Giving In

«Детка, я знаю, тебе сейчас плохо». Мэттью пошевелился. «Но не бойся, я буду твоим супергероем», — кто-то горячо нашептывал ему на ухо любовную чепуху. Голос замолк, и Канада попытался выкинуть странный сон из головы. «Я буду любить тебя, как никто другой», — голос явно еще не сказал всё, что хотел. Мэттью не понимал, кто это, и зачем ему супергерой, если у него уже есть один — очень бестолковый, к сожалению. «Я могу быть твоим супергероем». Сколько можно это повторять? «Дай мне руку, давай улетим. Обещаю, я всегда буду рядом». А отказаться можно? Нет, в самом деле, что за бессмыслица, что романтичного в этих глупых репликах? Канада в подобном не нуждался, так что пришлось просыпаться… Открыв глаза в темноте, Мэттью выпрямился и широко зевнул. Часы на тумбочке показывали три часа ночи. Канада снова откинулся на спинку кресла, твердо намеренный поспать подольше. После хоккея он и часу не отдохнул спокойно, бегая туда-сюда с полотенцами, водой и одеялами. «Просто закрой глаза, пора взлетать». Уф, кое-кто никак не уймется. Погодите-ка, он же уже не спит. Почему какие-то голоса продолжают шептать ему приятные, но нелепые слова? «Я буду любить тебя до самой смерти». Прислушавшись внимательней, Мэттью понял, что голос раздается не у самого его уха, а с кресла, на котором он сидел. Телефон! Вытащив красную раскладушку из кармана джинсов, он обнаружил, что звучит рингтон, который он абсолютно точно не устанавливал, даже не слышал раньше. «До самой смерти, до последнего вздоха, я буду любить тебя, когда никого больше не останется». Но при взгляде на номер телефона Мэттью решил, что это было довольно предсказуемо: звонил Альфред. Канадец не знал, стоило ли отвечать. Знает ли Америка, что его нет дома? Может, он просто хочет узнать, как здоровье младшего брата? Или ему стало скучно и он захотел поболтать о какой-нибудь новой игре? Как насчет поболтать о том, что сейчас долбанных три часа ночи?! «Полетели со мной, детка, я твой единственный супергерой…» Да уж, это начинало раздражать. Мэттью открыл телефон и глубоко вздохнул, надеясь, что разговор продлится недолго. — Да, Ал? — Мэтти, — обычно его брат говорил или неуемно бодрым, или, как сейчас, плаксивым голосом. — Что случилось? — Мне скучно! Игги выкинул меня из дома, сказав, что из-за меня у него обострилась простуда. Я всего лишь пытался покормить его гамбургерами! Макдоналдс что угодно может вылечить! — Нет, Альфред… Определенно нет. — Определенно да-а-а, — проныл он так, словно был при смерти, не меньше. — В Канаде любят мой фастфуд, не отрицай! — Им можно быстро перекусить, и на вкус он ничего, но это ни в коем случае не значит, что твоя еда хоть сколько-нибудь полезна. А нездоровая пища уж точно не излечивает от болезней. — Т-ты так жесток, — американец шмыгнул носом и деланно заплакал. Очень неубедительно, по мнению Мэттью. — Чего ты хотел, Ал? Я немного занят. — Разве ты меня сейчас не слушал? — Слушал, конечно, но чего ты хочешь от меня? — Артур меня выгнал, так что мне нечем заняться. Я хотел во что-нибудь поиграть, но Тони правда спрятал все игры, и я их пока не нашел. Я зайду к тебе, ладно? То есть Альфреду даже в голову не пришло, что его брат может отсутствовать. Не то чтобы Мэттью ожидал чего-то другого. Да у Альфреда и не было причин считать, что канадец где-то в другом месте. — Нет! Меня нет дома!.. Я… на деловой встрече. Она будет долгой. Я очень занят, больше ни на что нет времени. Мэттью не очень-то умел лгать. — Какая деловая встреча? Нам же сказали отдыхать, помнишь? К тому же ты вроде как болеешь. А, он все-таки об этом вспомнил. — Мне стало лучше. Так или иначе, это дело нельзя откладывать. — Ты совсем погряз в рутине, братишка. Не волнуйся, я спасу тебя от деловой скукотищи. Мы можем сыграть в бейсбол! «Mon Dieu, нет! Что угодно, только не это!» Из-за Альфреда бейсбол был, пожалуй, самым ненавистным ему видом спорта. Он не сомневался, что достиг бы неплохих успехов, если бы ему дали возможность. Но когда подающим был Америка — сверхсильный, сверхбыстрый, сверхмастерски наносящий удары Америка… Мэттью в итоге зарабатывал больше травм, чем в любом хоккейном матче. «А говорят, что бейсбол — неконтактный вид спорта…» — Альфред, серьезно, это неотложное дело. И я далеко… далеко на севере, — если на то пошло, собачий холод должен удержать его брата на расстоянии. Тот ненавидел суровый климат Канады. После паузы Альфред спросил: — Насколько далеко на севере? — На острове Элсмир, — Мэттью назвал самый северный остров Канады. Альфред явно впал в замешательство: естественно, он понятия не имел, где это. — На Северном полюсе, Альфред! — не выдержал Мэттью. Он устал, он хотел спать, и если в Нью-Йорке уже наступило утро, то в Москве, как ни крути, глухая ночь. — Настолько далеко. Достаточно провести здесь три минуты без подходящей одежды, чтобы замерзнуть до смерти. — Какого черта ты там забыл? — Это часть меня, — сухо ответил он. Тому, кто воплощал все свои земли и население, было важно как можно чаще посещать каждый уголок своей страны, какой бы огромной она ни была. Внимания заслуживали даже такие отдаленные места, как мыс Колумбия, самая северная точка Канады, всего в восьмистах километрах от Северного полюса. Как бы ни бушевала непогода, как бы холодно там ни было, несмотря на многомесячную полярную ночь, все равно это место оставалось частью Канады. Америка просто не привык к холоду, в отличие от Мэттью. — В любом случае, речь идет о природоохранных зонах. Мне нужно идти, я вернусь… — «А, точно, я теперь должен остаться здесь на целый месяц». — Вернусь скоро. — «Незачем уточнять». — Чертов гринписовец, — фыркнул Альфред в трубку, а Мэттью только вздохнул в ответ на приевшуюся колкость. — Ладно, ладно, всё с тобой ясно, бросаешь старшего брата помирать со скуки. «Клади уже трубку, Альфред!» — Ничего с тобой не станется, — сказал Мэттью и, не дожидаясь возражений, продолжил, — я перезвоню на днях, ладно? Мне пора. — Пока, — удрученно попрощался Альфред, но измученный недосыпанием мозг убедил Мэттью, что ему все равно. Бросив трубку, он неуклюже поднялся и проковылял к постели, чтобы проверить, как там русский с его температурой. Канада, казалось, в тысячный раз намочил полотенце и положил обратно на лоб Ивана. Тот спал тревожным сном, но жар постепенно спадал. Мэттью зевнул, пытаясь устроить мужчину поудобнее. Кумаджиро снова присвоил себе гору подушек, так что Мэттью забрал у него одну, посчитав, что медведю хватит оставшихся трех. Канадец слишком устал, чтобы, усаживаясь в кресло ради нескольких часов сна урывками, заметить направленный на него пристальный взгляд фиолетовых глаз. В следующий раз Мэттью проснулся от щебета птиц за окном. Плотные шторы приглушали солнечный свет, но слабые лучи все же освещали комнату. Канада потянулся до хруста в суставах, зевнул и потер глаза, пытаясь сбросить сонное оцепенение, несмотря на то что тело, словно налитое свинцом, посылало сигналы о том, что еще не время вставать. Поднявшись с кресла, он подошел к огромной кровати и замер: больной страны в ней не было, только смятые одеяла и разбросанные подушки. Кумаджиро дрыхнул как ни в чем не бывало. Так как из смежной ванной не доносилось ни звука, Мэттью прошел в гостиную и обнаружил Ивана на кухне. Он стоял, опираясь на кухонную тумбу, с дымящейся чашкой кофе в руках. Выглядел он не так, как обычно: растрепанные волосы, такие светлые, что их можно было назвать только белыми; полузакрытые глаза, под которыми пролегли легкие тени. Мэттью знал, что у него самого вид сейчас не намного лучше. Они выглядели, двигались и говорили, как люди с похмелья. Любой шум молотом бил по черепу, каждый шаг давался с трудом, будто к ногам были привязаны пудовые гири. Из их тел словно высосали всю энергию, на придирки и споры не осталось сил, поэтому они просто уселись на барные стулья и стали потягивать кофе (у обоих — обычный черный из-за острой потребности в кофеине), чтобы стряхнуть сон, улучшить самочувствие и подумать над тем, что делать дальше. — Ты… помнишь прошлую ночь? — нерешительно начал Мэттью. — Да, — скрипучим голосом сказал Иван, закашлялся, отпил кофе и, еще тяжелее опершись на тумбу, со вздохом продолжил: — Можешь забыть всё, что я наговорил, я был не в себе. — Ну, а я… не беру своих слов обратно. Россия промолчал, только сжал губы, скорее даже не злясь, а неохотно примиряясь с характером Канады. Похоже, он ожидал подобного ответа. — Я остаюсь. — Что, если я этого не хочу? — Ты сам сказал, что хочешь. — Я бредил. Собираешься подловить больного человека на слове? — Ну… да. Они сделали еще по глотку кофе, наслаждаясь теплом и постепенно обретая бодрость. — Последнее, что мне нужно, — твоя жалость. Перестань пытаться мне помочь. — Я хотел бы, чтобы ты перестал так говорить. Всем иногда нужна помощь, невозможно справиться со всем самому. И это вовсе не жалость: единственное, что мной движет, — желание увидеть, что ты здоров. Россия зло посмотрел на него, и в сочетании с его далеко не здоровым видом взгляд получился более устрашающим, чем обычно. — Меня тошнит от твоих героических стараний, прекрати быть таким добрым и, — он остановился, подбирая слово, — великодушным. Мне это не нужно, а если бы и было нужно, то не от тебя. Иван неторопливо поднялся и пошел к кофеварке, чтобы снова наполнить чашку. Мэттью глубоко вздохнул, глядя в свою, почти пустую. Русский был прав. Не стоило раз за разом пытаться всем угодить, это лишь приводило к неприятностям и позволяло окружающим вытирать о него ноги. — Л-ладно, — вздохнул канадец. — Я буду помогать тебе независимо от твоего согласия, смирись. И если мне обязательно иметь скрытый мотив… Мэттью сглотнул. Это оказалось куда сложнее, чем он думал. «Думай, как Альфред! Он всегда способен высказаться откровенно!» — Я приобрел союзника и друга. Если мне когда-нибудь понадобится помощь, я могу просто… напомнить об этом, и ты будешь… как бы вынужден отплатить мне… или как-то так. Канада упорно продолжал смотреть в чашку, но боковым зрением видел, что Иван не двинулся с места, а взгляд фиолетовых глаз прикован к нему. Мэттью не мог разобрать выражение лица мужчины, но на всякий случай приготовился к вспышке ярости и к возможной боли. — И всё? — спросил Иван. В его голосе, вопреки ожиданиям, не слышалось угрозы. Мэттью медленно поднял голову и посмотрел в лицо России, на котором только поднятые брови выдавали наличие какой-то реакции. — Вот так ты чего-то требуешь? «Он надо мной смеется…» Мэттью не знал, то ли сердиться, то ли пугаться. Вопрос задел за живое: он сознавал, что напористость не его конек. Канада был застенчивым, тихим и сохранял нейтралитет во всем, что не касалось его лично (в отличие от Америки, который всюду лез со своим мнением). Он твердо придерживался роли миротворца. Его голос, едва ли громче шепота, подходил, чтобы успокаивать и предлагать, а не чтобы угрожать и требовать. Мэттью никогда не угрожал, за исключением критических ситуаций, например во время войны. Но даже тогда его слова не имели веса, если не подкреплялись военной мощью. Сейчас ситуация критической не была. Оружия он при себе не имел: единственный привезенный пистолет остался в сумке наверху, — а его угроза прозвучала крайне неубедительно. Мэттью отличало далеко не крупное для такой крупной страны телосложение и не очень развитая мускулатура. Всё, на что он мог рассчитывать, — скорость, рефлексы и интеллект, что никак не помогло бы против России. К тому же эти качества не особенно полезны, когда хочешь заставить кого-то тебе подчиниться. Канадец был типичным книжным червем, вздумавшим противостоять здоровяку-психу прямиком из ада, для которого в бою не существовало этических правил. Мэттью лишь выставил себя круглым дураком. Снова уронив взгляд, он выдавил: — И-извини. — Как ты вообще управляешься со своей страной? — Н-нормально, люди п-прислушиваются ко мне. — «Иногда. А иногда просто смеются или, чаще всего, не обращают на меня внимания». — Не убедил, — сказал Иван, садясь обратно и отпивая кофе. Мэттью молчал: он больше не хотел говорить на эту тему. — Прежде всего, говори громче. Я с трудом могу тебя расслышать. И не заикайся, это просто нелепо. Кроме того, после угроз не извиняются. — Я сказал, что сп-правляюсь. — И все равно ты меня не убедил. Жалкая попытка. — П-пожалуйста, прекрати. Я больше не хочу г-говорить об этом. — Давай же, заставь меня прекратить, никчемный мальчишка. Мэттью закрыл глаза, чувствуя, как к ним подступают слезы. Он сжал челюсти, не желая поддаваться. — Тобой так легко помыкать. Удивительно, почему никто до сих пор не захватил тебя и твою ни на что не годную страну. — Россия, п-пожалуйста… — Значит, ты зависишь от защиты братца? Должно быть, да. Такая страна, как ты, неспособна ни на что стоящее. — Неправда, я участвовал в-во Второй мировой войне. Я сражался. — Разве? Я не помню твоего участия. Скорее всего, твой вклад был настолько незначительным, что тебя не причислили к Союзным державам. Как бы крепко Мэттью ни смыкал веки, слезы все-таки проступили. Это была неправда, он многое сделал в той войне. Его страна еще оставалась бедной после Великой депрессии, тело не оправилось от слабости, но он объявил войну в 1939, несмотря на ограниченные военные возможности, отсутствие современного вооружения и подготовки. Канада учился воевать на собственном горьком опыте, теряя людей. Он защищал Англию от вооруженных сил Германии в момент наибольшей опасности вторжения. Он поддерживал отца, продолжая работать над освобождением Франции из-под господства Людвига: посылал людям Франциска еду, ресурсы, отправлял солдат, самолеты и машины. Также снабжал всем, чем только мог, Англию. Мэттью дрался против Италии: вторжение на Сицилию в 1943 стало его первым значительным военным успехом, важной победой. Многие считали (по крайней мере, тогда), что биться с братьями-итальянцами легко. В конце концов, на территории Феличиано за время войны не раз побывали и Англия, и Франция, и Америка, но первым был Канада. Неужели никто не помнит? При высадке в Нормандии его люди приземлялись на французское побережье бок о бок с американцами и британцами, но именно он, Мэттью, прорвался дальше всех союзников. Он освободил Нидерланды, вызволил из германских тисков. Тогда Голландия был благодарен, но сейчас вряд ли помнит даже имя канадца. О нем всегда запросто забывали. Он вместе с братом сражался против Японии, защищая Гонконг и Аляску от бомбежек. Он стольким пожертвовал, и все же его участие в войне упоминалось лишь вскользь. Это выводило Канаду из себя. Понесенные потери, погибшие люди… кровь, пот и слезы, которые он пролил — всё это словно ничего не стоило, ничего не значило, словно союзники прекрасно обошлись бы без него. Возможно, так и есть… Возможно, его помощь была совершенно не нужна и они в любом случае победили бы. Ну и что? Он внес свой вклад! Мэттью сделал всё возможное, чтобы поддержать тех, кто был ему дорог, и никто не мог у него этого отнять. — Ты не понимаешь! Я многое сделал во Вторую мировую. Я помогал, и я побеждал. Не важно, упоминается ли Канада как важный союзник или нет. Ты не имеешь права умалять мои заслуги! Никакого права! — Какой же ты ребенок, расплачься еще… — Заткнись! Н-не смей оскорблять меня при каждом удобном случае! Лучше посмотри на себя, ты тоже далек от совершенства. Я по крайней мере искренне хотел защитить дорогих мне людей. А ты только разрушал, манипулировал и н-ненавидел. — Да уж, ты само благородство, — с сарказмом ответил Иван. Мэттью хмыкнул, торопливо поднимаясь со стула. Вытерев глаза рукавом, он ополоснул чашку в раковине, выливая давно остывший кофе, и дрожащими руками поставил ее в посудомоечную машину. — Забавный ты. — Как мило с твоей стороны развлекаться за мой счет, — с издевкой сказал Мэттью. Непривычно презрительная усмешка странно смотрелась на его лице. После паузы Иван снова заговорил: — Непросто было тебя разозлить. Ты по-прежнему заикался, но успешнее делал выпады. Тебя особенно задевает, когда оскорбляют твою семью, — Россия с детским любопытством склонил голову набок. — Тебе следует больше заботиться о себе, а не только о тех, кто тебя растил. Канада нахмурился, не понимая, в чем дело. Иван что, злил его специально, чтобы проверить, как долго он будет терпеть? И принимать ли последние слова русского за комплимент или за новое оскорбление? Россия подошел, чтобы тоже поставить свою чашку в посудомойку. — Я соврал, — с легкой улыбкой сказал он. Мэттью оказался в ловушке между массивным телом мужчины и тумбой, в которую упирался спиной. Сиреневые глаза канадца уперлись в пол. Он до сих пор дрожал от обжигающей злости и едва уловимого страха. — О чем с-соврал? — Не начинай опять шептать, мне это не нравится, — под взглядом России Мэттью поежился. Сказать, что он чувствовал себя неуютно, было бы преуменьшением. — Я соврал о том, что ты был жалок на войне. Ты активнее других участвовал в боях в Восточной Азии. Конечно, Америка воодушевленно боролся с Японией, но мне и Яо больше пользы принесли твои действия. Кроме того, ты заслужил репутацию отличного снайпера, не так ли? — Да. — Мировой рекорд по дальности смертельного выстрела принадлежит тебе, верно? — Да, — повторил он, — почти два с половиной километра. — Хорошо. — Россия приблизился на шаг, и Мэттью отступил назад, насколько возможно вжимаясь в тумбу. Мускулистые руки, с такими бицепсами, что Мэттью не смог бы обхватить их пальцами, опустились по обе стороны от него. Канаде стало трудно дышать. — Итак, как ты собираешься помочь мне? Удивленно моргнув, Мэттью поднял взгляд на лицо России, немного растерявшись из-за смены темы. — Ты позволишь помочь? — Да. — Но я думал, что ты не… — По вполне понятным причинам я не мог попросить об этом сестер. Ты слишком тихий, слишком слабый, но не такой жалкий, как я считал. К тому же ты сам любезно предложил остаться со мной на целый месяц, что я так и так планировал заставить тебя сделать. Я плохо себя чувствую, и твои уборка и готовка очень кстати. Мне остается только работать. Хотя бы скучно не будет. — Вот как… Что ему было на это сказать? Близость России заставляла его задыхаться от страха, а на лице Ивана отражалась смесь подозрительного веселья и злорадного предвкушения. — Ну же, как ты собираешься мне помогать? — снова спросил Иван. — И не вздумай лгать или осторожничать. Мэттью попытался дышать глубже, думая о том, с чего начать. — Эм, тебе нужно возобновить связь со своей культурой, — раз уж Иван хотел от него честности… — Ты всё время проводишь в этом доме, слишком много работаешь, слишком зациклился на прошлом, — он сглотнул. — Выбирайся куда-нибудь, разговаривай с людьми, узнавай их поближе… н-не пугай их. Выражение лица России не изменилось. — В таком случае что ты предлагаешь делать вначале? Мэттью отвел взгляд. — Сперва что-нибудь простое. Фильмы, прогулки по паркам, вкусные блюда, праздники и спортивные мероприятия, — он неуверенно пожал плечами, все еще притиснутый к тумбе в неудобной позе. — Речь идет о поисках себя. Оставь прошлое в прошлом, стремись стать л-лучше. Это твоя культура, выбирай, что хочешь. Я просто составлю тебе компанию… И Украина к нам п-присоединится, да? Иван наконец-то выпрямился, с задумчивым видом отстраняясь от канадца. — Да, я покажу тебе Россию. И с удовольствием приглашу сестру. Но учти: я не хочу, чтобы она знала о наших планах. От посланного в его сторону мрачного взгляда Мэттью инстинктивно снова вжался в тумбу. — Разумеется, я ничего не скажу. — Хорошо, и лучше бы тебе сдержать это обещание, потому что если ты ей проболтаешься, я тебя покалечу. В следующий раз несколькими синяками не отделаешься. Мэттью энергично закивал. Россия прошел к крайней тумбочке кухонного гарнитура, на которой лежали телефон, ручка и бумага. — Ты сказал, музыка и праздники. «Спасская башня» подходит идеально. Каждый год мы устраиваем конкурс среди лучших военных оркестров. Обычно я не присутствую, но он будет проходить на следующей неделе на Красной площади. — Отлично. Сходим туда. — Из туристических достопримечательностей можем посетить Измайловский рынок или один из православных соборов… Не думаю, что в Северной Америке есть что-то подобное. — Договорились, — Мэттью постепенно расслаблялся. Иван начал записывать идеи и больше не смотрел на канадца, так что дышать стало легче и он возвращался в нормальное состояние. Мэттью нерешительно подошел посмотреть, что пишет мужчина. — Эм, как насчет пешей прогулки или похода? Что-нибудь связанное с природой. Иван посмотрел на него, приподняв бровь. — Природой ты тоже интересуешься? — Естественно. Не только люди делают тебя тобой. Какая у тебя самая высокая горная вершина? — Эльбрус. — Что ж, давай составим график? Неделя первая, — Мэттью загнул палец, — современные ярмарки… В этом… Исмаи… — В Измайлове. Мэттью с трудом повторил название. — И, может быть, посетим собор. Это действительно интересно, и ты прав, ни у меня, ни у моего брата такого нет. Мэттью видел соборы в Италии, Англии и Франции, и ему было любопытно, похожи ли они на здешние. — Вторую неделю можем посвятить тому фестивалю, название которого я даже не могу произнести, но похоже, там будет весело. Еще можем сходить на танцы. Иван кивнул, записывая. — Неделя третья: природа. Восхождение на Эльбрус, парки, охота, если хочешь, — продолжал Канада. — И на последнюю неделю мы можем оставить исторические музеи и книги. — Зачем? Что это даст? — спросил Россия. Мэттью вздохнул и опять отвел взгляд. — Будем разбираться в твоем прошлом и почему ты там застрял. Иван слегка нахмурился, озадаченный и заинтригованный: — Ты рассматриваешь это так, словно ты психолог, а я ребенок с тяжелым детством. — А разве это не правда? — с невеселым юмором проговорил Канада. — Т-только ты не ребенок, а страна, и я совсем не квалифицированный психолог… Но суть остается прежней. Россия явно развеселился. — Да, — начал он размышлять вслух, — я буду изливать тебе душу и плакаться о своем трагическом прошлом, а ты будешь спрашивать меня: «Хотите об этом поговорить?» — Именно, — Мэттью не мог удержаться от усмешки. Иван открыл рот, но его прервал звонок в дверь. — Должно быть, Украина! Они оба вышли в прихожую, чтобы встретить девушку. Россия, широко улыбаясь, открыл дверь: — Здравствуй, сестра, надеюсь, ты добралась без проблем. — Да, Иван, я… — она остановилась, распахнув глаза и приоткрыв рот. — Ч-что с вами? Мэттью с Иваном недоуменно переглянулись, потом осмотрели себя, пытаясь понять, что так встревожило Украину, и обнаружили, что выглядят не ахти. Вчерашняя мятая одежда, которую они даже не снимали на ночь, растрепанные грязные волосы, мешки под глазами… Поморщившись от отвращения, Мэттью вспомнил, что душ они после игры в хоккей тоже не приняли из-за приступа жара у Ивана. — Mon Dieu! — воскликнул Канада, сгорая от стыда. Он развернулся и буквально взлетел по лестнице, на ходу выкрикивая извинения. Иван же пригласил сестру войти и, тоже извинившись, удалился в свою комнату, чтобы привести себя в порядок.