал. Рядом с ней находиться опасно — шипы ядовиты и остры. А ведь кроме боли от потери и злости на собственную глупость она чувствует ещё и горькое разочарование в себе. Дурацкое высокомерие и язвительность она перебороть не в силах. Слёзы всё-таки выступают на глазах. И вовсе эта комната, которую нашёл Диппер, не плохая: таракан был всего один, а без горячей воды можно обойтись один день, пожалуй. Пасифика зажмуривается и сердито вытирает щёки — если она сейчас пустит всё на самотёк и выйдет из себя окончательно, зарыдает и начнёт крушить мебель, то лишь докажет свою несостоятельность. И в этот момент дверь открывается. Господи, так он не уехал! Диппер стоит на пороге с решительным видом, смотрит на Пасифику, сведя брови, и та замирает в ожидании шторма. Сейчас он имеет полное право сердиться на неё, может даже стукнуть. Но он ничего такого не делает. Пасифика неловко встаёт, поправляя платье. Заправляет прядь волос за ухо и шмыгает носом. И он просто вздыхает и прикрывает глаза рукой. — Ладно, давай поговорим. — Ты не уехал, — выпаливает Пасифика прежде, чем вообще может сообразить что-то вроде извинений. — Куда же я денусь, — он отводит взгляд, прячет руки в карманы. — Ты же пропадёшь одна со своей кучей денег. Машина-то всё равно моя. Ей изо всех сил хочется улыбаться, но она только подходит ближе и пытается заглянуть ему в глаза. — Диппер, — говорит Пасифика, — ты остался. Да сколько можно уже об одном и том же?! — Никто никогда не оставался, — добавляет она, и Диппер удивлённо поднимает голову. — В смысле? — В прямом, — она делает паузу, подбирая слова, ведь сейчас самое важное — сказать всё правильно. — Когда я… выходила из себя, никто ни разу ни пытался помочь мне… Родители отсылали в свою комнату, стоило мне попытаться проявить эмоции или повысить голос, да ещё и затыкали своим колокольчиком, — Пасифика морщится от неприятных воспоминаний. — А потом я осталась одна, а слуги просто разбегались, и не было ни одного человека, который… — она обхватывает себя руками, — попытался бы хоть поговорить со мной, понять, что чувствую. Так что я невероятно… Она снова не успевает договорить, но на этот раз потому, что Диппер вдруг оказывается близко и крепко обнимает её и утыкается в её макушку. — Охх, какие же мы дураки, — говорит он, и Пасифика обвивает его руками в ответ. — Я в большей степени. — Не-а, я тоже. Ссоры из-за денег — самые тупые. К тому же, средства ведь и правда принадлежат тебе, и ты можешь тратить их так, как посчитаешь нужным, а я просто… — Люблю всё контролировать? — усмехается она. — Пожалуй. — Ну, а я тогда совсем с ума сошла. Прости меня. Ты прав — я не исправилась, и не оправдала твоих ожиданий, так что я бы поняла, если бы уехал, но ты остался, и.. — Пасифика, послушай, — он слегка отстраняется и смотрит ей в глаза, положив руки на плечи. — Мы оба имели слишком… завышенные ожидания, и это в конечном итоге рано или поздно выяснилось бы и привело к взрыву, так что нам ещё повезло. Но сейчас я понимаю, что действительно жутко сглупил, считая, что люди меняются быстро. Ну ты сама подумай — я ведь тоже не идеал, идеалов не существует. Так что всё, что мы можем делать, это принять друг друга. Не сразу, но хотелось бы в конце концов прийти к этому, если мы… — он вдруг замолкает, и, кашлянув, уточняет: — Если ты, конечно, всё ещё хочешь путешествовать вместе. — Пусть меня съедят тараканы, если это не всё, чего я хочу, — серьёзно отвечает Пасифика, но Диппера пробивает на смех. — Тогда пойдём съедим что-нибудь, потому что я проторчал на крыльце всё это время, пытаясь перестать вести себя как идиот. И он уже почти выходит из номера, когда Пасифика хватает его за руку. — Погоди, — она собирается с духом, прежде чем сказать, — я бы не хотела, чтобы мы ссорились по поводу сбережений ещё когда-нибудь. Поэтому давай так: это не мои деньги, они наши. И ты имеешь на них такое же право, как я. И можешь тратить их, или экономить, как захочется. Диппер моргает и закусывает губу. — Спорю на коктейль, ты хочешь составить письменный договор, — щурится Пасифика. — Как ты узнала? — улыбается он. — Просто я знаю тебя. И да, я тоже хочу составить договор. После ужина, когда ты купишь мне коктейль, — Пасифика подмигивает, и Диппер вдруг подхватывает её на руки и целует. — Ты знаешь, что любая другая девушка никогда бы на такое не согласилась? Но я люблю договора. — И бумажки, я в курсе. Потому что я не «любая». Они выходят из номера и спускаются вниз, и когда садятся в машину, Диппер обводит салон взглядом и изрекает: — Тогда знаешь что? Машина тоже не моя, а наша. Идёт? Теперь моргает Пасифика. Ей не послышалось? — Интересно, это можно как-нибудь узаконить… — размышляет Диппер, а сердце Пасифики затопляет огромное чувство, гораздо больше того, которое вызывает монстр, и… ну что ж, если он всё-таки там, ей остаётся лишь всячески с ним бороться. Диппер заслуживает лучшего. И она ещё докажет, что может измениться. Ради него. Потому что он был тем, кто остался.