Giving In

— Как здорово! Я так рада, что ты интересуешься нашей культурой, Матвей! — с ласковой улыбкой сказала Украина, сидя в гостиной с Мэттью и Иваном. Они только что приняли душ, заодно смыв усталость, переоделись и теперь выглядели гораздо лучше. Иван даже больше не казался больным, но опять же, Мэттью давно пришел к выводу, что мужчина очень хорошо умел скрывать свою болезнь. Поэтому канадец приучился оценивать состояние России по разным мелочам: насколько внимательно он слушает собеседника, ясные ли у него глаза и сколько водки он пьет. — Вообще-то я всегда хотел посмотреть на знаменитую Красную площадь и Собор Василия Блаженного, но у меня не было на это времени. — Мэттью действительно интересовался многими памятниками истории и культуры, которыми могли похвастаться страны по всему свету. Он видел Биг-Бен в Англии, любовался Эйфелевой башней во Франции и дивился Большому Каньону в США. Разъезды по миру в качестве иностранного посла имели свои плюсы. По правде говоря, участвовать в международных отношениях — единственное, что доверяли воплощениям стран. К сожалению, Мэттью довелось посетить очень мало мест в землях своих друзей, и все они находились в Западной Европе. Он ощутил укол вины, осознав, что никогда не был у Украины, а ведь он считал ее хорошим другом. — Более удачной возможности не представится, правда, брат? Я просто удивилась, что ты предложил показать ему свою страну. Похоже, вы прекрасно ладите. Мэттью держал рот на замке. Иван беспечно улыбнулся. — Даже не знаю, как благодарить тебя и твоего премьер-министра за всю оказанную помощь, — продолжила Украина, признательно улыбаясь. Изумленный Иван поднял взгляд от бутылки водки у себя на коленях: — Ты об этом знаешь, сестра? Катюша кивнула: — Медведев вчера выступал с речью. Разве ты не слышал? — Нет, в последнее время я пропускаю работу, — ответил он, снова опуская взгляд и слегка нахмурившись. России явно не нравилось, что болезнь не давала ему заниматься привычными делами. Если бы не температура (и надоедливый канадец), он сейчас сидел бы в кабинете, разбирая документы, законопроекты, программы развития… Он был бы в курсе речи президента, может быть, даже присутствовал бы на ней в качестве незаметного наблюдателя. Вместо этого Иван сидел в своей гостиной, которой редко вообще пользовались, в кресле, на которое он едва ли присаживался за последнее десятилетие, и обдумывал «отпуск», как это назвал Канада. Казалось, сочувствие Россия мог найти только в бутылке водки, да и та была не его любимой марки. Что ж, теперь он хотя бы знал, что Мэттью нельзя доверять покупку этого драгоценного напитка. Он не мог пожаловаться на качество, но Мэттью совершенно точно не разбирался в водке. Сейчас в руках России была перцовка, и ему не нравилось, как она больше обычного жгла горло. Водка должна быть мягкой. Он привык пить алкоголь высшего качества. «Парень ну ничего не может сделать как надо» — проворчал русский про себя. Ему особо не в чем было винить Мэттью, так как он не умел читать и говорить по-русски, а если бы и умел, то не представлял, какую именно водку искать… Но Иван все-таки винил его. От неугомонного канадца было бы куда больше пользы, если бы он держал язык за зубами и просто готовил всевозможные блюда русской кухни. Иван не переставал удивляться тому, как хорошо Мэттью справлялся с готовкой, доводя до совершенства любое блюдо, какое бы он ни попросил, даже когда приходилось обращаться к поваренной книге за незнакомым рецептом. — Россия? Мужчина поднял глаза и встретился со слегка обеспокоенным взглядом Мэттью. Похоже, он ненадолго выпал из разговора, и теперь Канада весь расчувствуется, потому что Иван так безнадежно болен, что неспособен сосредоточиться на происходящем вокруг. — Что? — рыкнул он. — Ты нормально себя чувствуешь? И опять эта чертова рука потянулась к его лбу. Всё, чего сейчас хотел Иван — взять и оторвать ее, чтобы мальчишка больше не мог к нему прикасаться. Однако они пришли к своего рода соглашению (хотя Россия готов был без колебаний разорвать перемирие, если канадец слишком его разозлит), и рядом сидела Украина. Катюше отчего-то взбрело в голову, что Мэттью с Иваном нравилось общество друг друга. Да, он любил старшую сестру (пусть и никогда не говорил об этом вслух) и сделал бы ради нее что угодно. Они были близки настолько, насколько возможно для приемных брата и сестры, и несмотря на то, что он был младше ее, обычно он чувствовал себя старшим. Он правда дорожил ею, больше, чем кем бы то ни было… Но порой она проявляла чрезмерную наивность и доверчивость. Эти ее беспечность и оптимизм иногда раздражали, хотя он не подавал виду. Сейчас был как раз такой случай. Она сидела, удобно устроившись на диване, как много раз прежде, еще когда жила здесь, и переводила взгляд с него на Мэттью и обратно, прямо-таки светясь от радости, как лампочка. Неужели ей действительно казалось, что они хорошо ладят? Канадец жался к противоположному от Ивана краю трехместного дивана, избегал смотреть ему в глаза, не пытался напрямую с ним заговорить и нервно ерзал, стоило России задержать на нем взгляд. Сам Иван ничуть не смягчился по отношению к Мэттью: по-прежнему зло смотрел и чередовал оскорбления с завуалированными угрозами. Она же не могла всего этого не заметить? Однако стоило Канаде протянуть руку через разделявшее их пространство, чтобы потрогать его лоб, как глаза Украины заблестели и она расплылась в улыбке, словно они только что поклялись друг другу в вечной дружбе. Иван сощурился и рявкнул на Мэттью даже злее, чем рассчитывал: — Не трогай меня, свинья! Он молниеносно схватил руку канадца, отточенным движением выкручивая пальцы до хруста. Мэттью вскрикнул от боли и отдернул руку, как только Иван ее выпустил. России приятно было видеть выражение боли в глазах парня, а от его тихого жалобного возгласа по жилам разлился адреналин. Он слишком давно обходился без этого, слишком давно ему не доводилось распробовать чужой страх. В каком-то смысле, причиняя боль другим, он обретал душевное равновесие. Это была своеобразная разрядка; механизм психологической адаптации, если говорить научно. Нахлынувшие эмоции подействовали на него подобно привычному наркотику. Удовольствие от того, что сломал что-то хрупкое. Торжество от того, что он внушал страх – да, ему нравилось, что все его сторонились, как будто он был бомбой замедленного действия. Россия хотел, чтобы люди знали его силу, чтобы понимали: переходить ему дорогу могут отважиться только самоубийцы-мазохисты. Но странное дело, оценив последствия своего поступка, Иван даже немного смутился из-за того, что так легко поддался искушению. Он встал, держа в руках полупустую бутылку, качнулся вправо, но тут же усилием воли выпрямился. Он коротко взглянул на сестру — она больше не улыбалась, а в панике смотрела на Мэттью и что-то быстро говорила, словно парня подстрелили и он лежал при смерти. К большому удивлению России, Канада держался совсем неплохо. Отойдя от внезапной боли и шока, он бодро заулыбался и сказал, что всё в порядке, ему не больно, просто это застало его врасплох. Россия знал, что это ложь. Мэттью прижимал поврежденную руку к телу и под разными предлогами отказывался показать Украине бездумно сломанные Иваном пальцы. Катюша даже прослезилась, жалея Канаду, и выбежала из комнаты, выкрикивая что-то про аптечку. Россия не мог не признать, что раскаивается в своем неразумном поведении. Он всего лишь хотел дать понять Украине, что они с Мэттью вовсе не друзья, пусть он и согласился показать ему свои земли. Он совсем не хотел, чтобы она плакала, хотя при ее добросердечии подобного стоило ожидать. Теперь русскому стало не по себе, а он этого не любил. В груди скрутился противный тугой узел. Иван знал, что канадец просто старался помочь, но ему давно пора бы понять, что, находясь рядом с Россией, рано или поздно подвергнешься насилию. Даже если бы Мэттью делал всё так, как хотел Иван, он все равно нашел бы, за что причинить ему боль, полностью сознавая за собой садистские наклонности и нисколько не пытаясь их сдерживать. Ивана больше волновала сестра. Она расстроилась по его вине, и ему не нравилось думать, что слезы текут по ее красивому лицу, стирая обычное жизнерадостное выражение, только потому, что он не удержался и жестоко обошелся с жалким воплощением страны, сующим нос в чужие дела. — П-почему ты это сделал? — едва слышно спросил Канада, как только Украина вышла; он заметно дрожал. Три пальца на его правой руке — от среднего до мизинца — ужасно пульсировали. Он отвел руку от тела, чтобы осмотреть их. Пальцы были неестественно изогнуты вправо и начали опухать. — Ч-чем я это заслужил? В позе России с каждой секундой все сильнее ощущалась неловкость. — Не веди себя так, будто мы близкие друзья. Для обоих была очевидна смехотворность этих слов. Мэттью недоуменно уставился на Ивана. — А когда я так себя вел? Да, я победил в игре и обрел союзника и друга, но я не сделал ничего, что бы давало повод думать, что мы близки. — Моя сестра считает иначе. — То есть ты сломал мне пальцы, чтобы переубедить ее? Конечно… Однако то, как Мэттью озвучил вопрос, заставило Ивана еще больше убедиться, что это было во всех отношениях плохим решением. Ну и пускай, не то чтобы он первый раз оказывался в подобной ситуации. Россия всегда отличался крутым нравом, и боль Мэттью мало для него значила. Всего лишь пара сломанных пальцев: не страшно для человека, тем более не страшно для страны. — У тебя извращенная логика, — заявил Канада, словно для него это была новость. — Вправь их. Сиреневые глаза бесстрастно смотрели на мужчину. — Вправить тебе пальцы? — Да, я же не могу вправить собственные сломанные кости. Так что возьми на себя ответственность за сделанное. Проявляя редко выказываемое раздражение, Иван закатил глаза и поставил бутылку на журнальный столик перед диваном. Затем он сел рядом с Канадой и резко дернул к себе протянутую руку, не обращая внимания на протестующее «не сломай чего-нибудь еще!» Не сказать чтобы Россия действовал осторожно и мягко, зато в качестве извинения он всё делал быстро: брал каждый палец, начиная с мизинца, и точным движением ставил кость на место. Хотя Иван занимался этим далеко не так часто, как нанесением увечий, но он знал, что делает. Мэттью морщился и хватал ртом воздух. От хруста костей ему становилось дурно, а глаза подернулись пеленой слез. — Что, вот-вот расплачешься, малыш? Мэттью стиснул зубы, с трудом удерживая стон, когда Иван взялся за следующий палец. — К-как ты м-меня назвал? — Ребенком, — веселясь, ответил Иван. Он даже не взглянул на руку, вправляя безымянный палец, — вместо этого он следил за лицом канадца. Россию забавляло, что парень плакал из-за таких ерундовых травм. «Его никогда не мучили», — понял он, впрочем, не удивившись. Канада был еще молод, но однажды и его завоюют и уничтожат. Придет время, когда юнцы из Америки тоже познают жестокость мира, как все старшие страны, существовавшие столетиями задолго до открытия Нового Света. — Ты… ты… — Мэттью лихорадочно придумывал достойный ответ. Очередной хруст, и он согнулся от боли. Вправлять кости оказалось больнее, чем ломать! — Fils de chienne! Иван с любопытством склонил голову набок: — Что это значит? — Ничего, — соврал Мэттью, задыхаясь. «Еще один палец», — сказал он себе, надеясь, что пытка скоро закончится. — Я обнаружил одну интересную особенность, Матвей, — как бы между прочим сказал Иван и взял средний палец в крепкий захват, нимало не беспокоясь тем, в каком состоянии находился канадец. Кости сошлись под кожей, и Канада резко вздохнул от острой боли, упрямо сдерживая слезы: он знал, что если ему это удастся, то он победит в игре, навязанной Иваном. Русский выматывал его: жесткими требованиями, оскорблениями, устрашающей аурой и физической болью. Казалось, у всего этого была какая-то цель. Россия хотел заставить его то разозлиться и накричать на него, то сломаться и расплакаться ему на потеху. Он постоянно играл на его эмоциях, дергая за ниточки, как куклу, туго натягивая их до тех пор, пока разум Мэттью не затуманивался и он не выходил из себя. И пока что у русского это прекрасно получалось. Единственный раз, когда Канада вышел побежденным из этой жестокой игры, — во время разговора на кухне, и больше он проигрывать не собирался. Раз ему не давали отказаться от участия, он был твердо намерен одержать верх. — И какую же особенность? — Ты ругаешься только на французском. — Привычка, навер… — снова раздался треск костей. — Bâtard! — Видишь? — Иван широко улыбался, словно только что доказал верность какой-нибудь своей великой теории и никто не должен ему возражать, не то плохо будет. Мэттью не проронил ни слезинки, хотя глаза отчаянно щипало и хотелось перестать сдерживаться, потому что вся рука пульсировала в такт биению сердца и на каждое движение отзывалась дикой болью. — Ты… сейчас ты мне очень не нравишься. Улыбка Ивана стала только шире, и Мэттью почувствовал, что выиграть ему так ничего и не удалось. — Вот, Матвей, — вернулась все еще взвинченная Украина и положила на диван между ними аптечку. — Спасибо, сестра, — сказал Иван. — Я займусь этим. Катюша с обеспокоенным лицом присела на двухместный диван по другую сторону журнального столика, пристально следя за происходящим испуганными глазами. Канада снова заверил ее, что всё в порядке и что это был «всего лишь несчастный случай». Иван не горел желанием объясняться, поэтому не возражал и был благодарен Мэттью за то, что тот тоже решил не вдаваться в подробности. Установилось изредка прерываемое парой слов молчание: все наблюдали за работой Ивана. Он использовал пластиковые палочки в качестве шин и туго забинтовал пальцы, чтобы они оставались неподвижными. Закончив, Россия ненадолго вышел из комнаты, вернулся с пакетом со льдом и велел Мэттью приложить его к руке. — Итак, — Канада решил нарушить молчание, — теперь, когда с этим покончено, чего бы ты хотел на обед? — Ботвинью, — немедля ответил Иван, и если судить по прошлому опыту, то это блюдо готовится по сложнейшему рецепту, так что Мэттью придется изрядно попотеть на кухне, чтобы с ним справиться. Канадец закатил глаза, но на самом деле он был не против. Ему даже нравилось изучать новые рецепты и пробовать новые блюда. — Осталось выяснить, что это такое. Украина торопливо поднялась со своего места, робко улыбаясь: — Я помогу, Матвей!

***

Остаток дня обошелся без происшествий. Мэттью с Иваном по негласному уговору не касались больных тем и старались не ссориться. Украина, к которой вернулось жизнерадостное настроение, помогала с готовкой. Ее оживленность была заразительной, поэтому Мэттью вскоре почти забыл о том, что приключилось с его рукой, особенно когда утихла боль и его увлекла тема разговора. Он с некоторым удивлением отметил, что для Украины очень много значит семья. Она без умолку болтала о своих родственниках: о России (к большому неудовольствию последнего, хотя он ничего по этому поводу не сказал), о Беларуси (Иван непонятно почему вздрагивал всякий раз, когда упоминалось ее имя, но Мэттью не стал спрашивать, считая, что это дела семейные и его не касаются) и о себе самой. Среди прочего она рассказывала о поре их молодости, до создания Советского Союза и до революции. Вспоминая времена, когда Канаду еще даже не открыли, Украина говорила о встречах с Римской империей и Древней Германией, о храбрых воинах и великих сражениях, которые произошли так давно, что о них не упоминала история, но помнили воплощения народов: они хранили в памяти каждое событие из своего прошлого, в отличие от обычных людей. Мэттью слушал восторженно, как ребенок, которому рассказывают сказку на ночь. Он был очарован, и в то же время его немного расстраивало то, как мало он жил по сравнению с ними. История Канады была такой короткой и небогатой на события из-за его нейтральной позиции. Он с новой силой осознал, насколько молод — до недавнего времени его можно было отнести к самым молодым странам в мире. Несмотря на то, что новое имя России появилось недавно и раньше он не раз менял имена, сама страна жила намного, намного дольше. Войны, достижения, разного рода занятия, лидеры… Всё накапливалось веками, и история творилась каждое мгновение. Это с трудом укладывалось в голове. «Существовать так долго, расти по соседству с Китаем и Кореей и иметь дело с древними рабовладельческими государствами… Неудивительно, что у русского такой испорченный характер». Прошлое России было темным, и это не предвзятое мнение. Мэттью почувствовал себя немного виноватым за то, что когда-то разделял ненависть Альфреда к коммунистам, хотя и не шел на поводу у своих чувств. Но прошлое осталось в прошлом. Канада давно понял, что капитализм не единственная успешно работающая система, и, в отличие от своего брата, начал исправлять прежние ошибки. В частности, он общался с Кубой, постепенно улучшая с ним отношения, пусть их пока и нельзя было назвать дружескими: у канадца до сих пор оставались синяки после каждой встречи. В общем, называя прошлое России жестоким и… темным, Мэттью основывался на фактах. Достаточно было купить учебник по истории и засесть за чтение. После многих месяцев скрупулезного изучения вывод не изменится. Подобное прошлое влечет за собой определенные последствия, и Мэттью знал, что никакая помощь Ивана от них не избавит; было бы глупо даже пытаться. Но мужчина попросил о помощи, и Канада не мог просто отмахнуться. Невзирая на то, что с русским было сложно, а Мэттью не являлся профессиональным психологом (впрочем, тут бы никакой психолог не справился), он не мог отступить. Он слушал Катюшу, время от времени задавал вопросы, не затрагивая тяжелых тем (что оказалось трудно): о великих достижениях и открытиях России, о сходствах в культуре и традициях. Канадец хотел впитать как можно больше знаний, потому что понимал, что Иван никогда бы ему так не доверился, даже если бы они действительно были близкими друзьями. Украина же проявила неожиданную наблюдательность, и в какой-то момент, когда они вместе готовили, она придвинулась поближе к Мэттью и серьезно прошептала безо всяких околичностей: — Что бы ты ни задумал, Матвей, надеюсь, у тебя получится. Не подведи моего брата. Она ободряюще сжала рукой его левое запястье, и Мэттью опустил взгляд, довольно хорошо скрыв удивление. Руки Катюши, красивой формы, с гладкой на вид кожей, не были мягкими. Они загрубели от работы в поле и таили в себе силу, о которой сложно было догадаться по ее внешности. Прикосновение длилось недолго, и вот уже Украина скользнула вбок с баночкой специй, что-то напевая себе под нос. Канада отважился бросить на нее короткий взгляд, а потом робко посмотрел в сторону гостиной, где все еще сидел Россия, следя за новостями по телевизору. Странно было видеть его сидящим без дела на диване. Иван производил впечатление деятельного человека. Сейчас на него влияла либо болезнь, либо выпитая водка. Канада склонялся ко второму варианту… Снова сосредоточившись на еде, канадец неслышно вздохнул. Он серьезно завяз. Мэттью пообещал себе, что если выживет, то никогда больше не будет воспринимать безопасность своего дома как нечто само собой разумеющееся. Он даже согласен был оставаться невидимым.