Are u Monster?

      Аято и Кен. Их отношения… Киришима частенько невольно задумывался об этом.       С того новогоднего вечера, прошедшего около месяца назад, их отношения в раз изменились. Словно то рукопожатие и нелепое «знакомство» заставило их и впрямь начать узнавать друг друга заново, будто они никогда до этого не были знакомы.       От банальных разговоров через СМС в один момент всё сменилось какими-то мелкими встречами, от часа разрастающимися до целого дня, отчего потом младшему Киришиме всякий раз приходилось придумывать нелепые отговорки о том, где он был и чем занимался. Потому что ему не хотелось, чтобы кто-то узнал, что они с Кеном, его злейшим врагом, сблизились и даже поладили. Поэтому ни Тоука, ни Киичи не знали об общении Аято с одноглазым. И то было далеко не из-за того, что хулигану было бы стыдно общаться с Канеки или попусту рассказывать об этом; он не боялся слухов и каких-то ложных обвинений насчёт этого, ведь девушки всё так любят драматизировать!       Просто… Просто, наверное, ему самому нужно было окончательно понять, кто для него Кен и чего тот на самом деле добивается.       Удар о чьё-то плечо выбил подростка из собственных мыслей, и он, зло сверкнув в сторону незнакомца взглядом, просто прошёл мимо, поправляя наушник, выпавший из-за взбучки. А мысли, вернувшиеся в голову, заставили его укутаться в шарф с носом и укрыть как можно больше лица отросшими густыми волосами, чтобы никто не увидел, как он то хмурится, то кривится, то заливается не пойми откуда взявшимся румянцем, отчего самолично начинает ругаться на себя и иногда даже вслух.       Ему нравился Кен. Точнее, нет, это выражение сюда бы просто не подошло, потому что ему нравится и Тоука, как заботливая сестрица, и Киичи, которая была ему лучшей подругой, и даже местами Сэн, когда та отбрасывала маску глупой девчонки. Все они были интересными людьми, с которыми Аято по-настоящему мог поговорить, что-то обсудить, иногда рассказать, не переступая планку «плохого и нелюдимого парня». Он открывался им чуточку больше, чем всем остальным, но с Канеки всё было иначе. Потому что при нём подросток на самом деле говорил о том, что у него в голове, совершенно не думая о том, что это лишнее или собеседнику просто не нужно об этом знать.       Кен был другим, он был особенным. А встретившись с ним сегодня у библиотеки, взглянув в единственный открытый глаз и заметив весёлую добродушную улыбку, Аято в очередной раз убедился, что просто втрескался в него, словно какая-то глупая девчонка.       Вот он, идёт рядом, так близко, но вместе с тем чертовски далеко. И Аято слушал его рассказы о прошедших днях, о каких-то интересных событиях и том, что ему довелось написать статью в университетский журнал, за которую его похвалили. Слушал не перебивая, иногда кивая, если то потребуется, коротко отвечая на озвученный вопрос, но в основном умалчивая. Голос Кена разносился громкой радостью, болезненной хрипцой и весёлым смехом, заполнившим нелюдимого подростка полностью, заставляющим его окунуться в глупые и, возможно, не очень интересные рассказы.       Просто ему нравилось слушать, пускай даже слова юноши будут выстроены в совсем безумном потоке несвязанных друг с другом мыслей. И всякий раз, ловя себя на подобном, Киришима нервно дёргался, пытаясь отогнать наваждение. Это было неприемлемо. Это было неправильно. И ему хотелось от этого избавиться.       Маленькая кофейня, названная «Цветочные страницы», была, пожалуй, излюбленным местом двух приятелей, которые посещали её при каждой встрече. Неловко было признавать, но одна молодая официантка, работающая там, — кажется, её зовут Рика, на имена Аято был плох, — уже даже успела запомнить двух парней и приветствовать их первой. Если, конечно, была её смена, как, к примеру, в этот раз.       Невысокая, но глядящая на Киришиму сверху вниз, она дружелюбно улыбнулась, провожая посетителей к столику, за которым те всякий раз располагались: в глуби самой кофейни, находящимся рядом с книжными полками, которыми они почти никогда и не пользовались, сильно увлекаясь разговорами.       — Ну, а ты, Аято? — спросил Кен, проводив принявшую заказ девушку взглядом и вновь посмотрев на своего попутчика.       Тот, перестав убирать в школьную сумку наушники, несколько непонимающе глянул на него.       — Что я? — спросил тогда Аято.       — Чем ты был занят эти полторы недели? — более конкретно поинтересовался одноглазый, устраивая подбородок на сложенных руках. — Если я не ошибаюсь, именно столько времени мы с тобой не виделись.       — У меня были кое-какие дела, поэтому не мог выбраться — ни одной свободной минуты.       Он почти не лгал, ведь то было правдой. Всё это время, отказывая Канеки во встречах каждый раз, Киришима ходил на… своеобразные свидания вместе с Сэн. По торговым центрам, магазинчикам, выставкам или просто провожая её до нужного места.       Первые разы то было сделано под предлогом того, что Такацуки просто не с кем это делать, — что, впрочем, было правдой, — но потом Аято принял это как должное, решая переключить всё своё внимание на эту странную девицу.       Подросток даже не пытался отрицать того, что в какой-то мере использовал её, такую удачно попавшуюся под руку, в собственных целях, являющихся, конечно, перебросить своё внимание с белобрысого. И в какой-то момент Аято даже показалось, что у него получается, хотя, скорее всего, это лишь иллюзии, которыми он так тщетно теплился, надеясь на то, что кто-то иной сможет занять его голову вместо приятеля собственной сестры.       Но Сэн просто не могла заменить Кена.       Девчушка была бойкой, спору нет. Она настырно лезет в жизнь подростка, врываясь в неё даже тогда, когда он запирался на замки. Пыталась его разговорить, таскала за собой, привлекала внимание. Такацуки была настоящим живчиком, но чего-то в ней не хватало.       В девушке не было того настырного упорства, потому что, стоит Аято рыкнуть на неё громче, она замолкает, несмотря на то, что это временное затишье. Кен же, смеясь, лишь пытается завести новую тему, невзирая ни на какие претензии со стороны Киришимы.       Сэн была воплощением милости, улыбчивой и иногда пускающей в ход какие-то заумные фразы, вычитанные из книжек. В отличие от неё, Канеки, несмотря на все улыбки, был внимателен и находчив, пленяя собеседника лёгким, перерастающим в нечто более тяжелое и глубокое разговором.       В глазах одноклассницы плясали весёлые чертята, в глазах юноши — любопытные огни, прожигающие всякого человека, словно тот видит их насквозь.       Они были небом и землёй, и каждый, как бы не хотелось отрицать это хулигану, по-своему притягивал к себе. Только вот девушка, отчего-то, всякий раз проигрывала, заставляя Аято убеждаться в своей никчёмности и тупости.       — Вот оно как, значит, — несколько загадочно проговорил Канеки, отводя взгляд в сторону. А затем, растянувшись в улыбке, медленно обратил свой взор обратно на Киришиму, заставляя того невольно коротко вздрогнуть. — А эти дела случайно не вот такого роста и не имеют два огромных таких… хвоста? Косы? Не знаю, кажется, этому вообще нет названия.       — Как ты… — поражённо начал Аято, но собеседник его перебил.       — Я вас видел, — он откинулся на спинку стула, отчего ножки неприятно скрипнули по кафелю. — Как-то раз в торговом центре, иной — неподалёку от университета, когда шёл на вечерние пары. Поначалу мне подумалось, что это совпадение, но… Неужели Аято-кун принял общество и даже научился мало того, что заводить знакомства — сразу так, девушек?       — Это не так! — внезапно вспыхнул тот, но притих, понимая, что воскликнул слова слишком громко, привлекая к себе ненужное внимание. — Она просто моя одноклассница, которая просит с собой везде таскаться! Я вообще не виноват, она тащит всюду, а Киичи только и делает, что говорит, мол, так нужно, ведь друзья — это немаловажная часть жизни, отмахивается тем, что сама долго меня не протащит, а тут Сэн так удачно подвернулась, предложила стать друзьями, но она не моя девушка, мы вообще с ней знакомы чуть больше недели, да и вообще, это просто такая!..       Аято внезапно умолк, замечая, что собеседник его, махая перед собой рукой, второй прикрыл рот, чтобы не рассмеяться в голос. Из-за понимания своего глупого поведения подросток невольно залился краской, чуть опуская голову и глядя исподлобья на белобрысого, пытаясь прожечь в том как минимум одну дыру.       И почему так всегда? Почему он всегда пытается перед ним как-то оправдаться, даже если то не требуется?!       — Стой-стой, Аято-кун, ты чего так завёлся! — переборов в себе хохот, всё же заговорил Канеки. — Я всё понял, вы друзья и ничего большего. Это ведь просто шутка, чего ты?       «Очень смешно», — парень закатил глаза, откидываясь на спинку стула, но вслух решил этого не высказывать. Разводить лишний конфликт? И только из-за этой глупой и на самом деле нелепой промашки с его стороны? Было бы слишком глупо и ненормально, поэтому он решил промолчать, в очередной раз осматривая небольшую кофейню, в которой они останавливались уже не первый раз.       «Цветочные страницы» были несколько больше родного «Антейку», но и находились они не в многоэтажном здании, построенном изначально для жилых квартир, а отдельном, с одним этажом, находящимся где-то в центре их города. Даже несмотря на столь людное положение заведения, посетителей здесь никогда не было много, а если и так, то вели все себя достаточно тихо.       Ограждённые друг от друга деревянными сетчатыми перегородками, обвитыми лианами, каждый со своими полками, на которых лежали разные книги: владения самой кофейни или принесённые каким-то случайным посетителем, книги покоились на полках и дожидались того, кто же их прочтёт. Аято часто смотрел в их сторону, однако никогда не брал те и даже не пролистывал. Просто не выдавалось возможности, как таковой.       Это место всегда было тихим, и даже редкие негромкие голоса и льющаяся из проигрывателя музыка не мешали погружаться в уют данного места и чтение нового произведения.       Даже сейчас, осматриваясь по сторонам в поле досягаемости, подросток не особо сильно отвлекался на посторонние голоса здешних посетителей: всё же, середина рабочей недели, всего-то три часа дня, и много народа здесь быть просто не могло. Из небольших колонок, стоявших рядом с прилавком со сладостями, лилась тихая классическая музыка, сменяющаяся лёгкой попсой или англоязычными произведениями, которым, наверное, по возрасту вдвое больше самого Киришимы. За окнами проходили люди, проносились машины, а ладони грела небольшая чашка с горячим чаем, который ни в какую не хотел остывать. И молчание, нависшее над столом, несколько сковало Аято, отчего он вновь решил завести тему; раз уж то пришло ему в голову.       — Как у вас дела с Тоукой? — спросил тогда младший Киришима, мельком глянув на сидящего напротив.       — Дела с Тоукой? — переспросил Кен.       — Да. В последнее время она мало что об этом говорит. Такое чувство, что вы вовсе не общаетесь.       — Нет, что ты, это совсем не так, — улыбнулся юноша. — Мы с ней прекрасно ладим и общаемся, хотя, сказать по правде, времени проводим вместе не так много, как раньше. У неё появились свои дела, у меня свои. Всё же, разные курсы, разные круги общения, да и сама Тоука-чан, как я заметил, стала вновь уделять всё своё внимание учёбе и домашним делам; не до меня ей, по всей видимости.       — Вы стали общаться куда меньше прежнего, даже я это заметил.       Аято умолк, раздумывая, нужно ли затрагивать данную тему, но, не выдержав собственного любопытства, озвучил мысль:       — Это ведь после того разговора в Сочельник?       Канеки попытался изобразить удивление, явно не понимая, о чём тот говорит, но затем, вспомнив, как-то нелепо улыбнулся, переводя взгляд на чашку с кофе и чуть раскрутив её из стороны в сторону, отчего тёмная жидкость заплескалась по керамическим стенкам.       — Так она рассказала тебе об этом? — спросил тогда Кен, на что подросток пожал плечами.       — У нас была договорённость ничего друг от друга не скрывать, — сказал Аято. — Только она не назвала причину такой перемены. Что ты ей тогда сказал?       — Что сказал? — повторил вопрос Канеки, расплываясь отчего-то в улыбке. И, подняв голову, довольно беззаботно ответил: — То, чего она хотела услышать — правду.       — Побоюсь спросить, что это за правда-то такая, — буркнул парень, и собеседник его лишь пожал плечами.       — Я сказал, что Аято-кун — дорогой для меня человек.       Чашка, поднесённая к губам, внезапно замерла, чуть ли не выпадая из дрогнувших рук.       Аято, распахнув глаза, посмотрел на собеседника как на умалишённого, но, встретившись с ним взглядами, невольно смутился, скрывая это за руками и светлой керамической посудиной. Это звучало нелепо и до глупости абсурдно, ведь на тот момент они чуть ли друг другу глотки не грызли, или хотя бы одна из сторон. Ни о какой даже дружбе у них речи не шло, ведь то был первый день, когда они смогли пообщаться нормально, без криков и ругани, опять же, хотя бы со стороны одного из них. А если брать ситуацию, из-за которой развелся данный вопрос… ему становилось лишь стыднее.       Однако вместе со стыдом сердце отбивало дикий ритм, а чувство, разрастающееся в груди, заставляло щёки предательски покраснеть.       — Только такой кретин, как ты, мог сказать нечто подобное, — скрывая своё состояние за раздражением, проговорил Киришима, ставя кружку на стол и чуть опуская голову, пряча часть лица в тёмных прядях.       Канеки на его ответ лишь беззаботно посмеялся и пожал плечами.       В кофейне они пробыли ещё недолго. Просто не видели смысла засиживаться в подобном месте часами, да и странным бы это дело показалось. Поэтому, уже вскоре, расплатившись и попрощавшись с миловидной официанткой, помахавшей им рукой на прощание, они направились дальше, изначально не зная точного направления и куда они хотели бы пойти.       Они вообще никогда заранее не выбирали маршрут: просто шли по течению, туда, куда только ноги их приведут. Каждый раз то были совершенно разные места: какие-то магазинчики, небольшие жилые районы или лесопарковые зоны, дороги шумного города или пустующие тропы в нелюдных местах. В основном они придерживались маршрута, где пребывало минимальное количество людей или хотя бы не было толкучки: Аято не любил толпы, и Кен, учитывая это, всегда сворачивал с городских дорог, уводя попутчика в дальние от кричащего города места.       Киришима не мог отрицать, что с этим человеком ему было легко. Что, вышагивая с ним нога в ногу, он не чувствовал былого раздражения, а даже расслаблялся и мог позволить себе быть тем, кем являлся на самом деле: вредным мальчишкой, возмущающимся и смущающимся по любому поводу.       В его присутствии, в особенности один на один, с него снимались ограничители, с грохотом падая под ноги, и чувства, разгорающиеся в самой груди, не могли позволить ему скрываться за масками, которые подросток так тщательно подбирает для каждого отдельного случая. Просто Аято знал, что с ним этого не нужно, и далеко не из-за того, что Кен каким-то волшебным образом увидел его насквозь — просто хулиган уже смог продемонстрировать свою истинную натуру, сам того не осознавая.       Канеки был силён, он вызывал уважение, зависть и восхищение, кои никто и никогда не мог спровоцировать у хулигана. Влезающий в драки, ищущий проблемы, впервые в своей жизни Аято встретил того, кому просто не мог противостоять: ни физически, ни морально. Одноглазый был сильнее его во всех понятиях, и, возможно, именно эта черта так сильно притягивала нелюдимого парня к себе: вначале из любопытства, теперь из-за трепетного чувства, ранее незнакомого ещё совсем юному парнише. И он отрекал его, стараясь не забивать глупостями и без того забитую невесть чем голову, однако навязчивые мысли возвращались и во сне, и наяву, и всё это страшно раздражало Аято, который считал подобное неправильным, аморальным и просто безумным.       Покосившись в сторону автомата с напитками, к которому отошёл Кен за банками с тёплым кофе, чтобы как-то согреться, Аято невольно фыркнул. Просто в очередной раз из-за собственных размышлений.       Канеки в его представлениях был идеален, до ненормальности силён, красив, умён. Словно сошедший со строчек книги про невероятных и непобедимых героев, которые только там и могут обитать. Но нет же, вот он, прямо перед ним, аккуратно вставляет монетки в проём для мелочи и тихо ругается на автомат, не способный выдать товар без предварительного пинка ногой. Отчасти странный, с одной стороны до безумия страшный, но более не так сильно пугающий собой, хотя бы потому что Киришима знал, что страшиться нечего: тот, вроде как, не собирается причинять ему вреда. И он был рад такому: простым прогулкам, нелепым разговорам, беспричинному нахождению рядом.       Его устраивал данный расклад вещей, и менять что-то своими глупыми и детскими чувствами не хотелось. Только всё испортит, и Кен, непременно посчитав это омерзительным, решит с ним более не общаться. Даже не съест, чисто из принципов.       Эта мысль вновь заставила Аято тихо хохотнуть. Вроде глупость, но вполне может оказаться правдой.       — Что-то смешное случилось, пока меня не было? — поинтересовался подошедший Кен, протягивая подростку железную баночку.       Тот кивнул в знак благодарности и ответил:       — Да нет, это я так, просто.       — Вот оно как, — Канеки сел рядом с ним на лавку, с тихим щелчком открывая свой напиток и делая несколько глотков.       Изредка за спинами проносились машины, проходили люди. На поляне играли дети, бегая друг за другом и кидаясь снежками. А с неба, чистого и безоблачного, светило яркое, клонящееся к горизонту солнце, но ветер приносил за собой лёгкую морозную прохладу, напоминающую о том, что вот-вот свечереет.       Небосвод темнел с пяти часов, и красные сумерки, нашедшие на их город, медленно превращались в тёмный вечер, коим пропах воздух и пробирало до костей.       Аято прокрутил банку в руках, плотнее прижимаясь к спинке лавки и укутываясь носом в шарф. И, коротко осмотревшись, решил подать голос:       — Ты знаешь человека с именем Такацуки Сэн?       — Такацки Сэн? — удивился Канеки, изогнув бровь. — Конечно знаю, это ведь писатель.       — Нет-нет, Та-ка-цу-ки, — по слогам проговорил подросток. — Такацуки, а не Такацки.       — Да нет, никого с таким именем не припоминаю.       — А Это? Никого из твоих знакомых так не называли?       — Нет, Аято-кун, не называли, — Кен перевёл недоумённый взгляд на собеседника, выгибая тонкую бровь. — С чего бы ты вдруг спросил о подобном? Кто-то с таким именем упоминал обо мне?       — Нет, мне просто… Просто показалось, что вы с этим человеком можете быть знакомы, — ответил хулиган, а затем добавил: — Хотя бы косвенно.       — В этот раз твоя королевская интуиция тебя подвела — людей с такими именами я не знаю. Хотя было бы очень интересно познакомиться с человеком, имя которого столь похоже на моего любимого писателя. Мог бы хвастаться, наверное, даже.       Юноша мечтательно вздохнул, вызывая со стороны подростка короткую усмешку. Да, а вот сам он вполне мог «хвастаться», что у него есть подобный друг. Потому что такое совпадение в именах было воистину странным и редким. Кто же знал, что так бывает?       — Знаешь что, Аято-кун, — заговорил тогда Канеки, глядя куда-то перед собой: на потемневшее небо, на парочку, гуляющую с собакой, и людей, торопящихся домой с работы или учёбы, — я рад, что ты позвал меня сегодня.       — Говоришь так, словно я бы никогда так не сделал, — Аято изогнул бровь, покосившись в его сторону.       Но тот, чуть отсмеявшись, перевёл взгляд на подростка, говоря уже совсем о другом:       — Тебя проводить? Уже поздно. Тоука наверняка будет волноваться.       — А, да, конечно.       Аято коротко кивнул, и тогда Кен поднялся с места. Скинув пустые банки в мусорку, они направились к выходу с площадки, а дальше по тротуару, вдоль заборов, домов и магазинов, наблюдая за тем, как мимо на бешенной скорости проносятся автомобили. Вечер. Город только начинал свою жизнь.       Почти всю дорогу они молчали, и Киришима, косясь в сторону попутчика, отметил, что вид у того был задумчивым. До этого весёлый и хохочущий, теперь Кен был полностью погружён в свои мысли, глядя куда-то перед собой и нередко хрустя костяшками пальцев, и от этого у подростка проходили мурашки по коже: словно ломались все кости на руках разом, таким ему казался этот звук.       Он не понимал резкой смены настроения со стороны белобрысого, но и спрашивать об этом ему не особо хотелось. Да и стоило им приблизиться ближе к центру, как шум города будто бы оживил одноглазого, который, выпрямившись, первым начал говорить о рекламе нового фильма, который будет идти в кинотеатрах через неделю.       — Жаль, что не смогу сходить на него, — сказал уже чуть позже Кен и добавил под пристальным взглядом хулигана: — Финансов не хватит. Думаю, стоит немного экономить, чтобы остаться в собственной квартире.       Аято понимающе кивнул, хотя все проблемы с деньгами и экономией были ему несколько далёкими: не работающий, содержащийся на деньги семьи.       В очередной раз подросток понял, что живётся ему как-то слишком хорошо, отчего невольно задумался о том, чтобы найти какую-нибудь подработку.       Как это бывало обычно, Кен проводил его не так далеко: до перекрёстка нескольких улиц, где обычно оставлял их с Тоукой после Антейку. Это место стало чем-то сродни точке конечной остановки, где они окончательно расходились по разным сторонам: Аято домой, Кен в метро, доезжая до своего квартала. Обычно, моментально прощаясь, они расходились по разным сторонам, но сегодня, стоя под нависшей тягостной тишиной, слова в глотку не лезли, отчего подросток изначально даже растерялся.       Стоило что-то сказать, распрощаться, уйти, но он, точно истукан, стоял и пялился куда-то в сторону, не смея выдавить из себя и слова: словно какая-то нотка непонятной напряженности передалась ему от задумчивого попутчика, перекрывая дыхательные пути. Да и сам тот, обычно берущий инициативу в свои руки, отчего-то молчал, заставляя подростка как можно быстрее шевелить мозгами, дабы данное не затянулось надолго.       — Наверное, стоит поблагодарить за то, что ответил на приглашение и не послал куда подальше, — как-то неуверенно пробубнил Аято, не зная, что ещё можно сказать.       — А, ну, да, — несколько растерянно ответил ему Кен, нелепо улыбнувшись.       И вновь повисла тишина, не смеющая быть разбавленной типичными словами прощанья. Словно недоговорённые слова и вопросы, витающие в воздухе, не могли позволить им уйти восвояси. Хотя бы так казалось Киришиме, который явно видел в единственном неприкрытом глазу какую-то задумчивость, заминку, неуверенность. Кен был не такой, как обычно, и это не укрылось от внимания парня, который, в душе переживая из-за данного, не мог озвучить волнующего его вопроса вслух.       Его беспокоило состояние Канеки, и ему хотелось узнать, что же тот недоговаривает и почему так странно ведёт себя весь сегодняшний день?       Промолчав ещё с минуту, Аято уже было хотел просто попрощаться и уйти, чтобы продолжать мучать себя дома, в одиночестве: там, где его точно не увидят, но Канеки, внезапно оживившийся, вновь перевёл взгляд в его сторону.       — Аято-кун, — заговорил тогда Кен, — можно мне кое-что сделать?       — Смотря что ты подразумеваешь под этим «кое-что», — изогнув бровь, ответил ему Киришима.       Белобрысый, коротко пробежавшись взглядом по пустующей улице, освещённой одним ярким фонарём, сделал шаг в сторону подростка. Тот невольно замер, еле сдерживая себя, чтобы не сжаться всем телом. Ему стало на мгновение жутко, а старые страхи, подойдя к нему с самой спины, стали тихим шепотом напоминать о себе.       Внезапно Аято вспомнил, почему боялся этого человека: гуль, чудище, людоед. Он тот, кто может расправиться с ним одной рукой, непобедимый противник, очаровавший подростка своей силой и превосходством, но затуманивший взор человеческим обликом. Словно он такой же, как все. Словно он обычный человек, а не кровожадный монстр.       Шаг, второй, и вот он уже стоял прямиком перед ним. Смотря на парня сверху вниз внимательным серым глазом, излучающим всё тот же вопрос, всё то же волнение, но горящим огнём некой решимости. И от этого Киришима невольно сглотнул, боясь даже представить, во что всё может вылиться. Его мозг вопил о том, что пора бежать, но тело, чуть ли не окаменевшее от страха и холода, стояло неподвижно и лишь коротко вздрогнуло, когда пальцы с чёрными ногтями сжали его плечо через ткань куртки.       «Бежать, бежать, бежать!» — а он всё стоял, глядя в серый глаз, не скрытый повязкой, и на короткую улыбку, образовавшуюся на тонких губах белобрысого: не злостную или кровожадную, а мягкую и тёплую. И от этого, смутившись, он попытался отвернуться, опустив взгляд в землю, но холодная ладонь, коснувшаяся его щеки, заставила вновь переключить своё внимание на юношу, после чего, повернувшись, губы его накрыли чужие: тёплые, потресканные и обкусанные. Они чуть царапали кожу и ещё не до конца заживший шрам, оставляли после себя щекочущие ощущения и просто затмевали разум до ужаса удивлённого подростка.       Сжав плечо пальцами сильнее, Кен притянул Аято к себе, целуя легко и почти невесомо, проводя кончиком языка по губам подростка и толстой полосе ссадины, оставленной им самим. От этого тело под его рукой коротко вздрагивало, норовив отстраниться, но, выставив перед собой ладони, отчего-то остающиеся на своём месте. И тогда Канеки, положив вторую руку на талию, прижал Киришиму к себе сильнее, чуть прикусывая губу и углубляя поцелуй, проводя языком по верхнему ряду зубов, нёбу и самым кончиком дотрагиваясь до чужого языка. Его поцелуй из лёгкого и невинного перерос в более жаркий, глубокий, заставляющий голову закружиться от поистине безумных чувств, а тело содрогнуться от жара, внезапно объявшего его.       Но не успел Аято толком опомниться, как Кен отступился, отрываясь от чужих губ и позволяя тому дышать. И Киришима, хватая ртом воздух, сжал выставленные перед собой руки в кулаки, а щёки его разгорелись настолько, что, казалось, он ещё никогда столь сильно не смущался. Ещё недавно замёрзшее от вечернего холода тело вмиг согрелось, обдаваясь жаром и подрагивая от прикосновений сильных рук, перебирающих пальцами. Мысли в бешенном потоке крутились в голове, врезаясь друг в друга, разбиваясь на мелкие осколки, и от этого становилось тошно: такое чувство, что, не удерживай его Кен, он бы точно рухнул на землю от накативших на него чувств.       — Ты… — начал Аято, собравшись с силами. И, сглотнув, попытался задать вопрос вновь: — Ты… Зачем это сделал? Зачем ты всё это делаешь?       — Я же сказал: Аято — дорогой для меня человек, — улыбнулся Кен, заставляя сердце парня пропустить громкий, буквально оглушающий удар.       Аято чуть опустил голову, отчего-то усмехаясь. А затем, вырвавшись их крепких объятий, — точнее, Канеки сам его отпустил, особо не удерживая отходящего парня, — отступил на шаг назад, зарываясь рукой в густые волосы. Те барьеры, которые он строил собственноручно, чтобы оградить себя от мыслей, от всевозможных попыток хотя бы объясниться — всё в один миг поломалось из-за этого поступка.       К чему он? Зачем он? Аято не понимал и вряд ли бы понял, попытайся ему кто-то это объяснить. Сейчас хулиган не хотел этого понимать. Ему просто… просто хотелось скрыться с глаз долой, лишь бы Кен не смотрел на него, лишь бы не видел этой растерянности, стыда и страха в глазах. Он боялся, это несомненно. Но боялся Киришима не монстра, а последствий, которые последуют за подобным деянием.       — Ты просто… идиот, — сказал тогда Киришима, скривив губы в болезненной усмешке.       — Я знаю. Прости, — несколько грустно ответил ему Кен, отводя печальный взгляд в сторону.       Отступив ещё на шаг назад, Аято развернулся, не говоря более и слова: ни прощанья, ни чего-либо ещё. Просто быстрым шагом направился в сторону дома, в один прекрасный момент переходя на бег.       Ему хотелось сбежать как можно дальше, хотелось забыть, отмотать время и вырезать этот момент. Потому что он принёс трепетное счастье и ужасный страх, бушующих в груди подростка.       Это неправильно. Всё неправильно! И стена, все преграды и барьеры, созданные собственным руками, в одночасье сломались руками нечеловека; рухнули, обращаясь в пыль.       Аято не знал, что ему теперь делать.