Giving In

— Ты пьяница. Россия моргнул и огляделся вокруг со своего места на диване. На кухне его сестра с Канадой дружески беседовали и, по-видимому, приятно проводили время за готовкой. Больше поблизости никого не было… Он с подозрением посмотрел на бутылку водки у себя на коленях — может, Мэттью что-то туда подмешал? — А еще ты грубиян. Уловив, откуда раздается голос, Иван повернул голову налево. На полу у дивана с самым невинным видом сидел белый медведь. — Чего тебе? — равнодушно спросил Россия. — Ты мне не нравишься. — Мне без разницы. Медведь склонил голову набок: — Ты сделал ему больно. Кого он имел в виду, Канаду? — Да, он глупо себя вел. — Это ты глупый. — Как будто ты что-то знаешь, грязное животное. — Я знаю, что ты глупый. Россия сузил глаза. Подумать только, он проигрывал словесную битву медведю. Медведи вообще не должны говорить, тем более с Россией и в таком тоне. — Я тебя убью, а из шкуры сделаю себе новый коврик. Убирайся. Мохнатый зверь как ни в чем не бывало забрался на диван и уселся рядом с русским. — Хочу есть. — Проси еду у своего хозяина, а не у меня. Медведь, как и Иван до него, посмотрел в сторону кухни, обдумывая, стоит ли ему себя утруждать и проделывать такой длинный путь. Определившись с выбором, он зевнул и разлегся там же, где сидел. Россию это отчасти позабавило, а отчасти разозлило. — Кумаджиро! — радостно воскликнула Украина, зайдя в гостиную и увидев свернувшегося в клубок милого белого мишку. Она поставила тарелку с едой на журнальный столик перед Иваном и опустилась на колени, чтобы приласкать медведя. — Как ты? — Хочу есть. Катюша заворковала, поднимая зверя на руки. — Тогда пойдем покормим тебя! — Она направилась обратно на кухню, а Кумаджиро, выглядывая из-за ее плеча, совсем по-человечески показал Ивану язык. Россия решил, что ему не нравится Кумаджиро.

***

Иван широко зевнул и откинулся на спинку кресла, отрываясь от сосредоточенной работы. Экран ноутбука расплывался перед глазами. Мужчина давно ушел из гостиной, оставив разговорившихся Канаду и Украину наедине. Он пытался хоть как-то разобрать дела, пока не упущен срок, но головная боль никуда не делась, а Мэттью — будь он неладен! — куда-то запрятал водку, сказав, что одной бутылки с него достаточно. У мальчишки хватало наглости не давать ему пить в его собственном доме? Не стоит и говорить, что после этого Ивану казалась очень заманчивой идея сломать Мэттью еще несколько пальцев. Но его сестре вздумалось согласиться с Канадой! Катюша никогда бы не осмелилась запрещать ему пить водку, однако стоило появиться маленькому бестолковому канадцу, как она вдруг набралась храбрости, чтобы отказать брату? Такого не случалось с того раза, когда она объявила о независимости! И конечно же, на него сразу навалились воспоминания о том вечере, придавливая своей тяжестью. Украина, чье обычно безмятежное лицо было омрачено внутренней борьбой, протягивала ему хрустящий белый конверт. Россия встревоженно смотрел на нее, не понимая, что не так с его милой улыбчивой сестрой. Он растерянно взял у нее конверт. — Что это? — Провозглашение моей независимости, — на удивление ровным голосом сказала она. Взгляд России тут же приковался к ее лицу: он искал в ее синих глазах намек на шутку. Но в них не было ни следа веселья, и простой конверт в его руке вдруг обжег каленым железом. Иван быстро положил бумагу на стол, словно она могла его укусить. — Я люблю тебя, брат, — тихо, но твердо продолжила Украина — о Боже, она серьезно, — но я хочу быть отдельной страной. Россия сглотнул, по-прежнему глядя ей в глаза. Комок в горле не давал ему заговорить, а стянувший грудь стальной обруч мешал дышать. Прибалты уже ушли один за другим, стал неожиданностью уход Беларуси, но чтобы Украина… Она не должна была бросать его, она единственная, кто у него остался! — Сестра, нет… — Я буду бороться, если потребуется, — ее голос дрогнул, а взгляд блестевших от слез глаз смягчился. — Пожалуйста, не вынуждай меня этого делать. Пытаясь скрыть дрожь, Россия шагнул вперед. — Почему ты хочешь уйти? Да, сейчас дела идут скверно, но Советский Союз вернется, я стану сильнее. Я буду сильным и буду защищать тебя… А одна ты останешься без защиты! Она должна понять… — Нет. Мне нужно идти… Пожалуйста, не надо всё усложнять, — ее голос был полон эмоций, но она не заплакала. Последний раз умоляюще взглянув на брата, она повернулась к двери, вышла из кабинета и направилась к выходу из дома. У двери ее уже ждал собранный чемодан. Россия промедлил несколько секунд, глядя на то место, где она только что стояла, гадая, что же пошло не так. Украина не может его бросить, она дорога ему, она будет уязвима, если отсоединится, ее страна бедна, ее правительство не справится… Он опять останется один! — Сестра! Подожди! — Россия буквально вылетел из дома. Снаружи бушевала метель, но даже неприветливые объятья Генерала Мороза не остановили его. Украина укладывала чемодан в багажник маленького джипа, который уже был заведен и прогревался, выпуская облако дыма из выхлопной трубы. Не обращая внимания на брата, она закрыла багажник и села на водительское сидение. — Прошу тебя, сестра! — прокричал он сквозь свирепый ветер, стоя у водительской двери и пытаясь говорить с ней через стекло. — Скажи мне, чего ты хочешь, чего хотят твои люди — я сделаю что угодно! Только останься! Она печально посмотрела на него, сжимая руль, и беззвучно сказала «прости»: он понял по движению губ. Затем, не дожидаясь, пока ее покинет решимость, она переключила передачу и нажала на газ. Машина немного пробуксовала на льду, прежде чем тронуться с места, и России оставалось лишь смотреть, как Украина отъезжает от особняка, который они когда-то вместе сделали своим домом. — Прошу тебя, — повторил он, даже зная, что она его не услышит, — не уходи! Она не остановилась. Серый автомобиль скоро скрылся из виду, а Россия упал в снег. Дул ветер, и иней начал покрывать его волосы и плечи, тая на коже и впитываясь в одежду. Он был один. До сих пор один. Воспоминания двадцатилетней давности все еще ранили его каждый раз, когда он думал о ее независимости. Иван долго раздумывал о причинах, о том, почему не смог удержать ее рядом, почему все его покинули. Раньше они были так близки, они были семьей. Теперь же они встречались только по делам и вообще редко вели себя, как родные. Конечно, они старались сблизиться, когда виделись, и как прежде звали друг друга братом и сестрой… Но это были пустые слова, формальность. Россия сомневался, что Украина видела в нем кого-то, кроме бывшего опекуна. Сердце сжало в тиски так, что Россия с трудом мог нормально дышать. Больно было смотреть на собственное падение и всё терять. Уже не в первый раз он задался вопросом, чувствовали ли Древние Рим и Германия то же самое. Их земли мало-помалу завоевывали другие, или они отделялись по собственной воле, а их сильные тела всё больше слабели, пока наконец они не оказывались прикованными к постели — больные, слабые, беззащитные. Никто не стремился им помочь, оставляя умирать и забирая себе то, что от них оставалось. Дверь в комнату медленно открылась, и внутрь заглянул Канада. Он колебался, заходить или нет, но его беспокоил вид Ивана, к тому же он давно не проверял у мужчины температуру. — Рос… — прервавшись на полуслове, он охнул и отдернул правую ногу с пола, словно обжегся. Он осторожно взялся за ступню и осмотрел ее: в кожу впился блестящий осколок стекла. Канада вытащил его дрожащими пальцами — осколок был размером с ноготь, с острыми неровными краями. К счастью, порез оказался неглубоким. Мэттью с опаской посмотрел на пол из вишневого дерева, на котором к своему удивлению увидел мириады осколков. Пресс-папье, разбитое вчера Россией, никто так и не убрал, Иван же просто обходил груду стекла, когда ему нужно было зайти или выйти. — Что здесь случилось? Иван не ответил. Он по-прежнему сидел, откинувшись на спинку кресла, и из-под полуприкрытых век смотрел на Канаду, суетящегося из-за обнаруженного беспорядка. — Канада, — позвал он. Мэттью тут же затих и вопросительно взглянул ему в лицо. — Как ты думаешь, что с нами происходит, когда мы умираем? Сначала на лице канадца отразилось замешательство, он задумчиво моргнул, а потом во взгляде ясных сиреневых глаз появилось чуть ли не удрученное выражение. Мэттью заговорил так тихо, что Иван едва мог разобрать слова, но все равно слушал внимательно, потому что правда хотел знать его мнение. Рай и ад предназначались для людей, и Россия не мог представить, чтобы воплощения стран попадали туда, а если бы и попадали, то никто из них не отправился бы на небеса с тем грузом грехов, который висел на каждом. — Думаю, мы… исчезаем. Иван не понял, но Мэттью объяснил, не дожидаясь вопроса: — Иногда, когда обо мне забывают или считают мои слова недостойными внимания, я становлюсь как будто прозрачным, невидимым. И хотя я знаю, что существую, потому что чувствую свой народ, правительство, экономику; поля в волосах, горы и долины на коже, реки в венах… Но одновременно я чувствую, что всё это ничего не значит. Когда я исчезаю, никто не видит и не слышит меня, даже сталкиваясь со мной лоб в лоб. Для окружающих Канады не существует. Россия заметил влажный блеск в глазах парня и испытал некоторую досаду от того, что озвучивание подобных мыслей могло довести того до слез, но ничего не сказал. Вместо этого он отвернулся и уставился на экран ноутбука с наполовину законченным документом. — То есть ты думаешь, что древние империи все еще живы, просто… невидимы? — Возможно. А возможно, однажды невидимые страны исчезают окончательно. Пуф, и всё… — Мэттью подкрепил слова жестом, слабо улыбаясь собственной шутке. — Если так, почему Пруссия никуда не делся? Мэттью мгновенно посерьезнел и ответил, обводя комнату задумчивым взглядом: — Забвение приходит не сразу. Германия вобрал в себя территории Пруссии, но Гилберт по-прежнему олицетворяет восточную часть страны. У него все еще есть назначение, и хотя он перестал быть государством, люди все еще узнают и признают его. Иван поднял бровь: он был заинтригован тем, с каким пылом парень защищал право Пруссии на существование, да еще назвав его по имени. Они были близки? Россия запомнил информацию на будущее. Сама теория Мэттью звучала разумно, и русский посмотрел на свою руку, чтобы убедиться, что она не прозрачна, что он полон жизни. Он оставался одним из сильнейших. Пусть он многое потерял, а его мечта об идеальном мире, в котором все были едины с ним, потерпела крах, однако он оставался самой большой страной в мире. Кстати говоря… Канада ведь являлся второй по величине страной… Россия знал об этом, но только сейчас он осознал, что подразумевал данный факт. Оглянувшись, он оценивающе посмотрел на впечатлительного канадца, который неловко мялся у двери. Тот не отличался мощным телосложением, и очертания фигуры скрывала мешковатая красная толстовка. Лицо в форме сердца, с изящными чертами. Простодушный взгляд. Тонкие, слегка обветренные губы изогнуты в мягкой улыбке. Это тело не было создано для драки, эти глаза не отражали суровой действительности, эти руки не знали тяжкого труда. И такой вот слабый паренек шел вторым после него? Нелепо, просто смешно. Тем не менее у Канады определенно имелась сила: он смог намять России бока во время хоккейного матча, пару раз основательно перебив ему дыхание, хотя русский винил в этом свою болезнь. Парень также обладал острым умом и умел незаметно оборачивать ситуацию в свою пользу, будучи вежливым и приятным собеседником. Его уловки сработали бы, не будь сам Россия более искушён в словесных дуэлях. «Из него бы вышел отличный шпион». Чем больше Россия об этом думал, тем больше утверждался в своем мнении. Канадец был практически невидимым, доброжелательным (что не нравилось России, но пригодилось бы в профессиональной деятельности) и ожесточался, если его злили. Ивану пока что не довелось узнать, насколько Мэттью силен, но он слышал от Германии, каким страшным Канада мог быть. В то время русский не знал и не интересовался, кто, собственно, такой Канада, но сейчас, глядя на страну, которая внушила страх нацистской Германии, он не понимал, чем мог напугать подобный слюнтяй. Это озадачивало Россию. Он мог с уверенностью сказать, что Германия — очень сильная страна, и пик его силы пришелся на Вторую мировую — Иван воевал против него, кому как не ему знать. Чтобы Германия испугался Канады… Вот уж сюрприз. Либо у нациста съехала крыша, либо кроткий и дружелюбный вид канадца был обманчивым. Иван собирался всласть потешиться, выведывая, в чем тут дело; у них впереди целый месяц, и он уж постарается разузнать, что стоит за поведением Мэттью Уильямса. — Почему ты поднял эту тему, если не секрет? — вопрос Мэттью заставил Ивана отвлечься от коварных планов и вернуться к разговору. Россия подкатился на кресле ближе к столу, чтобы продолжить работать. — Да так, всякие мысли приходят, — он застучал пальцами по клавиатуре, пытаясь сосредоточиться. — О чем? — не отставал Мэттью. — Тебя не касается. — Но я же твой психолог, м? Ты должен рассказать мне, — Канада обнаружил, что ему было гораздо легче говорить, когда Иван не смотрел на него, вот как сейчас: фиолетовые глаза не отрывались от экрана, и русский всем видом показывал, что Мэттью пора уходить. Странно, обычно канадца раздражало, когда его не замечали или нарочито не обращали на него внимания, но с непредсказуемым Иваном, наоборот, так было намного спокойнее. — Держать всё в себе плохо. Подавленные чувства лишь подогревают одно другое, набирают силу и растравляют душу. Они подтачивают тебя изнутри. Иван прекратил печатать и взглянул на Мэттью, подняв бровь, словно спрашивая: «Что ты несешь?» Канада почувствовал, что краснеет от смущения, но все равно кивнул с умным видом: — Я лично был этому свидетелем, очень печальная история. Ты думаешь, что всё в порядке, но однажды, в далеком будущем, ты станешь одним из тех стариков, которые напиваются допьяна и бормочут сами с собой в дальнем углу бара. Иван смотрел на него, не мигая: — Я и сейчас так делаю. — Тогда всё хуже, чем я думал, — тут Мэттью не выдержал и рассмеялся. Направление, которое принял разговор; взгляд России, все еще непроницаемый, но с проблеском веселья; наконец, то, что они первый раз за неделю нормально беседовали… Канада немного согнулся и прижал поврежденную руку ко рту, чтобы заглушить смешки. — У тебя есть еще какие-нибудь симптомы, о которых мне нужно знать? Иван решил подыграть ему: — Не знаю насчет симптомов отмирания души, но я могу вынимать собственное сердце. Вряд ли это нормально. Смех Мэттью постепенно затих, и он растерянно посмотрел на русского. — Ты серьезно? — Да, — Россия решил, что показать будет проще, чем убеждать словами: он просунул руку под свою белую рубашку (шарф, как всегда, был обмотан вокруг его шеи, но пальто на данный момент отсутствовало), раздался хлюпающий звук, и рука показалась обратно уже вместе с сердцем. Мэттью долго смотрел на него, а по его лицу пробегали разнообразные эмоции: оторопь, отвращение, недоверие, замешательство и, наконец, благоговение. Со своего места Канада хорошо видел, что мышца билась, как будто по-прежнему соединялась с венами и артериями и качала кровь. — Mon… Dieu… — прошептал он. Ноги сами понесли его ближе. Он шагал осторожно, чтобы не наступить на стекло, но не отрывал взгляда от красно-серой массы на ладони России. Подойдя достаточно близко, чтобы рассмотреть сердце получше, он был поражен еще больше. — Как такое возможно? Россия пожал плечами: — Однажды оно выпало. Мэттью недоверчиво поднял на него глаза: — Просто… выпало? — серьезный тон канадца только подчеркивал странность подобного утверждения. — Да. Канада снова перевел взгляд на окровавленный орган. — Можно мне его потрогать? Россия прищурился, будто хотел возразить. По правде говоря, никто никогда раньше не трогал его сердце. Даже вопроса такого не возникало. Однако, взглянув на сердце в своей руке и на робкого парнишку, стоящего рядом, он подумал, что вряд ли от этого будет какой-то вред. Канада выглядел завороженным — никто до него не реагировал подобным образом на представавшее им зрелище. Иван медленно кивнул, пристально следя за канадцем, который радостно улыбнулся, но не решался сделать шаг вперед. Все же Мэттью неловко придвинулся, неуверенно протягивая левую руку, помедлил мгновение и коснулся теплой плоти кончиком указательного пальца. Он очень медленно провел подушечкой пальца по влажной гладкой поверхности и удивленно пискнул, когда Иван внезапно отдернул руку. — Прости, — поспешил извиниться он, — было больно? — Нет, — ответил Россия, — просто странное ощущение. Иван не знал, чего ожидать, но чужое прикосновение к одному из его важнейших органов вызвало у него зуд. Как он мог это объяснить? Сердце, которое должно было находиться внутри его тела, подвергалось воздействию окружающей среды. Как описать ощущение, когда его сердце мерзло на сквозняке, или ласковое касание? Это было очень странно, поэтому Россия не мог не осмотреть бьющееся сердце, проверяя, нет ли каких-нибудь изменений, но ничего нового не обнаружил. — Ты смотрел «Пиратов Карибского моря»? — вдруг спросил Мэттью. Иван непонимающе посмотрел на него. — Это фильм Альфреда, так что, может, и нет. Но один из героев, Дэйви Джонс, вырезал из груди свое сердце и запер его в сундук, который закопал в одному ему известном месте. Тот, кто владел его сердцем, мог управлять самим Джонсом и повелевать морями. Поэтому за сердцем все охотились, — Мэттью улыбнулся. — Хочешь сказать, тот, кто завладеет моим сердцем, сможет управлять Россией? — Н-нет, я говорил только про фильм, — Канада уже жалел о сказанном, потому что теперь Иван смотрел на него с подозрением. – Ну, фильм американский, это всё объясняет, верно? В любом случае, это здорово, — он показал на сердце, — немного кроваво, но все равно потрясающе. Кивнув, Россия снова сунул руку под рубашку, возвращая орган на его законное место. — Значит, — удивился Мэттью, — ты просто вставляешь его обратно? У тебя же не остается огромной зияющей дыры в груди? — Нет. — Вот как, — Мэттью кивнул сам себе. В конце концов, он уже видел Россию без одежды, и хотя старался не смотреть, кровоточащую дыру, сквозь которую видны внутренние органы, он, пожалуй, заметил бы. Повисло молчание, и Иван, вытерев кровь с руки, вернулся к работе. — Да, кстати, — канадец почувствовал неловкость, — как твоя температура? — Голова болит, но температуры нет. — Что ж, хорошо. Украина предложила бефстроганов на ужин, пойдет? Россия лишь неопределенно хмыкнул; его руки порхали по клавиатуре с кириллицей. Канада пробрался к двери мимо рассыпанных осколков. Он уберет их, когда придет сюда в следующий раз. Остановившись на пороге и оглянувшись на сидящего за столом мужчину, Мэттью подумал, что они хорошо побеседовали. Разговор вышел познавательным, и, он осмелился бы даже сказать, вывел их отношения на новый уровень — чуть теплее вражды. Они продолжали сближаться, невзирая на случай с его пальцами (которые еще довольно сильно болели). Возможно, они смогут пережить этот месяц в компании друг друга. Иван неожиданно окинул его тяжелым взглядом: — Иди уже. Мэттью слегка улыбнулся в ответ, хотя этот взгляд заставил его внутренне сжаться от страха: — Есть, сэр, — он бы еще и отсалютовал, чтобы подчеркнуть шутливую снисходительность своего ответа, если бы это не было жестом подчинения. — Я только хотел сказать спасибо. — За сломанные пальцы? — спросил Иван, снова повернувшись к экрану и продолжая печатать. — Обращайся в любое время, товарищ Матвей. Канада еле удержался от того, чтобы не закатить глаза: — Нет, за то, что ты вел себя чуть сговорчивее. Tu n'êtes pas si mauvais parfois. Россия зло посмотрел на него: ему не нравилось, когда к нему обращались с непонятными словами. Но Мэттью выскочил за дверь, прежде чем Иван успел что-нибудь сказать.

***

Иван, Мэттью и Катюша расположились в жестких креслах с изящной резьбой за накрытым столом (Украина настояла, чтобы они ужинали в столовой, а не на кухне). Иван, само собой, сидел во главе стола, а Мэттью с Катюшей — по бокам от него. И, само собой, всем было как-то неловко. Без сомнения, Россия и Украина вспоминали прошлое, когда они сидели здесь же и в худшие, и в лучшие времена. Канада чувствовал себя лишним, чужим. — Очень вкусно, сестра, — как ни удивительно, тишину нарушил Иван, за что Мэттью был ему бесконечно благодарен. — Спасибо, но это во многом заслуга Матвея. Он отлично готовит. — Да, я заметил. Мэттью застенчиво улыбнулся в ответ на похвалу и потупился, не желая ни с кем встречаться взглядом. Он невольно вздохнул, думая о том, что никогда не ужинал вот так в семейном кругу. Столовой в его доме очень редко пользовались; только Альфред иногда заходил в гости, но канадцу незачем было устраивать нечто подобное для своего брата (который этого все равно не оценил бы). Артур же в свои редкие приезды предпочитал проводить время в гостиной, где мог спокойно пить чай и читать книги. Конечно, изысканные ужины нравились Франциску — пожалуй, единственному в так называемой семье Канады, но для них с Мэттью было бы чересчур странно ужинать наедине. «Papa» слишком любил флиртовать, и мало ли что могло взбрести ему в голову… Канада не хотел давать Франциску повода оказывать ему внимание подобного рода. Мэттью взял себя в руки и задвинул удручающие мысли подальше. Раз у него не будет лучшей возможности поучаствовать в семейном ужине, чем сейчас, то он постарается получить от него удовольствие, даже если компания не самая веселая. Он в состоянии чуть-чуть потерпеть выводящие из себя колкости России… наверное… По крайней мере, сегодня вечером он приложит усилия, чтобы вести себя вежливо, и остается надеяться, что всё пройдет так же гладко, как до этого в кабинете Ивана. Мэттью уже хотел попытаться завязать разговор о погоде на завтра (если они собирались гулять, лучше идти подготовленными), но его прервал знакомый голос: — Есть. Канада посмотрел вниз, на Кумаджиро, который стоял на задних лапах, немного не дотягиваясь головой до поверхности стола. Он усиленно работал маленьким черным носом, вбирая окружающие ароматы, и пожирал еду глазами. — Кумаса, ты уже поел, тем более эта еда вредна для тебя. Отказ, казалось, вызвал недовольство Кумаджиро. Он хотел эту еду, и если один человек не дает ее ему, то он пойдет к другому. Медведь забрался под стол и приблизился к паре больших ног в коричневых кожаных сапогах. Кумаджиро стало интересно, хорош ли материал на вкус. — Эй, — прошептал он, и на него с детски-непосредственным выражением взглянули фиолетовые глаза. — Покорми меня. Моргнув, человек протянул руку над столом и пару секунд спустя опустил на пол перед медведем глубокую чашку, обычно предназначавшуюся для риса. Но сейчас в ней не было еды, только прозрачная жидкость со странным запахом. Кумаджиро посмотрел на чашку, потом на мужчину. — Это не еда, — по-прежнему шепотом, чтобы остаться незамеченным, сказал он. — Нет, — со смешком шепнул мужчина в ответ, — это лучше. Медведь так не думал, но с нерешительным «ладно» макнул язык в чашку. Отпрянув из-за резкого вкуса, он окинул чашку подозрительным взглядом и снова начал лакать. Россия недобро улыбнулся. Позже, когда Мэттью суетился над телом, как он думал, больного Кумаджиро (тот трижды споткнулся на пути к кровати), мимо легкой поступью прошел Иван. — Похоже, вы оба плохо переносите алкоголь. Россия дошел почти до конца коридора, прежде чем его настиг вопль ужаса: — Ты напоил его водкой?!