Giving In

В воздухе гостиной витало напряжение. На плечи стран словно легла невидимая тяжесть, и не важно, что они сидели в расслабленных позах — им все равно было некомфортно. Украина ерзала на месте, поглядывая то на одного, то на другого соседа. Канада с Россией сверлили друг друга взглядами, сжимая в руках по четыре карты. Деньги для ставок им заменяли условные цветные фишки. Белые фишки обозначали один доллар, красные — пять, зеленые — двадцать пять и черные — сто долларов. На столе в качестве банка высилась небольшая горка этой условной валюты, и игроки внимательно за ней следили. Они сидели с серьезными лицами и плотно сжатыми губами: каждый твердо намеревался выиграть. Однако всех волновали вовсе не фишки, а информация, которую получит победитель. Тот, кто выиграет, получит право задать один вопрос, на который придется честно ответить, каким бы личным он ни был, а ведь у воплощений стран немало тайн, которые они предпочли бы оставить при себе. Всем присутствующим было немного тревожно, но их удерживало на месте любопытство: у каждого имелись вопросы, на которые он хотел получить ответы. Кто бы упустил такую возможность узнать ту сторону чужой истории, о которой молчат учебники? Катюша, будучи дилером, сделала глубокий вдох и потянулась через стол, чтобы открыть последнюю из пяти общих карт. Король, туз, две пятерки и десятка… Украина посмотрела на те, что держала в руках, зная, что должна составить комбинацию из двух своих карт и трех со стола. Ей не очень повезло, если говорить о последовательности, но у нее были тройка и семерка червей, а на столе лежали еще три карты той же масти. Флеш! Она не могла поверить своей удаче! Украина не могла удержаться от улыбки. Хотя так открыто радоваться во время азартной игры было неразумно, но ее соперники все равно почти не замечали ее. — Открываемся, Матвей, — снисходительным тоном сказал Иван. Мэттью, сидящему слева от дилера, предстояло это сделать первому. По его наморщенному лбу было понятно, что он не особо доволен, тем не менее он опустил руку, показывая свои карты. — Две пары. Два валета на руках и две пятерки на столе — неплохой результат. Однако злорадная ухмылка России тут же дала остальным понять, что у него комбинация получше. — Сет, — он продемонстрировал карты, подтверждая свои слова, и Мэттью раздраженно вздохнул. — Я выиграл. — Эм, — тихо подала голос Украина, которая в общем-то не хотела привлекать к себе внимание заявлением о победе, потому что боялась реакции брата на проигрыш (она всегда опасалась его нрава). Ее услышал, наверное, только Мэттью, так как обычно сам говорил не громче. Несмотря на горечь поражения, он постарался принять его достойно и слегка улыбнулся: — Продолжай, Украина. Россия тоже повернулся, чтобы посмотреть на ее карты, и судя по круглым глазам и приоткрытым ртам обоих мужчин, они не ожидали, что победит именно она. Ее тонкие губы растянулись в робкой улыбке: — Извините, ребята, у меня флеш. На лице России отразилось лишь легкое удивление, зато Канада открыто рассмеялся. — Потрясающе! — он придвинул горку фишек к Украине. — Ты выиграла семьдесят пять «долларов» и один вопрос. — У-угу, — она забрала фишки и стала нервно собирать карты в колоду, мысленно перебирая возможные вопросы. Их было так много, некоторые на тяжелые темы, но она не хотела пользоваться положением и устраивать сцены. Бросая взгляды на брата из-под челки, она пыталась понять, действительно ли он честно ответит на любой вопрос. Она уже спрашивала раньше, однако он обычно избегал слишком личных разговоров. Катюшу печалило, что, несмотря на близкое родство, она мало знала о детстве брата, о том, что происходило до их встречи в тринадцатом веке. Она не помнила точную дату, но события того дня до сих пор были свежи в ее памяти. Было холодно, а свою одежду в ту зиму она переросла. Урожай радовал, денег же пока не хватало. Тогда она была лишь подконтрольной Киеву территорией, известной как Галицко-Волынское княжество. Она привыкла жить сама по себе, и жители ее земель мирно, без помех работали, но угроза монгольского нашествия внушала все большие опасения. Их людям нужно было объединить усилия, чтобы пережить участившиеся набеги. Зябко кутаясь в наброшенное на плечи меховое покрывало, девочка-подросток плелась по глубокому снегу вместе с отрядом тех, кто решил предпринять путешествие через границу. Дыхание вырывалось из их потрескавшихся губ облачками пара, которые тут же рассеивал свирепый ветер. Они испытали огромное облегчение, когда наконец добрались до деревушки, где должны были обсуждаться условия союзничества. Дома из дерева и камня с соломенными крышами казались блаженным приютом. Эти стены по крайней мере укроют от ветра, а уж как бы ей хотелось посидеть сейчас у горящего очага… Люди благоразумно не выходили без надобности на улицу. Многие в своих избах жались друг к другу, держались поближе к огню, чтобы не замерзнуть. Галичане ускорили шаг вслед за предводителем, который, к счастью, знал, куда именно идти. Они торопливо зашли в очень большую избу, оказавшуюся трактиром, и захлопнули за собой дверь. Какое-то время вновь прибывшие переводили дух, оглядывались, проверяя, не потеряли ли кого по дороге, и приходили в себя после того, как их трудный путь неожиданно подошел к концу. Снаружи завывал и мел поземкой ветер, снег на солнце слепил глаза. Здесь же, в тишине избы, от ветра слышался лишь слабый гул, а свет давали несколько свечей на шатких столах. Их окликнули с другого конца комнаты, и предводитель галичан ответил хриплым голосом, узнав мужчин, сидящих за одним из деревянных столов. Галичина со своими спутниками подошла к ним и с радостью села на скамью. Ее представили людям, с которыми им предстояло трудиться ради общей безопасности. — Познакомься со страной, откуда мы родом, — Русью. «Мы» означало объединившиеся племенные княжества. Русь знали как разноликую, обширную и влиятельную страну со многими правителями. Однако представленный Галичине мальчик не соответствовал такому описанию. Он был по грудь ей ростом и младше ее. У него были светлые, почти белые волосы и глубокие фиолетовые глаза. Русь приветствовал гостью сухим кивком. Издалека он выглядел как обычный маленький ребенок, но вблизи становились заметны маленькие детали, которые разрушали этот образ. Прежде всего, мальчик с пухлыми щечками и большими глазами вообще не улыбался. Он смирно сидел на высоком кресле, держа спину прямо, и настороженно оглядывался по сторонам. Дети его возраста обычно вовсю бегают, прыгают, во что-нибудь играют или с кем-нибудь болтают. Русь почти не раскрывал рта. Когда Галичина была маленькой, она занималась тем же, что и дети людей: играла в дочки-матери, шила, училась готовить, обсуждала мальчиков и смеялась. Она всегда была готова заводить новых друзей и не очень беспокоилась о своих обязанностях как воплощения земли с населявшими ее людьми. Когда она в первый раз встретилась с себе подобным — Польшей, то была радостно-взбудоражена, проявляла любопытство и разговорчивость. Этот же мальчик вел себя совсем по-другому. В сущности, после короткого взаимного представления он весь оставшийся вечер не обращал на нее внимания. Неподвижно сидя на месте, Русь с неусыпным вниманием слушал переговорщиков и не заговаривал, пока к нему не обращались. Ни его глаза, ни серьезный голос, тихий и резкий, ничего не выдавали. Было интересно наблюдать за тем, как все взрослые прислушивались к каждому его слову; посторонним, должно быть, казалось забавным, что к ребенку относились так серьезно. По-настоящему поговорить с ним Галичине удалось только после того, как уладились все дела. Она подошла к нему, когда он подкидывал дрова в очаг. — Здравствуй, — начала девочка и остановилась, не зная, что сказать дальше. Мальчик повернул к ней свое бесстрастное лицо. В фиолетовых глазах мерцали золотым и красным отблески огня. Галичина постаралась мягко улыбнуться: — Меня еще зовут Екатериной. А у тебя есть человеческое имя? На его лице зловеще играли зыбкие тени, поэтому Галичина опустила взгляд в пол, рассеянно потирая рукой грязную щеку. — Меня зовут только Русью, Новгородом или Владимиром. — Владимир — человеческое имя. Он сузил глаза: — Я не хочу называться Владимиром. Мальчик сжал кулаки и выпрямился в полный рост. Теперь он возвышался над Галичиной, потому что она до этого опустилась на колени. Она инстинктивно закрыла голову руками и поспешно отодвинулась: — Тогда я не буду тебя так звать! Русь — чудесное имя. Он с секунду пристально смотрел на нее, убеждаясь, что она говорила искренне, а потом немного расслабился и повернулся обратно к огню, чтобы возобновить свое занятие. Девочка осталась сидеть на полу, дрожа от страха. На мгновение она увидела нечто дьявольское в глазах Руси. Такой была их первая встреча. Еще с тех времен, когда люди не знали ничего сложнее технологии изготовления меча, Украина с Россией были вместе. Их отношения тогда уж точно мало походили на отношения в настоящей семье. Несмотря на то, что они стали «братом и сестрой», их объединяло скорее взаимовыгодное соглашение, чем привязанность. Со временем отношение России к «старшей сестре» потеплело. Украина научила его готовить блюда вроде борща и с радостью делилась знаниями об их обязанностях как воплощений наций, когда он приходил за советом. Однако бывало, и по ее мнению слишком часто, что Россия пропадал днями, неделями, даже месяцами, а потом возвращался весь изувеченный и ни слова не говорил, откуда взялись его раны. А еще иногда разговор на самую безобидную тему превращал его в холодного, жестокого, насмешливого человека с диким и злым взглядом. Его нрава следовало опасаться; когда что-то шло не по плану, это неизбежно вело к разрушительным последствиям: разгрому в комнатах, порке слуг, бойне скота… Такие случаи всегда напоминали Украине о том, что в мальчике, который был ей дорог, сидел демон, делая из ребенка одержимого с красно-фиолетовыми глазами, способного убивать не страшась, не сознающего, сколько боли он причиняет, и равнодушного к этой боли. Времена менялись, а вместе с ними менялись и люди, и их правители. Катюша видела, как Россия рос, набирался сил, брал на себя всё большую ответственность. Но по мере того как росла потребность во власти, его безумие становилось сильнее. У демона появилась цель: уничтожать любое препятствие на пути того, кто возглавлял страну, убивать любого, кто выкажет неповиновение. Россия взял Украину под свое крыло вместе с Беларусью и прибалтами. Она была под защитой его силы, но в итоге он сам стал главной причиной ее страха. В отличие от прошлого, когда она лишь смутно догадывалась, каким жестоким может быть ее младший брат, теперь ей представилась возможность наблюдать всё воочию. Кровь, которую он проливал, люди, которых он убивал… Украина больше не могла делать вид, что находится в неведении. Она была свидетелем его преступлений, видела его лицо… А он никогда не плакал и спал спокойно. Она не могла этого понять. Украина жила в страхе. Способен ли Россия обойтись и с ней настолько жестоко? Если бы ей задали такой вопрос, она без колебаний ответила бы «да». Способен и готов пойти на это. По крайней мере, так она считала до провозглашения своей независимости. Она покинула его дом, обстановка в котором стала невыносима, с намерением начать жизнь с чистого листа, забыть прошлое, принадлежать самой себе и, главное, сбежать от России. Пусть он мог спать спокойно, зная, что его руки в крови, зато она не могла. Она проводила бессонные ночи, в ужасе вспоминая, что он творил «ради всеобщего блага». Решительно настроенная, напуганная и убежденная, что Россия вполне мог угрозами заставить ее остаться, Украина объявила себя отдельной страной и умчалась в свои земли, куда часто наведывалась, но где не жила, пока находилась под опекой России. Как только ее машина пересекла границу, она почувствовала себя свободнее и счастливее, чем когда-либо прежде. К счастью, Россия по какой-то причине не пытался ее удержать. Его босс даже пожелал ей удачи! Это было неожиданно, и казалось, что восторгу Украины суждено длиться вечно. Однако вскоре она с большим огорчением обнаружила, что ей по-прежнему снятся кошмары, а страх перед Иваном не исчез. Когда они наконец встретились снова, Украина ничего не могла с собой поделать и держала его на расстоянии. Она говорила с ним только по мере необходимости, называла его братом и проявляла должную привязанность, когда того требовали обстоятельства. С годами она постепенно позволила себе более тесно с ним сотрудничать, но подсознательно, а может, и намеренно, оставалась отстраненной. Засевшее в голове сомнение говорило, что Россия не изменился, что он был все тем же человеком, который убивал с удовольствием. — Катюша? — нерешительно окликнул ее голос сбоку. Украина очнулась и вдруг осознала, что тасует карты вот уже пять минут. Мэттью с Иваном выжидающе смотрели на нее. — А! Точно, вопрос. Извините, — Катюша выдавила смущенный смех из неожиданно пересохшего горла. Этот неискренний смех быстро затих, и она задумчиво поглядела на карты. Она знала, на что хотела получить ответ. — Вы когда-нибудь любили? Канада удивленно моргнул и слегка покраснел. Он взглянул на Украину с Россией: первая старательно отводила взгляд, а второй явно чувствовал себя не в своей тарелке. Канадец вздохнул и заговорил первым: — Я всегда любил свою семью: Франциска, несмотря на его… любвеобильность; Альфреда — он хороший, даже учитывая все его недостатки, и он замечательный старший брат; Артура — он немного странный, и с ним непросто ладить, но он всегда относился ко мне с уважением. Переведя дыхание, Мэттью продолжил: — Я люблю всех своих сводных братьев и сестер, хоть и редко с ними вижусь. Гонконг, Австралию, Сейшелы… — он не стал перечислять имена дальше, потому что его список получился бы очень длинным. Покраснев еще сильнее, он сказал: — Пару раз я влюблялся. Пока канадец говорил, Украина медленно поднимала глаза; теперь она наконец встретилась с ним взглядом и с улыбкой спросила: — В кого, Матвей? — Эм… Черт, весь этот обмен информацией затеял он сам, так что по меньшей мере он должен был раскрыть свои секреты, как и обещал. Но как же ему было неловко! Его лицо буквально горело. Уперев взгляд в стол и теребя импровизированную шину на руке, Мэттью выговорил: — В Пруссию и… в тебя. Украина улыбнулась, заливаясь румянцем. — Спасибо, Матвей. Я польщена. Канада что-то пробормотал себе под нос, радуясь, что это закончилось, и украдкой посмотрел на Россию. Тот выглядел мрачнее, чем раньше: он сидел стиснув зубы и хмуро уставившись в стол. Мэттью не знал, что было тому причиной: сам вопрос или ответ Канады, касающийся его сестры. В любом случае, удивительно, что дерево не воспламенилось от такого взгляда. Что ж, беседа в парке оказалась кстати: кто знал, что России придется дважды за день признаться, что он любит сестру? Но Иван, казалось, снова заупрямился. Он словно дал обет молчания, сжав губы в тонкую линию. Канада чувствовал, как отчаяние Украины росло с каждой секундой. Мэттью незаметно для Украины пнул Россию в голень, на что тот мгновенно схватил канадца за лодыжку и прожег его злым взглядом фиолетовых глаз. Не обращая внимания на то, что теперь его лодыжка была зажата в дьявольской хватке, Мэттью послал Ивану не менее злой взгляд и одними губами произнес «скажи ей», а в его глазах читалось «прямо сейчас». Выражение лица России не изменилось, но он наконец заговорил: — Я… люблю своих сестер. Украина потрясенно уставилась на него широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв рот. — П-правда? Он вздохнул, смиряясь со своей участью: — Да. Я тебя люблю. Канада расплылся в улыбке: эти слова на родном языке Ивана значили гораздо больше, чем на английском. Украина, видимо, думала так же, потому что у нее на глаза навернулись слезы и медленно покатились по щекам. Она бросилась обнимать брата через стол. — И я тебя люблю, — сказала она, плача и смеясь одновременно, и уткнулась лицом в широкое плечо России. На лице Ивана появилось страдальческое, растерянное выражение, и он оставался неподвижным, пока Мэттью не пнул его еще раз. Тогда Россия осторожно обнял Катюшу за талию и со вздохом начал тихим голосом успокаивать ее на родном языке. Взяв себя в руки, она отстранилась и улыбнулась, беря предложенный Канадой платок. — Простите, я просто… Спасибо, Иван, что сказал мне. — Я редко это говорил, сестра, — он нахмурился, - но это не значит, что я тебя не… люблю. Катюша лучезарно улыбнулась: — Просто… мы в последнее время были так далеки, со дня моей независимости мы мало общались. Я думала, ты на меня сердишься. — Нет, — ответил русский. Он поднял руку и нерешительно убрал за ухо выбившуюся из прически сестры прядь волос. Его губы приподнялись в легкой улыбке — настоящей улыбке, не обманчиво ребяческой и не жестокой; это была не усмешка, не ухмылка, а простая улыбка, так редко появлявшаяся на его лице. Канада пораженно замер, наблюдая со своего места. Его переполняло чувство удовлетворения при виде проявления родственной близости. Глядя на Россию, Мэттью запечатлел в памяти представшую перед ним картину. «Чудовище может улыбаться», — подумал он. Теперь канадец точно знал, что Ивана Брагинского можно спасти. — Итак! Как насчет второй партии в покер? — с усмешкой спросила Украина, радостно блестя глазами, которые еще не высохли от слез. Она уже долгие годы не чувствовала себя такой счастливой. Россия, похоже, испытал облегчение: момент для нежностей прошел. Его улыбка тут же погасла. — Я не против. Украина передала карты Канаде — следующему дилеру. Он быстро перетасовал колоду и раздал всем по четыре карты. Взяв их в руки и оценив, игроки начали делать ставки, передвигая фишки в центр стола. Затем Мэттью выложил на стол три карты из колоды лицом вверх. Снова ставки. Еще одна открытая карта, терн, присоединилась к трем предыдущим. И вот открыта пятая карта. Мэттью заворчал на французском: у него была всего лишь пара. Ужасная комбинация, учитывая, что двум его соседям наверняка повезло больше. — Стрит, — Россия назвал свою комбинацию первым. Открыв свои карты, он указал на их последовательность: 4-5-6-7-8. Мэттью сказал бы, что Иван выиграл, но он усвоил урок прошлой партии и потому посмотрел на Украину, не торопясь скидывать ее со счетов. Он надеялся на ее победу, потому что не хотел даже думать о том, что может спросить Россия. — Ничего, — вздохнула она и выложила карты на стол, чуть заметно надувшись. В этот раз она ставила немного, поэтому проигрыш ее нисколько не огорчил. Канада тоже надулся, открывая карты и признавая поражение. Россия улыбнулся, фальшиво и по-детски жестоко. Мэттью про себя отметил, что недавняя искренняя улыбка была куда красивее. — Кто вас первым нашел? Вот что я хочу знать. Мэттью задумался, собирая карты и гадая, почему Россия задал именно этот вопрос. Со смешком он начал рассказывать: — Ну, самыми первыми были коренные жители. Они нашли меня на берегу Гудзонова залива, в Манитобе. Долгое время мы с Кумаджиро жили одни. Он охотой добывал для нас еду, согревал меня. Мой первый опыт общения с людьми был… неудачным. Они боялись белых медведей, а я их любил и считал семьей. Все же постепенно мы сближались, люди приняли меня и научили говорить на их языке. Они принадлежали к кочевому племени, поэтому со сменой сезона мы переходили на новое место, — он немного помолчал, прежде чем продолжить. — Были и другие. Заплывали викинги и путешественники из Италии, но я их никогда не встречал. Зато я встретился в Квебеке с прибывшим из Франции Жаком Картье. Он был приятным человеком, очень вежливым, и умел производить впечатление, что бы ни делал. Его команда обнаружила мое племя, сам Франция тоже присутствовал. Он сразу же понял, что я из себя представляю, потому что страны всегда могут отличить себе подобных от обычных людей. Французы остались надолго, и Франция очень многому меня научил, прежде чем забрать к себе в страну. Я стал его колонией и набирался опыта в чем только мог, а потом меня передали Англии, — вспоминая об этом, Канада горько улыбнулся. Они с Франциском были близки, как настоящие отец и сын. Когда его земли неожиданно отдали Англии, Мэттью не мог не чувствовать себя преданным. Его народ не слишком тревожился: при условии, что люди могли сохранять свой язык и культуру, смена метрополии не казалась таким уж плохим событием. Однако Мэттью-человек пришел в отчаяние оттого, что отец вдруг исчез из его жизни, а на смену ему пришел другой, более строгий. Прошли годы, прежде чем Мэттью снова увидел Франциска. Англия с Америкой были прекрасной компанией, но они не обладали той многогранностью, которой ему не хватало. Они не говорили по-французски, не умели готовить (привыкнуть к подгорелой стряпне после изысканных, умело приготовленных блюд было, по мнению канадца, сложнее всего), и их манеры, их юмор были ему чужды. Мэттью не вписывался в их общество. — Я родилась среди киевлян, — сказала Катюша. Конечно, Иван знал ее историю, но она охотно была готова поделиться с Канадой тем, что знала. — Меня вырастила и обучила женщина по имени Юлия. Она воспитывала меня как родную дочь, еще до того, как хоть один человек понял, кто я такая. В конце концов это стало очевидно: я не старела, а на моем теле появлялись раны всякий раз, когда в моих землях случались несчастья. Наступила очередь России быть дилером. Он перетасовал колоду, раздал карты и сделал ставку. Канада глубоко вздохнул, рассматривая свои карты. Две семерки, десятки и пятерка. У него уже была пара. Он посмотрел на карты на столе: четверка, король, семерка. Теперь из семерок составлялась тройка. Ему нужна была еще одна пара на столе. Россия перевернул четвертую карту вверх лицом — двойка. «Merde», — выругался про себя Мэттью. Его последней надеждой была пятая карта. Канада поставил двадцать пять долларов фишками и стал ждать, пока Россия перевернет оставшуюся карту. Когда он увидел, что это был король, то едва сумел сдержать радость: фулл-хаус! Украина улыбнулась его победе, Россия выглядел недовольным. Мэттью бросился в омут с головой: — Чего лично вы боитесь больше всего на свете? Катюша со вздохом покачала головой: — Наверное… войны, распрей, гибели моих людей. Сложно разделить наши чувства как страны и как человека. Их страх — наш страх. Но если и есть то, чего боюсь лично я, — это жизнь без любви. Россия скучающе облокотился на стол, подперев подбородок рукой: — Одиночества. Мэттью недоуменно наморщил лоб: — Я думал, тебе нравится быть одному? — Нет, мне нравится тишина, и я предпочитаю, чтобы мне не досаждали, но я не люблю быть один. Канада с улыбкой кивнул, принимая к сведению новую информацию. — А что насчет тебя, Матвей? — спросила Украина. Хотя по условиям игры она не могла задать вопрос, потому что проиграла, но ей было слишком любопытно. Мэттью не стал возражать. — Я боюсь забвения, — легко признал он — в этом не было секрета. Ему казалось, что если бы он вдруг пропал, это прошло бы незамеченным. Пришел бы кто-нибудь на его похороны? Мэттью хотелось думать, что да. Он надеялся, что хотя бы Альфред, Франциск и Артур пришли бы. Помотав головой, чтобы избавиться от печальных мыслей, он сосредоточил внимание на перешедшей к Катюше колоде карт. Раздача, ставки, уравнение ставок… Снова выиграл Россия. Взгляд Ивана стал холоднее, хотя на губах играла ухмылка. Лениво откинувшись назад, он спросил: — Матвей, ты ведь девственник? Поперхнувшись воздухом, Мэттью потрясенно вытаращился на Ивана: — Ч-что? Нет! У меня был секс, bâtard! — С кем? Всё лицо Канады покрылось пунцовым румянцем. — Ее звали Джульетта… — Человек, — перебил Россия, — не считается. — Нет, считается. Ухмылка русского стала только шире: — Ты получил удовольствие, Матвей? Мэттью крепко закрыл глаза. — Нам обязательно говорить об этом? — Да, я задаю вопросы, ты должен отвечать. Таковы правила. Несколько секунд канадец упрямо молчал, но было ясно, что Россия будет ждать столько, сколько потребуется. Покрасневшая Украина прикрыла рот рукой. Мэттью открыл глаза, но избегал встречаться с кем-нибудь взглядом. — Н-нет, я не получил удовольствия, но все равно я это сделал. Я не девственник. Однако Россия не унимался: — Ты занимался сексом с кем-нибудь из стран? — Н-нет. — Тогда любой скажет, что ты все еще девственник. Канада начинал злиться: — Это несправедливо, Россия. Какая разница, занимался я этим со странами или нет? Россия пропустил вопрос мимо ушей и в свою очередь спросил: — У тебя был секс с мужчиной? — Ты задаешь слишком много вопросов! — Отвечай, Матвей! — полувесело, полураздраженно воскликнул Иван. — Нет, — фыркнул канадец. Россия неожиданно откинул голову назад и рассмеялся. Это был сухой, язвительный смех, но даже его людям нечасто доводилось слышать. — Тебе тысячи лет, а ты до сих пор не занимался хорошим сексом ни с кем, достойным упоминания. «Оказывается, Канада сильно отличается от Франции», — подумал Иван. Франция воспитывал мальчишку, но, несмотря на весь его пыл в том, что касается «l’amour», его названый сын, очевидно, не перенял привычки домогаться каждого мало-мальски привлекательного встречного. «Неудивительно, что этот парень такой наивный и не в меру щепетильный». — З-заткнись, — огрызнулся Мэттью. Пережитого стыда ему бы хватило на всю оставшуюся жизнь. — Может, я просто ответственно отношусь к выбору партнеров! Я не собираюсь спать с кем попало, чтобы просто хорошо провести время! Я хочу, чтобы это было по любви. Россия только сильнее расхохотался, и с каждым смешком Мэттью чувствовал себя все хуже. Он скрестил руки на груди и вжался спиной в подушки. Катюша потянулась к нему и положила руку на его предплечье: — Всё в порядке, Матвей, у меня тоже было мало партнеров. Я думаю, это замечательно, что ты бережешь себя для кого-то особенного. Приступ смеха у Ивана наконец закончился, и он покачал головой: — Матвей, для кого, скажи на милость, ты себя бережешь? По понятным причинам это не может быть человек, значит, остаются страны. Сомневаюсь, что в ближайшее время появятся новые нации, так что тебе придется выбирать из того, что есть. Если то, что ты сказал раньше, правда, то ты ожидаешь взаимности либо от Пруссии, либо от моей сестры. Катюша пискнула, заливаясь краской. Впрочем, если говорить о цвете лица, ей было далеко до канадца. — Я н-не знаю, — он испуганно взглянул на Украину, - то, что мне кто-то небезразличен, еще не значит, что я берегу себя именно для этого человека. Но… Я… просто должен влюбиться, прежде чем допущу мысль о сексе. Разве это так неправильно? Откуда такое высокомерие, Россия? Сколько у тебя самого было партнеров? — Много, — неопределенно ответил Иван. — Франция был романтичен, ему прелюдии нравились больше, чем собственно процесс. Китай скрытничал и пытался сохранять достоинство, но я уверен, что громкие стоны все-таки его в конце концов выдали. Англия не церемонился, а без вопросов и сомнений быстро всё делал и уходил. Америка, — он остановился и ухмыльнулся, встречаясь взглядом с Канадой, у которого упала челюсть и глаза лезли на лоб от того, что он рассказывал, — Америка чертыхался и сыпал проклятьями не переставая, но то, как он подавался мне навстречу и стонал, выговаривая мое имя, ясно давало понять, что ему это нравилось. Как и мне. — Л-ладно, хватит! — Нет, не хватит, Матвей, — возразил Россия. — Никто из них не был кем-то особенным или кем-то, для кого я себя берег бы. Что для них, что для меня это была просто разрядка, приятное времяпрепровождение, ничего серьезного. Для нас, стран, не существует особенных отношений, Матвей. Мы живем очень долго. Неразумно размышлять о том, любят ли тебя, когда твои союзники вскоре могут стать врагами. — Я не такой, как ты, — озвучил очевидное Мэттью. — Я не могу относиться к кому-либо с таким пренебрежением. Россия вздохнул, утомленный разговором. — Матвей, — серьезно сказал он, — если ты ищешь идеальную пару, свою вторую половинку, с которой мог бы провести вечность, то тебя ждет большое разочарование, потому что ты хочешь невозможного. — Это ты так говоришь. Финляндия и Швеция вместе, и я сомневаюсь, что они спят со всеми подряд. Они женаты, они счастливы, они любят друг друга. И Германия с Италией, хоть еще не пара, но любят друг друга и хранят верность, чтобы не быть такими… грязными, когда наконец будут вместе. Разве нечто подобное невозможно? — У этих стран особые обстоятельства… — Нет, — оборвал его Канада. — Ты не имеешь права насмехаться надо мной лишь потому, что не веришь в любовь и верность одному партнеру. Желание лелеять того, кому я отдамся, — не глупость, потому что дело не только в сексе. Я буду доверять этому человеку и уважать его, — Мэттью остановился и пытливо посмотрел на Ивана. – Что, если бы у тебя был партнер, который не уходил бы, как только вы закончите, а оставался рядом? Если бы тебе выпало такое счастье, с тобой был бы человек, который заботился бы о тебе во время болезни, помогал справиться с тем, что ты не можешь в одиночку, и всё, чего он ожидал бы взамен — того же самого от тебя. Ты никогда не остался бы один. Россия поднял бутылку водки и сделал большой глоток. Напиток приятно обжег горло. — Не думаю, что подобное когда-нибудь осуществится, — Россия, казалось, больше не хотел говорить на эту тему. По его губам скользнула полная горечи улыбка. — Многие вещи для меня недосягаемы, Матвей. Первое место среди них занимает любовь. Он со стуком поставил бутылку на пол. — Твоя очередь раздавать. Канада забрал карты у Украины, выведенный из равновесия тем, как легко Иван признал, что даже не надеется найти возлюбленного. Создавалось впечатление, что он считал себя… неспособным полюбить. Конечно, Иван временами напоминал демона, более устрашающего, чем канадец мог себе вообразить — а он слышал немало историй о том, каких дел мог наворотить Россия. Но Мэттью верил, что люди меняются и что не существует никого, кто был бы недостоин любви или неспособен любить. Россия любил свою сестру. Вполне вероятно, что он мог бы испытывать к кому-нибудь и более романтическое чувство. Надо было всего-то найти дорогу к его выпадающему (как такое забудешь) сердцу. Такая задача была бы по силам волевому и неуступчивому человеку, способному терпеть русского и заботиться о нем. Кто бы ни вознамерился завоевать сердце Ивана Брагинского, его ждет долгий и трудный путь. Но это было возможно и, как надеялся Мэттью, того стоило. Если это в самом деле случится, Канада не упустит возможности весело протянуть «а я говорил», прежде чем кинуться бежать со всех ног. Катюша вежливо кашлянула: — Ребята, можете играть дальше, если хотите, а я устала, — ее слова подтвердил зевок. — Спокойной ночи. Россия с Канадой тоже пожелали ей спокойной ночи и проводили ее взглядами. Она поднялась по лестнице, чтобы скрыться в одной из гостевых спален (Мэттью предложил Катюше занять свою, побольше, но она отказалась). — Матвей, — окликнул канадца Россия, по-детски улыбаясь. Тот сглотнул, уловив угрожающий оттенок в его голосе. — Думаю, сейчас самое время сказать, что если ты начнешь увиваться за Украиной, я буду недоволен. Слегка отпрянув, покрасневший Канада затряс головой: — Вряд ли я стану это делать. Иван чуть склонил голову набок: — Но она же тебе нравится? — Oui, но у нас и так хорошие отношения. Я не хочу потерять ее дружбу из-за легкого увлечения. По-моему, она не интересуется мной в этом смысле. Иван хмыкнул: — Ты много для нее значишь. Что касается романтического интереса, не знаю, но… Мэттью спас его от неловкого разговора, начав тасовать карты: — Еще пару партий перед сном? — Давай. На диване зашевелился Кумаджиро, широко зевнул и спрыгнул на пол. Сонно проковыляв к недавно освободившемуся месту Украины, он уселся и сказал: — Хочу играть. — Как скажешь, Куманемо, — весело ответил Канада. Россия недоуменно наклонился к Мэттью и тихо спросил: — Твой медведь умеет играть в покер? Канадец усмехнулся: — Не уверен, понимает ли он смысл игры, но ему везет, и в любом случае лучше позволить ему делать то, что он хочет. Иван сохранял равнодушное выражение на лице, но посмотрел на Кумаджиро так, словно не мог поверить, что играет с животным. Медведь даже не мог держать карты! Переворачивал он их с помощью лап и носа. Как бы то ни было, игра продолжилась. Медведь, судя по всему, знал, что делать. Он поставил на кон пятьдесят долларов. Выиграл в итоге Канада. Положив карты на стол, он с улыбкой попросил: — Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе больше никто не знает. — Это не вопрос, Матвей. Канадец фыркнул и перефразировал: — Чего о тебе никто не знает? Задумчиво подняв взгляд к потолку, мужчина сделал еще один глоток водки. — Я люблю подраться. — Это очевидный и известный факт. — В самом деле? — Oui. — Зато неизвестно, что я это делаю постоянно. На другом конце города есть бар, злачное место. Там обустроен подвал специально для нелегальных боев. — Ты ходишь туда и участвуешь в боях? — Да. Хорошее развлечение, хотя серьезных противников почти нет. Это оказывает, как ты выражаешься, терапевтический эффект. — Не сомневаюсь, — пробормотал Мэттью. — Ты же не избиваешь их чересчур сильно? — Нет, — покачал головой Россия. — Bon, — Канада почувствовал некоторое облегчение, хотя это хобби Ивана его беспокоило. По крайней мере, мужчина выбирался из дома, а то Мэттью начал думать, что распорядок его дня состоял из сна, работы и редких перерывов на еду. Незаконные бои не то чтобы заслуживали одобрения, но уже что-то. Очередь России раздавать. Кумаджиро чуть не уснул на своих картах. Мэттью опять выиграл. Опасаясь, что его вопрос вызовет у русского приступ ярости, канадец глубоко вздохнул и выговорил: — Почему ты носишь шарф? Заметив, как напряглись плечи Ивана и сузились фиолетовые глаза, он приготовился к худшему. — Шрамы, — сухо ответил Россия. — Разве ты не видел их, когда пытался засунуть меня в ванну? Мэттью сжался и тихо сказал: — Я не смотрел. Я тогда сильно испугался. Ты был… в общем, было страшно. А мыла тебя Катюша, я старался держаться подальше, чтобы не нарушать твое личное пространство, и… — Ладно, просто помолчи, — вздохнул Россия. С секунду он что-то обдумывал, а потом поставил бутылку на стол и стал разматывать свой белый шарф, хорошо сочетавшийся с черной рубашкой. Темные цвета приятно контрастировали с шарфом и светлой кожей русского. Хлопковая ткань легко соскользнула с его плеч, и Иван, бережно положив шарф на колени, откинулся назад, чтобы свет падал на его шею. Мэттью пододвинулся ближе, чтобы лучше видеть, несмотря на то, что от исходившей от Ивана ауры его пробивала дрожь. Он различил искривленный рубец, отличавшийся по цвету от здоровой кожи. Шрам начинался под ухом и окольцовывал всю шею. Кожа в области рубца с неровными краями выглядела чувствительной. Канада попытался понять, что оставило такую отметину. Огонь? Возможно, но чтобы ожог не распространился вверх? Маловероятно. — Почему ты его прячешь? — спросил Мэттью. Шрамы были для стран обычным делом. Они неизбежно появлялись после каждой войны, в результате важных битв, бомбежек, договоров, стихийных бедствий. Их земли были их телами, и то, что оставляло след на земле, также оставляло след на теле. У всех стран имелись шрамы, это было естественно, это было… почетно, потому что свидетельствовало об опыте. По шрамам читалась история страны. Раз Иван прятал отметину на шее, не говорил о ее происхождении и болезненно реагировал на любое упоминание о ней, значит, она напоминала ему о чем-то позорном или невыносимо страшном. — Я не хочу видеть этот шрам, — ответил Россия. — Из-за воспоминаний, которые он вызывает. Мэттью оставил тему, слегка улыбаясь тому, что Иван не вспылил. Канадец решил не лезть во что-то настолько личное, хотя чувствовал сильнейшее любопытство и надеялся когда-нибудь все же узнать всю правду. Может быть, к концу месяца. — Если бы мы были людьми, чем бы ты занимался, Матвей? Канада удивился неожиданному вопросу. — Эм, наверно, я бы просто хорошо проводил время. Я никогда не мог понять людей, разменивающих жизнь на пустяки. Я бы точно жил на полную катушку. — Как думаешь, у тебя были бы жена, дети, работа? «С чего вдруг такие вопросы?» — Хотелось бы надеяться. Впрочем, мне не больно-то везет на любовном фронте, а ведь я живу уже очень долго. Найти за одну сотню лет то, чего не нашел за несколько? Сильно сомневаюсь. — Кем бы ты работал? Мэттью усмехнулся: — Почему тебя это интересует, а? Иван продолжал смотреть в потолок. — Я хотел бы работать учителем, — признал канадец. — А ты? — Не знаю. Выбор у меня небольшой. Возможно, кем-нибудь, кому нужны боевые навыки. — Профессиональный боец, телохранитель, тайный агент, полицейский — хотя нет, последнее отпадает, не могу вообразить тебя полицейским. Иван, заинтересовавшись, наконец перевел взгляд на канадца. — Я так и вижу тебя разодетым вышибалой в большом оживленном клубе, в стильном костюме и с фирменным суровым видом. Ты бы с огромным удовольствием разнимал драчунов и вышвыривал на улицу всяких подозрительных субъектов, — Мэттью рассмеялся, живо представив себе эту картину. «Иван хорошо бы смотрелся в костюме». Канада помотал головой, выбрасывая странную мысль из головы. — И ты бы говорил примерно в такой манере: «Вам меньше двадцать одного? Извините, я должен сопроводить вас к выходу». Тут его речь прервал зевок. — Уже поздно, пора идти спать. Мечты о нормальной человеческой жизни ни к чему не приведут. Мы те, кто мы есть, и я не променял бы свою жизнь ни на какую другую, несмотря на то, что иногда она непомерно тяжела. Мы не можем бросить свои народы. Разве ты доверил бы свою работу кому-то другому? Иван согласно хмыкнул, собирая карты, в то время как Мэттью собирал фишки. — Я никому бы не доверил свои обязанности как воплощения страны. — Вот видишь. Когда всё было убрано, Мэттью осторожно поднял на руки спящего медведя. Тот даже ухом не повел. — Спокойной ночи, Россия. Хороших снов, — он направился к лестнице и бесшумно поднялся наверх. Иван смотрел ему вслед, думая обо всем, что произошло за день. Он был рад остаться один: сегодня он провел время в куда более шумной и энергичной компании, чем привык, поэтому он приветствовал тишину. Подняв руку, Иван провел ладонью по уплотнениям на шее, вздрагивая от соприкосновения. «Нет, прошу тебя… Не заставляй меня!» Он отдернул руку и быстро водворил шарф на место, с облегчением чувствуя, как ткань привычно и уютно облегает шею. Упав в кресло, мужчина поднес ко рту бутылку и быстрыми глотками выпил, на сколько хватило дыхания. «Несправедливо, — он делал глубокие вдохи, борясь с паникой. — Это была не моя вина». Наклонившись вперед, он закрыл лицо руками и тяжело, неровно дышал. «Я старался. Я старался изо всех сил». — Уйдите, — прошептал он в пустоту комнаты, обращаясь к преследовавшим его призракам. — Умоляю, оставьте меня в покое. Россия возобладал над собой не сразу. Потребовались мучительные минуты резкого глубокого дыхания, в течение которых он дрожал от холода под наплывом неумолимых воспоминаний. Потребовалось немало глотков водки, пока бутылка не была осушена до донышка. Когда Иван наконец поборол вспышки воспоминаний из детства, загнал их поглубже и вернулся в настоящее, он медленно встал и спотыкаясь добрел до своей комнаты. Там он на ощупь снял и бросил на пол ремень, за которым последовали штаны и рубашка. Вся одежда осталась лежать на ковре вместо специальной корзины, стоящей рядом с комодом. В одних красных боксерах и белом шарфе, Иван откинул одеяла на кровати и, довольно крякнув, рухнул в постель. Ткань приятно холодила кожу. Постельное белье было из высококачественного материала, не раздражавшего чувствительные шрамы. Но из всех шрамов больше всего неудобств ему доставлял тот, что покрывал шею. Остальных он не стыдился, не боялся, не пытался их скрыть. В шарфе было чересчур жарко и душно, но Россия не осмелился ни поправить его, ни тем более снять. Лежа на спине и глядя в потолок, он постепенно погрузился в беспокойный сон. «Теперь ты мой, маленький Русь».

Омаке

Россия с Канадой недоверчиво смотрели то на разложенные на столе карты, то на пушистого зверя, который только что не ухмылялся. Кумаджиро со стрит-флешем выиграл весь банк и вопрос. Вот это да. Медведь потянулся вперед и лапами сгреб фишки, придвигая их к себе. — Я выиграл. Сколько? — Эм, триста долларов, Кумахоро. — Кто? Ему не ответили, потому что страны были слишком поражены, чтобы отвечать. Россия глядел на Кумаджиро, который обнюхивал фишки и даже попробовал одну на вкус, после чего поморщился и выплюнул ее. «Я проиграл… медведю». Ивану вдруг захотелось постучаться обо что-нибудь головой. Вместо этого, подавив злость и жалость к себе, он откашлялся и выговорил: — У тебя есть вопрос? Белый медведь поднял на него блестящие любопытные глаза, затем перевел взгляд на Канаду и, мило склонив голову набок, спросил: — Мы станем едины с Россией? Секунду стояла мертвая тишина, а потом Россия запрокинул голову и расхохотался, как раньше: дразняще и насмешливо. Канада вспыхнул и только и мог, что беспомощно пробормотать: — Ч-что?