Giving In

Мэттью сидел тихо, старательно избегая внимания Беларуси, что было достаточно легкой задачей: между ними села Катюша. Злость все еще скреблась в груди, рвалась наружу, и, честно говоря, Канада боялся этого чувства больше, чем Наталью. Мэттью нечасто приходилось иметь дело с приступами ярости. Конечно, всякое случалось, а в последнее время его терпение подвергалось серьезным испытаниям, но обычно он был само спокойствие и самообладание. Может, из-за свойственной канадцам уравновешенности, а может, благодаря нетронутой на огромных территориях природе, тихим заповедным местам — что бы ни служило причиной, Мэттью по праву считал, что в большинстве случаев способен держать себя в руках и справляться с неприятностями трезвым умом, не прибегая к насилию и оскорблениям. Это вовсе не значило, что он никогда не злился. Рано или поздно Альфред выводил его из себя, и он разражался гневной тирадой или на деле показывал, почему не стоит действовать на нервы канадцу. В конце концов даже до Америки дошло, что есть граница, которую нельзя переходить, и что Мэттью при случае может проявить вредность… Хотя до такого доходило редко. Никто не раздражал его больше, чем Америка, поэтому естественно, что другие страны не верили Альфреду, когда тот рассказывал, как «стеснительный тихоня Мэтти» время от времени превращается в берсерка. Как говорится, в тихом омуте черти водятся, и Альфред прекрасно знал о темной стороне брата. Недаром Канада иногда выбивал из него дурь. Например, когда Альфред шантажом пытался заставить его поддерживать политику США — в частности, по таким вопросам, как война во Вьетнаме, статус Кубы, иракская война, противоракетная оборона и война с терроризмом. Или еще спор из-за Северо-Западного прохода, который, как считал Канада, был частью его территориальных вод и потому должен был находиться под его контролем. А однажды во время войны за свою независимость Америка вознамерился «стать единым» с Канадой. Это был первый и единственный раз, когда Мэттью пришлось защищаться от вторжения. Континентальная армия в Квебеке и референдум Альфреда («добровольно или нет, но ты присоединишься к тринадцати штатам, Мэттью») встретили сильный отпор. Конечно, Англия отправил свои войска на помощь Канаде, но с братом Мэттью разбирался сам. Обычно ясные голубые глаза Америки потемнели, а улыбчивое лицо застыло серьезной, пугающей маской. Он тогда высказал немало разумных замечаний и привел немало убедительных доводов, почему Мэттью нужно было к нему присоединиться, но… Все эти слова, и скрытые за ними намерения, и сжимавшие его руки, и нетерпеливые поцелуи — всё отдавало фальшью, не имело отношения к любви. Мэттью с болью осознал, что его замечательный старший брат хотел лишь завоеваний — быть свободным, быть сильным, основать собственную империю. Как только Канада поддался бы на уговоры, Америка подчинил бы его, сделал частью себя, и он имел бы не больше свободы, чем под властью Англии. Удар кулаком в челюсть, пинок ногой в бок и направленное ему в голову дуло ружья убедили американца в том, что воля Мэттью не поколебалась. Канада прогнал брата, вытеснил его армию из Квебека и поклялся оставаться верной колонией Артура столько, сколько сможет. Каких только ударов Мэттью не принимал от брата и за брата, и ему хотелось думать, что он больно бил в ответ, если уж приходилось полагаться на силу. Бывало, что он прогонял Альфреда из дома хоккейной клюшкой или дубинкой, а то и кидался в него коньками и всякими бьющимися вещами. Несколько раз он натравливал на него Кумаджиро. Смешно, но Альфред побаивался Кумаджиро. Что ж, каждый имел право опасаться пушистого зверя, не только из-за зубов и когтей, но и за жестокие проделки над теми, кто ему не нравился. Сначала Мэттью удивлялся, почему их мишенью чаще всего становился Франция, но потом заметил, что papa в последнее время стал распускать руки… и больше не удивлялся. Канада всегда считал своего друга кем-то вроде сообщника, они были идеальной командой: симпатичный добрый парень и невероятно умилительный белый медведь. Никто бы не заподозрил их в исчезновении какой-нибудь страны, будь то Америка, Франция… или Беларусь. Мэттью вдруг захотелось зловеще расхохотаться. Катюша отдала ему Кумаджиро, прежде чем они прошли мимо буфета и через двустворчатую дверь в зал, догоняя Наталью с ее пленником. Россия сел в крайнее кресло ряда, то ли чтобы проще было сбежать, то ли чтобы не дать кому-нибудь еще к себе прицепиться. Так или иначе, он отказывался подвинуться, поэтому остальным пришлось протискиваться мимо него. Рядом с Мэттью в итоге села маленькая девочка с отцом. Она возбужденно подпрыгивала на сиденье и без умолку болтала на русском, показывая пальцем на закрытую занавесом сцену и с любопытством оглядываясь по сторонам. На ней было красивое голубое платье, а темные волосы, разлетавшиеся в разные стороны, когда она вертела головой, украшали ленты. Мэттью улыбнулся ее живости. Он хотел бы с ней поговорить. Вчера перед сном он начал штудировать купленный в ГУМе учебник русского языка и постарался как можно больше увеличить свой словарный запас, начиная с обозначений цветов и приветствий. Они легко запоминались, но до связной речи ему было далеко. Совершенно неожиданно девочка вскочила с места с радостным визгом, показывая на Кумаджиро у Мэттью на коленях. Она вовсе не казалась испуганной, только удивленной, и тут же начала закидывать Канаду вопросами. Украина захихикала и, наклонившись, прошептала ему на ухо: — Она хочет узнать, как его зовут. Мэттью ласково улыбнулся: — Кума… джиро, — он ведь ничего не перепутал? Девочка снова взвизгнула и что-то спросила. — Она хочет его погладить, — перевела Украина. — Скажи «да». Канадец произнес знакомое слово — еще бы оно было незнакомым, когда Россия то и дело его повторял. Девочка протянула руку и осторожно погладила белый мех. Дремавший Кумаджиро сонно моргнул и широко зевнул. Глаза девочки округлились, и она, не удержавшись от любопытства, потрогала пальцем один из острых клыков медведя. Перестав зевать, Кумаджиро осторожно, чтобы не укусить, закрыл пасть и лизнул девочку в руку. Мэттью поднял зверя и посадил так, чтобы передние лапы были свободны. — Поиграй с ней в ладушки, Кума, — попросил он друга. В эту игру, одну из многих, они вдвоем играли во времена своего одинокого детства. Она всегда поднимала им настроение и давала повод посмеяться. Кумаджиро поднял лапу и хлопнул в ладонь девочки. Та захихикала и повторила жест. Они играли без определенной последовательности, потому что девочка, поддаваясь детскому любопытству, большей частью просто трогала лапы медведя, проводя пальцами по гладким подушечкам. Канада наблюдал за ними с мягкой улыбкой, похлопывая зверя по спине. Он знал, что иногда излишнее внимание надоедало его другу: дети всегда хотели его потрогать, а взрослые всегда хотели запереть его в клетку. Медведь не отличался терпением Мэттью и злился, когда его отвлекали от сна. Но сейчас Кумаджиро был всем доволен, не возражал против общения и продолжал развлекать ребенка, играя роль добродушного милого питомца. Когда девочка говорила, Украина переводила ее слова на английский, а Мэттью старался как можно лучше ответить, или за него отвечала Катюша. В основном они говорили о Кумаджиро, но девочка ни на минуту не забывала о цели своего прихода: о балете. Услышав, что Мэттью никогда не видел сегодняшнего спектакля, она что-то затараторила, и Катюша с трудом поспевала переводить. — Она так быстро говорит, — со смехом сказала Украина. — Помедленнее, не забывай дышать! Мэттью тоже засмеялся и приложил палец к губам. Девочка затихла, проказливо улыбаясь, а потом протянула руку и провела пальчиками по золотистым волосам канадца. — Она говорит, что ты очень красивый, — передала ее слова Катюша. Канада покраснел, думая о том, что такой комплимент обычно делают женщинам, а не мужчинам. Тем не менее он был польщен и тепло улыбнулся. — Спасибо, — поблагодарил он ее с открытой, искренней улыбкой. Она захихикала, продолжая играть с его волосами и без устали болтать о том о сем. «Неугомонная», — подумал Мэттью. Но она была такой милой и веселой, что он нисколько не был против. Сидящий через два сидения Иван с самого начала прислушивался к этой беседе, покоренный тем, как Мэттью обращался с ребенком. Он позволял девочке высказаться, отзывался на ее внимание… В общении Канады с жителем России было что-то, что просто… грело Ивану душу. Канадец ласково и терпеливо отвечал на все ее вопросы, несмотря на то, что нуждался в посреднике. Он обращался с ней, как с родной, и это сближало его с Россией, который в тот момент чувствовал безграничную благодарность. Ни одна другая страна не была так добра к его людям, если того не требовали обстоятельства… Россия не мог понять. Мэттью был совсем не таким, каким представлялся Ивану. Как могла такая добрая страна выжить до сих пор? Как мог такой человек быть настолько сильным? Это была сила другого рода, но все равно сила, и она сбивала Ивана с толку. Еще неделю назад он едва помнил о существовании Канады. Теперь же, если бы его спросили, он не смог бы похвастаться, что хоть сколько-нибудь знает канадца, но вот забыть он вряд ли его забудет. Такую загадку нельзя просто забыть — России было необходимо разгадать ее. Невинность? У Мэттью были шрамы. Незнание? Он доказал свой ум и осведомленность. Он просто был другим. — Брат, — голос Беларуси вывел Ивана из размышлений, и он быстро перевел взгляд на нее, осознав, что слишком долго смотрел в сторону канадца. Наталья заметила, но лишь крепче сжала его руку и с каменным лицом сказала: — Мне не нравится этот мальчишка, его помощь больше тебе не нужна, раз я здесь. Иван почувствовал, как что-то внутри сжалось, и он задался вопросом, знает ли сестра, в чем именно Канада ему помогает. Украина молчала об этом, но он был уверен, что она догадалась об истинной причине пребывания Мэттью в его доме. Несмотря на свою слабохарактерность, Катюша была сообразительна и хорошо знала Ивана. Она едва ли купилась на то, что все эти поездки по России не имеют никакой цели. И Россию это беспокоило гораздо меньше, чем если бы о том же узнала Беларусь. — Я позабочусь о твоем слабом здоровье, дорогой Иван. Россия облегченно вздохнул, избегая ее взгляда. — Канада остается, потому что мне нравится приготовленная им еда… и он меня не раздражает, — ну, большей частью. — К тому же его премьер-министр согласился оказать мне поддержку, наши руководители уже встретились и обсудили условия. Разве ты не слышала об этом? Матвей приносит пользу. Беларусь состроила кислую мину, еще сильнее сжимая многострадальную руку Ивана, которая уже начала покалывать. Его настроение портилось с каждой секундой. Он устал от ее навязчивости, устал от шума и суеты этого замкнутого людного пространства, от затянувшегося до невозможности ожидания — они сидели тут уже десять минут. — Я научусь готовить для тебя, брат, если хочешь. Я начну учиться, как только приеду домой, чтобы стать для тебя лучшим поваром. Иван поморщился. Он не хотел, чтобы она этим занималась, но знал, что теперь ее бесполезно переубеждать. Так всегда получалось: стоило России упомянуть о чем-то, что ему нравилось, как сестра старалась подстроиться под его вкусы, чтобы он скорее «полюбил» ее. Много лет назад он проболтался, что ему нравятся длинные волосы — с тех пор она не подстригалась. Как-то он сделал ей комплимент, похвалив выбор платья — в итоге она купила еще пять таких же. Наталья не только меняла внешность, но и развивала самые разные умения. Она связала Ивану шарф, как когда-то Украина. Красная ткань была не лучшего качества и раздражала кожу, когда Россия надевал шарф, чтобы доставить ей удовольствие. Поэтому через пару дней он запихнул подарок в дальний угол шкафа и с облегчением вернулся к любимому белому. Наталья лишь заявила, что свяжет другой, и осталась верна своему слову: она вязала, надеясь, что каждый новый шарф будет лучше предыдущих — тщетно. Она стала учиться танцам, поскольку Ивану был по душе балет, и у нее хорошо получалось, однако Россия просто не мог почувствовать к ней нечто большее, чем к любимой сестре. Что только она ни делала и как ни пыталась измениться, чтобы стать для него идеальным выбором, но он не мог с ней сладить. С каждым ее приездом он все больше терял терпение и приходил в ужас от разговоров с ней, темами которых были свадьба и его мнение обо всем на свете. Наталья ревновала его даже к невинным вещам вроде хоккея и других подобных способов развеяться от работы, а ведь он работал почти всё время. Беларусь неожиданно объявлялась на игре и куда-нибудь его утаскивала, или же требовала, чтобы они сидели на диване обнявшись и смотрели ненавистный ей хоккей по телевизору. Мыслила она примерно так: «Хоккей — недостойный вид спорта с кучей грязных мужиков и глупых правил… Ох, но ты отлично в него играешь, дорогой, я могу понять, почему он тебе нравится…» Сам Иван сомневался, что она хоть в чем-то его понимала. В общем и целом, Россия предпочел бы видеть рядом с собой младшую сестренку из далекого прошлого, а не теперешнюю прилипчивую, несносную ведьму. В юности Беларусь была такой безмятежной. Она обладала ангельским голосом, а ее смех напоминал перезвон колокольчиков. В то время она тоже льнула к нему, но лишь потому, что ей было холодно и ей просто нравилась его компания. Она обожала старшего брата как сестра, восхищалась его силой, хотела быть похожей на него (он всегда расстраивался, когда она так говорила, но в то же время это ее стремление наполняло его гордостью). Он заботился о ней, по крайней мере пытался. Она жила вместе с ним при царском дворе и видела то, о чем не стоило бы знать ни одному ребенку. До этого ей порядком досталось от монгольского нашествия, но тогда они с Иваном еще толком не знали друг друга. Перемена в Наталье зрела долго. Она выказывала ему свою любовь столетиями, и он сделал всё возможное, чтобы защитить ее в составе СССР. Ее провозглашение независимости удивило Россию, но еще больше его ошеломило то, что она вернулась, чтобы попроситься назад и… стать единой с ним. Его пугали бродившие в ее голове идеи, он не понимал, почему она вдруг захотела от него большего, чем родственные узы, почему отказывалась от недавно обретенной независимости. Беларусь хотела вступить с ним в союз, и он почти не верил в это, пока их боссы не провели посвященную этому вопросу встречу — тогда он осознал серьезность ее намерений. Всю жизнь Ивану удавалось хорошо избегать неловких моментов, но, как ни прискорбно, от такой новости с него слетела вся невозмутимость и он, как говорится, сорвался. Он убежал из кабинета, от своей младшей сестры, выкрикивая протесты через плечо, и выпрыгнул в окно. Наталья последовала за ним — она не сдалась, а ее решимость с тех пор только возросла… как и его страх. На возникающий в подсознании вопрос «чего же именно я боюсь» ответа не было. Ивана просто накрывала иррациональная волна ужаса, когда Наталья оказывалась поблизости. Перед ним стоял выбор: бороться или бежать, — а он все еще был привязан к ней и не мог поднять на нее руку, как бы ни изменились ее чувства к нему. Иван был без понятия, что делать, как сдерживать Беларусь: он никогда раньше не попадал в такую ситуацию. Предполагалось, что его должны бояться, но никак не просить его руки и сердца и тем более не преследовать его. Он пребывал в полном замешательстве, но точно знал одно: это было не то, чего он хотел, а Наталья не была той, с кем он мог бы провести остаток своей неестественно долгой жизни. Он мечтал, чтобы она прекратила этот глупый фарс и отказалась от идеи женить его на себе, потому что он устал от нее убегать. Пока Иван всё это обдумывал, Беларусь продолжала монотонно говорить. Даже звук ее голоса действовал на нервы, а от ее слов было только хуже: она высказывала мысли о том, как могла бы помочь ему с экономикой, чтобы он больше не полагался на «тварюку» (видимо, новое прозвище Канады). Иван знал, что она не справится с подобной задачей: у нее в стране были свои проблемы, а ее экономика сильно уступала канадской, даже с учетом кризиса в Северной Америке. Босс Натальи ни за что бы не пошел на такое, а если бы и согласился, помощи все равно оказалось бы мало для России. Так что помощь от Канады была предпочтительнее и, главное, действеннее. Россия, впрочем, не видел смысла говорить об этом Беларуси, потому что его возражения только укрепили бы ее в решении сделать по-своему. Кроме того, он и так устал от разговора с ней. Вздохнув, Иван снова перевел взгляд на Мэттью, пытаясь абстрагироваться от голоса сестры, и стал украдкой наблюдать за тем, как девочка играет с его волосами. Канадец что-то говорил на русском, делая неправильные ударения, и Россия с трудом удерживался от того, чтобы насмешливо не поправить его. К счастью, на сцене подняли занавес. Люди заспешили к своим местам, шикая друг на друга. Яркий свет сменился приглушенным, плавно вступил оркестр, и под легкую мелодию на сцене появились танцоры. Мэттью с волнением смотрел на кружащихся в танце артистов, зачарованный, как и сидящая рядом девочка. То, что он видел, отличалось от его ожиданий. Пачек на балеринах не наблюдалось — они были одеты примерно как фигуристы, в трико с простыми юбками, украшенные яркими пайетками и мерцающими на свету блестками. Движения также не ограничивались традиционными пируэтами и батманами: к ним были добавлены элементы современного танца, что, впрочем, нисколько не умаляло их грациозности. Постановка была превосходной, танцоры двигались абсолютно синхронно с музыкой. Мэттью боялся представить, сколько они репетировали, чтобы достичь такого совершенства. Сюжет спектакля, оказавшегося романтической комедией, тоже радовал: влюбленный мужчина добивался взаимности от красавицы-дворянки, но, что бы он ни делал, она оставалась равнодушной. Он следовал за ней по пятам, выкидывал забавные штуки и красовался, как токующий тетерев. Хотя его выступление нравилось зрителям, женщина никак не желала приходить в восторг, и Мэттью посмеивался над тщетными попытками героя. То, как он из кожи вон лез, чтобы заслужить похвалу заносчивой возлюбленной, могло бы показаться зрителям грустным, если бы они не видели, как она тайком от него весело фыркала. Она постепенно поддавалась ухаживаниям. Но тут появился новый танцор, соперник, и увлек дворянку — в танце и в любви. Этот мужчина обладал всем, чего не хватало незадачливому ухажеру: достоинством, богатством, хорошей родословной — всем женихам жених. Представление стало печальным, медленные танцы под мрачную музыку выражали уныние героя, потерявшего надежду быть с любимой. Однако он недолго тратил время на жалость к себе и набрался мужества поздравить ее и порадоваться ее счастью. У Мэттью даже слезы навернулись на глаза, так хорошо играли артисты и так гармонировала с настроением музыка. Эмоции распирали грудь, на одних моментах он задерживал дыхание, на других учащенно дышал, особенно когда пришло время кульминации: идеальный мужчина оказался вовсе не таким, каким казался. Канада не особо удивился: в конце концов, если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то, скорее всего, это ложь. Этот тип с самого начала показался ему подозрительным. «Я так и знал». Украина на соседнем сидении захихикала, а Мэттью покраснел и вжался в кресло, осознав, что ляпнул это вслух. Между тем на сцене началось светопреставление. Узнав правду, главный герой пришел в ярость, забыл об унынии и вступил в танец-схватку с соперником. Зрелище было потрясающее: резкие движения, акробатические трюки, идеальная согласованность во времени, без которой какой-нибудь удар в полете вполне мог достичь цели и стать настоящим. Единственное, что не устраивало Мэттью, — реакция героини. Она не разозлилась и не бросилась на обманщика, а стояла в нерешительности, потрясенная и напуганная. До этого момента Мэттью сопереживал ей, хотя по сюжету находил гораздо больше общего с беднягой-влюбленным: у нее просто были высокие требования к избраннику. Но на высоких требованиях сходства кончались, потому что, будь он на ее месте, он давно бы участвовал в танце и задал бы жару фальшивому «мистеру совершенство», который только на словах сильный, а на деле сразу поджал бы хвост. Украина снова захихикала. Мэттью зарылся носом в мех Кумаджиро, чтобы держать рот закрытым. В итоге обманщик умер, а дворянка, спасенная своим героем, наконец согласилась быть с ним вместе. Канада едва удержался от смеха, наблюдая за радостным танцем влюбленного, который только что не летал по сцене. Героиня же, посмеявшись его чудачеству, взяла его за руку и в первый раз присоединилась к нему в танце. Зрительный зал умиленно вздохнул, и Мэттью все-таки прыснул со смеху, потому что, как ни крути, всё это было очень слащаво. Тем не менее он не мог не порадоваться за героев и присоединился к зрительским крикам «бис», когда они напоследок поцеловались. Выстроившихся под конец на сцене артистов встретили бурными овациями, и они кланялись и махали руками, пока медленно опускался занавес. Канада стоял и аплодировал вместе со всеми, посмеиваясь тому, как девочка рядом забралась на кресло, чтобы видеть поверх голов взрослых, и от души хлопала маленькими ладошками. Она улыбалась до ушей в абсолютном восторге, и Мэттью тоже тепло улыбнулся, глядя на нее. А потом он чуть не выронил Кумаджиро, когда его внезапно кто-то схватил за предплечье и потянул в сторону прохода. Оглянувшись, он натолкнулся на виноватый взгляд Украины, которую, в свою очередь тащил за руку Россия. Иван в спешке широко шагал по проходу, а его сестры с канадцем практически бежали следом, как выводок утят. Так они добрались до выхода из зала, прошли мимо буфетов, вышли на улицу и почти достигли парковки, когда Мэттью недовольно вздохнул и уперся ногами в землю. Украина вынужденно остановилась и пискнула, на секунду оказавшись растянутой между Канадой и Россией, пока тот тоже не остановился и не оглянулся. — К чему такая спешка? — спросил Мэттью, наполовину ожидая, что случилось нечто непредвиденное. Иван моргнул и самым серьезным тоном сказал: — Я не люблю столпотворения. Канада издал удивленный смешок, думая о том, что это было очень закономерно. Иван не любил людей, так что конечно же он не хотел тереться с ними плечами в очереди на выход. — Ладно, но в следующий раз не надо дергать меня за руку так, будто собрались ее оторвать, — он осторожно отнял руку у Катюши и обогнал семью славян, повернувшись вперед спиной, чтобы продолжать говорить с Иваном. — У тебя слишком широкий шаг, мне пришлось бежать, и теперь у меня болят ноги. Пересиль себя и иди помедленнее, ага? Наталья заворчала, бросая в сторону канадца злобные взгляды, но Иван лишь ухмыльнулся: — Тебе бы не пришлось бежать, если бы ты не был таким коротышкой, верно? — Я не коротышка! — Коротышка и есть. — Ньэт. На секунду замолчав, Иван спросил: — Что? Мэттью нахмурился и пояснил: — Ньэт — по-русски. Готов поклясться, что произнес это правильно, — уже тише пробормотал он. — Правильно-то правильно. Только не выделяй так сильно звук «нь». — Ньет… Ньэт. — Нет. — Ньэт. — Нет. — Да одинаково они звучат! — Ты говоришь с акцентом! Украина засмеялась и воспользовалась моментом, чтобы приобнять Беларусь, занять ее разговором о прошедшем спектакле и потихоньку увлечь вперед, отцепив от руки Ивана. Россия с Канадой оба заметили ее маневр. Иван никогда в жизни не испытывал к Катюше большей благодарности. Обогнав Мэттью, он сказал: — Ты поедешь на переднем сидении. Канада фыркнул: — Чудесно, но мне нужен стимул, чтобы подвергнуть свою жизнь такой опасности. Иван поднял бровь: — Я думал, уж ты-то в стимулах не нуждаешься. Мэттью закатил глаза: — Я просто хочу, чтобы радио было полностью в моем распоряжении. Осточертела девчачья музыка, хочу слушать рок, притом на английском. Иван весело хохотнул, а Мэттью продолжал ворчать и тихо ругаться по-французски. — Идет, только вруби музыку на полную громкость, чтобы заглушить голос Беларуси. — Надоело слушать про все детали будущей свадьбы? — Никакой свадьбы не будет, — рыкнул Россия. — Не забудь пригласить меня, — Мэттью со смехом рванул к машине и запрыгнул на переднее пассажирское сидение, как только Иван открыл двери с помощью кнопки на ключе. «Не будет никакой свадьбы!» — подумал Иван, бросая на канадца сердитый взгляд, и решил твердо забыть, что вообще слышал от него что-то подобное. — Падла! — завизжала Беларусь. Канада едва успел захлопнуть дверь, прежде чем она в нее впечаталась, царапая ногтями стекло, и задергала ручку. Мэттью нажал кнопку ручной блокировки замка, и усилия Натальи стали бесполезными. Она кричала на него на разных языках, посылая ему убийственные взгляды. Кумаджиро на коленях у Мэттью поднялся и с невинным видом снисходительно помахал лапой разъяренной стране за окном. Иван сел за руль, впуская в машину вопли Беларуси, и закрыл дверь, после чего ее голос снова стал слышен глуше. Россия со вздохом откинулся на спинку кресла: — Слишком громко. Наконец Наталья решила, что одних криков недостаточно, рывком открыла заднюю дверь и забралась в машину с ножом в руке. Мэттью извернулся и прижался к передней панели, когда она наставила на него холодное оружие. — Вылезай, — сказала Беларусь, — а то я порежу твое милое личико. Канада сердито посмотрел на нее, далеко не в восторге от приказного тона и угрозы. — Беларусь, — спокойным голосом начал он, — ты перешла все границы. Не важно, на официальном собрании мы или нет, ты все равно должна проявлять уважение к другим странам. — Я уважаю твою страну, — огрызнулась она, — ты вызываешь у меня отвращение как человек. — Какая жалость, меня нельзя разделить надвое. Опусти нож и прекрати истерику. — Выметайся! — Беларусь, — вмешался Россия, одарив сестру холодным взглядом, — Канада прав, хватит уже. На ее лице промелькнуло болезненное выражение: — Но Иван, разве ты не хочешь, чтобы я сидела рядом? Мы так подолгу не видимся… У тебя для меня никогда нет времени, Ваня. Россия поднял руку и стал массажировать виски. — А теперь появляется эта… гнида, и у тебя вдруг есть для него море свободного времени? Незапланированный отпуск? Так нечестно, Ваня! Пусть он уйдет! Мэттью нахмурился, попеременно глядя то на Ивана, то на Наталью. В общем-то, он был не против уступить место, он не собирался его себе присваивать (в отличие от Беларуси). Речь шла всего лишь о том, где сидеть. Она раздувала проблему из ничего. Канадца беспокоил вид России: он казался измученным и готовым в любой момент сорваться, будь то от злости или от отчаяния, и Мэттью был уверен, что скорее от злости, если они сейчас же не перестанут пререкаться. Даже странно, когда они находились в театре, всё было не так плохо, а вот после представления настроение Ивана испортилось. Мэттью думал, что балет, наоборот, его подбодрит. Опять-таки источником его расстройства была Беларусь, так что напрашивался вывод, что она доставала его во время спектакля. Честно говоря, терпение Канады тоже совсем истощилось. Внутри снова разлилась жгучая злость, и на этот раз он выпустил ее наружу. — Избавься от него, Ваня, он такая заноза… — Заноза здесь только ты, Беларусь, — перебил Мэттью, гораздо громче и гораздо более холодным тоном, чем обычно, привлекая к себе внимание всех сидящих в машине. — Ты только и делаешь, что портишь то, что планировалось как хорошее, интересное времяпрепровождение. Ты только и делаешь, что оскорбляешь меня и без умолку трещишь о своей свадьбе, которой, если я правильно понял, вообще не будет. Ты груба, несносна, слишком много о себе мнишь, и с тобой рядом неприятно находиться. Ты думаешь только о себе, не заботясь даже о своем «дорогом драгоценном Иване», потому что если бы ты по-настоящему желала ему добра, то поняла бы, что всё время делаешь ему хуже! Поэтому, при всём уважении, просто заткнись. Наталья уставилась на него, онемев от изумления. — Что, прости? — Ты меня прекрасно слышала, — голос канадца понизился еще на октаву, — убери нож от моего лица, пока я не счел это угрозой своей стране и не принял соответствующие меры. Она лишь продолжала смотреть во все глаза, потрясенная тем, что кто-то вроде него мог буквально излучать угрозу. Остальные же почувствовали, как к ним под одежду закрался холодок, не имеющий ничего общего с погодой, и пронизал их до костей. Глаза Канады горели ярким фиолетовым огнем, а его тело напряженно застыло. Не стоило забывать и о Кумаджиро, который в тот момент выглядел диким и опасным зверем, несмотря на свой маленький для белого медведя размер. Он не рычал, но был готов сию минуту сомкнуть челюсти на руке с ножом. В его черных глазах читалась непреклонность, а наморщенный нос говорил о том, что он вот-вот обнажит клыки. Беларусь медленно опустила оружие. Кашлянув, она потупила глаза, избегая взгляда канадца, и бесцветным голосом сказала: — Прошу прощения. Канаде было очевидно, что она извинилась неискренне, но ее хотя бы удалось утихомирить. — Вот и ладно, — натянуто ответил он и повернулся к ней спиной, принимая в кресле нормальное положение. Иван сделал то же самое и завел мотор, искоса посматривая на Мэттью. — Мне расхотелось слушать музыку, так что давайте посидим в тишине, м? На слова Канады никто не отозвался, очевидно, согласившись, что лучше соблюдать тишину.

***

— Иван, — позвал Мэттью, заглядывая в кабинет. Страны уже несколько часов как вернулись с балета и разбрелись по дому, чтобы заняться своими делами и не пересекаться друг с другом. Иван работал, Мэттью делал уборку, Беларусь исчезла наверху, а Украина вязала в гостиной. Все они вели себя довольно тихо в ожидании, когда спадет напряжение и можно будет опять собраться вместе. В скором времени этого не предвиделось. Иван всех избегал, устав от общения, шума, споров и особенно от прикосновений. Нескольких часов в одиночестве ему явно было недостаточно. Беларусь пребывала в самом мрачном расположении духа после перепалки с Канадой, Украина досадовала на то, что все вокруг никак не могли поладить, а Мэттью злился, что весь его прогресс полетел к чертям, как сошедший с рельсов горящий поезд, к тому же карантинный, да еще оснащенный ядерной бомбой. Что ж, ему просто придется начать сначала, и поэтому он пришел сюда, в кабинет хмурого Ивана, держа в одной руке блюдо, полное печенья с кленовым сиропом, а в другой — бутылку водки. Вряд ли хорошее сочетание, но для России водка, наверное, ко всему подходила. — Это в знак примирения, — робко сказал Мэттью. — Извини за то, что я устроил в машине. Вообще-то он должен бы извиняться перед Беларусью, кричал-то он на нее, но… По многим причинам он не собирался искать ее с предложением помириться. Кроме того, как гость он повел себя не лучшим образом. Не важно, заслуживала Наталья пару тумаков или нет, она приходилась сестрой Ивану. Не Канаде было решать, как с ней обращаться. Россия поднял бровь, удивленно разглядывая печенье, но бутылку из руки канадца быстро выхватил, как недоверчивое бродячее животное выхватывает еду из рук незнакомца, опасаясь, что угощение отберут. Открыв бутылку и сделав большой глоток, Иван наконец потянулся к сладкому кушанью. — С кленовым сиропом, — Мэттью с легкой улыбкой поставил блюдо на стол. — Секретный ингредиент. Россия откусил от печенья и замычал от удовольствия: оно просто таяло во рту. Канада усмехнулся: — Видел бы ты свое лицо. Иван кинул на него недовольный взгляд, но откинулся на спинку кресла и, дожевав первое печенье, протянул руку за вторым. — Я ненадолго отлучусь, — неожиданно выдал он, сохраняя рабочие файлы и выключая компьютер. — А? Когда Россия поднялся на ноги, Канада отступил от стола, давая ему обойти себя. Иван схватил пальто и тут же накинул на плечи. — Мне просто нужно на какое-то время уйти отсюда. От сестры. Завтра вернусь. — Завтра! — воскликнул Мэттью. — Где же ты сегодня будешь спать? Иван посмотрел на него, как на дурачка: — Сниму номер в отеле или еще где, — озвучил он очевидное. — Да, но здесь твой дом, ты не должен уходить, чтобы избавиться от нашего присутствия, скорее нам стоит уйти! Иван досадливо вздохнул: — Замолчи, Матвей. Я не первый раз так делаю. Я не стану выкидывать сестер из дома, кроме того, я все равно не люблю это место. Канада надулся. Он чувствовал вину за собой и не возражал, чтобы его на день или два выгнали отсюда, если бы это помогло Ивану. Потупившись, он проследовал за ним в коридор и затем к черному входу. — Мне правда жаль, Россия. Иван посмотрел на него снизу вверх, завязывая шнурки. — Меня впечатлило, как сильно ты разозлился. Может, мне тоже стоит махать ножом у тебя перед лицом? Мэттью сощурился: — Меня вывел из себя не нож сам по себе… Просто она… — он вздохнул. — Она что, Матвей? Их взгляды скрестились. — Она испортила всё веселье, и ты… другой, когда она рядом. — В чем другой? — Россия поднялся, прихватив бутылку водки, которую он, по всей видимости, собирался взять с собой. — Ну, ты меньше разговаривал, а поскольку ты и так не больно разговорчив, то практически не раскрывал рта, твое настроение падает, когда она поблизости, и ты позволяешь ей помыкать собой. Почему? Россия неслышно вздохнул и огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что сестры не слышат. Потом он чуть наклонился вперед и тихо заговорил: — Я не могу позволить себе потерять их, Матвей. Канада вздрогнул от такого неожиданного признания. — Они единственные поддерживали меня, они особенные, пусть даже не отличаются особой силой или умом, — он скривился, произнеся эти слова, и прикусил губу, прежде чем продолжить, — я благодарен им, понимаешь? И поэтому позволяю им… делать всё, что угодно. — «Что угодно» включает планирование свадьбы и домогательства? Благодарность благодарностью, но они вряд ли хотели бы, чтобы ты им потакал только потому, что чувствуешь себя обязанным. Это не тот случай, когда нужно откупаться. Иван мрачно уставился в пол. — Ты не понимаешь, — с этими словами он вышел в гараж. Мэттью возражал и пытался остановить его, но без толку. Иван оседлал свой Дукати и завел мотор, который своим ревом успешно заглушил тихий голос канадца. А когда Россия демонстративно надел шлем, Мэттью понял, что тот намеренно его игнорировал. Тогда он оставил попытки докричаться и остался стоять у входа в дом, уже второй раз смотря вслед уезжающему Ивану. — Матвей! Канада молниеносно увернулся от распахнувшейся двери, из которой выскочила Украина. Он усвоил урок в прошлый раз и больше не собирался попадать под удар. — Куда ушел Иван? Мэттью со вздохом пожал плечами: — Он сказал, что уедет на ночь, но не сказал, где остановится. У Украины на глазах появились слезы, и она закрыла лицо руками. — Ну вот, это мы виноваты. Канада шагнул вперед и обнял ее за начавшие дрожать плечи. — Нет, Катюша. Здесь нет нашей вины, — это была не совсем ложь. — Он просто не любит много общаться с людьми, верно? Он всего лишь хочет побыть один. Он поступает так не из-за нас. Украина шмыгнула, уткнувшись лицом в грудь канадца: — Матвей… он ведь не вернется. — Вернется-вернется, — уверенно сказал Мэттью. Он успокаивающе гладил ее по спине, сам в замешательстве и тревоге от того, что она так бурно отреагировала на недолгую отлучку Ивана. «В чем же дело?» — Здесь его дом, ты часть его семьи, и он обещал, что придет завтра. — Он всегда так говорит, но никогда не возвращается вовремя. Он пропадает на неделю или на месяц. А п-потом… — она начала всхлипывать, орошая рубашку Мэттью слезами, — он приходит п-покалеченный. — Покалеченный, — нахмурясь, повторил Канада. — Он калечится к-каждый раз, Матвей, ты должен остановить его! — Нет! Мэттью оглянулся и увидел в дверном проеме Беларусь, которая буравила их ненавидящим взглядом. — С Ваней всё будет в порядке! Для него это обычное дело, и он возвращается в хорошем настроении. А эта падла ему только помешает. Украина вскинула голову и что-то сказала сестре на русском. Наталья тоже молчать не стала, и Канада вдруг оказался в центре скандала между родственниками на непонятном ему языке. — П-прекратите, пожалуйста! — его окрик ненадолго отвлек их друг от друга. Мэттью вздохнул. Его рука неподвижно лежала на спине Катюши, пока та утирала слезы. — Будьте добры, объясните мне, что происходит? На ответ Натальи «не твое дело» он не стал обращать внимания. — Когда Ивану надоедает наше общество, или когда у него очень плохое настроение, он на какое-то время исчезает. Иногда без предупреждения. Но обратно он приходит всегда с травмами. Я имею в виду сломанные кости и глубокие раны, а не легкие порезы и синяки, Матвей. «Мы же сейчас о России говорим? Кто способен так его избить?» — И ты не знаешь, куда он ходит? — Нет, — простонала Украина и зарылась лицом в его плечо. — Ш-ш-ш, я уверен, он взял с собой телефон, — успокоил он ее, — давай позвоним ему, хорошо? Продолжая одной рукой обнимать ее, другой он нашарил в кармане свой мобильник, открыл его и нашел номер Ивана. Подержав телефон у уха несколько секунд, он услышал голосовое сообщение. — Его мобильный выключен. Катюша расплакалась пуще прежнего, Наталья выплюнула «я же говорила», Мэттью начал закипать. Иван опять сбежал и оставил его разбираться с последствиями. Канаде в принципе нравилась женская компания, но их истерики утомили даже его. Он предпочел бы иметь дело со своим шумным назойливым братом, чем оказаться в нынешнем положении. — Послушай, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но тихо и успокаивающе, — с Россией ничего не случится, у нас есть планы, и он не может просто взять и исчезнуть. — Именно так он всегда и поступает, — захныкала Украина. — Не в этот раз, — еще тверже сказал Канада. «Или я из него отбивную сделаю и отдам Америке». Он все еще не очень понимал, что Украина имела в виду, говоря о «покалеченном» России. Глубокие раны, сломанные кости? Кто мог сотворить такое с Россией? Если речь шла не о войне, нечто подобное было неслыханно. Если что, он узнал бы по новостям… Значит, раны Ивану лично наносили люди. Но какие шансы у людей против России? Как им удавалось?.. — Я люблю подраться. — Это очевидный и известный факт. — В самом деле? — Oui. — Зато неизвестно, что я это делаю постоянно. На другом конце города есть бар, злачное место. Там обустроен подвал специально для нелегальных боев. — Ты ходишь туда и участвуешь в боях? — Да. Хорошее развлечение, хотя серьезных противников почти нет. Это оказывает, как ты выражаешься, терапевтический эффект. Будь его руки свободны, Мэттью дал бы себе подзатыльник. Идеальная возможность для России вступить в драку, и, поскольку он не мог показывать свою сверхчеловеческую силу, вполне объяснимо, что ему время от времени наносили раны. Но чтобы серьезные? Только если Россия сам это позволял… Как бы невероятно ни звучало, с него станется. Мэттью вздохнул. — Катюша. Она медленно подняла голову. По ее красивому лицу не унимаясь текли слезы. Канада не мог огорчить ее еще больше, тем более что он тоже чувствовал грызущую изнутри тревогу. — Присмотришь за Кумаджиро? С этим справился бы и восьмилетний ребенок, но Украине пойдет на пользу чем-нибудь занять себя, может, заодно и плакать перестанет. Она уверенно кивнула, а в ее голубых глазах загорелась надежда. — Я позабочусь о нем. Матвей, а ты?.. Он уже жалел о принятом решении. — Я отправлюсь искать Россию. Она улыбнулась и с сокрушающей силой обняла его, прижимая к своей большой груди. — Спасибо огромное, Матвей! Я знаю, с тобой мой брат будет в безопасности! «Ха, очень сомневаюсь, и вообще спасать здесь надо скорее меня!» Он развернулся и забежал в дом, чтобы захватить пальто, кошелек и спрятать учебник русского под толстовкой. Затем он нашел в гостиной Кумаджиро и тихо сказал: — Мне нужно уйти, пожалуйста, веди себя хорошо и не расстраивай Украину. Медведь не слишком обрадовался новостям: — Я хочу пойти с тобой. — Тебе нельзя, я, наверно, с ног собьюсь, пока найду то проклятое место. — Опасно. — Да, поэтому ты остаешься здесь. Кумаджиро зарычал. — Слушай, я скоро вернусь, надеюсь, уже сегодня ночью. Самое позднее — завтра днем, — Канада провел рукой по спине медведя, приглаживая вставшую дыбом шерсть. — Пожалуйста, просто подожди меня. Я буду в полном порядке, обещаю. Медведь лизнул его в щеку и уронил голову обратно на диван. — Будь осторожен. Мэттью ласково улыбнулся и почесал друга за ухом. — Спасибо тебе, — пробормотал он, а потом встал и пошел к двери, где его ждала уличная обувь, а также Беларусь с Украиной. Наталья стояла, прислонившись к стене, и недружелюбно следила за каждым движением Канады. Очевидно, она не хотела, чтобы он искал ее брата. Украина, хоть и с красными глазами, чуть заметно улыбалась — она, казалось, успокоилась. В ее руке что-то звякнуло, и она протянула Мэттью ключи. — Не Дукати, конечно, — сказала она, — но другие мотоциклы тоже хороши, и так гораздо проще передвигаться, чем на такси. Канада поблагодарил ее и взял ключи, понадеявшись, что Россия не будет против. — Ты знаешь, где искать? — Non, — признал он. — Но у меня есть догадки. Тогда Украина дала ему какой-то лист бумаги. Он с любопытством развернул его и с облегчением узнал в нем карту. — Просто карта Москвы и ближнего Подмосковья, хотя далеко он вряд ли уехал, — пояснила Катюша. Мэттью кивнул. — Отлично, спасибо. Эм, — он ненадолго замолчал, — есть места, от которых мне следует держаться подальше? Я не хочу очутиться в какой-нибудь богом забытой дыре. И у меня нет прав, так что… — А, да, конечно. Неблагополучные районы вот здесь, — она указала на восточную часть города, ближе к окраине. — Там много мест с сомнительной репутацией, вроде публичных домов, и люди живут беднее. «Прекрасно, туда-то мне и нужно». — Спасибо, Катюша. Она в ответ улыбнулась. — Да, будь настороже с Кумаджиро, пока меня нет. Он будет не в самом хорошем настроении, так что если он не захочет играть, не настаивай, ладно? Альфред всегда утверждал, что белый медведь оставался ручным только в присутствии Мэттью и, когда канадца не было поблизости, он вел себя уже не столько как домашний питомец, сколько как обычный дикий зверь. Катюша кивнула: — Я всё сделаю как надо, Матвей. Канада глубоко вздохнул и вышел из дома. Он боялся наступающей ночи. Солнце уже опускалось за горизонт, и ему предстояло ехать в темноте. Он проклинал Россию за безответственность: он ведь знал, что его сестры устроят переполох и что после его ухода Канаду будет осаждать плачущая Украина. «Вот ублюдок». Выданные Мэттью ключи оказались от ярко-синего Кавасаки Ниндзя 250R, созданного для скорости. Это был такой же гоночный мотоцикл, как Дукати, и Мэттью любовно погладил сиденье хорошо ухоженной машины, прежде чем сесть на него. Он завел мотор, чувствуя вибрацию и прислушиваясь к его урчанию. Этот байк не был его любимым, но он все равно оставался шедевром. Прогревая двигатель, Канада еще раз посмотрел на карту, запоминая расположение улиц и направление, в котором следовало двигаться. Он знал, что пожалеет о том, что отправился туда, но… Иван сказал, что нелегальные бои проходили в баре с дурной славой. Где ему быть, если не в тех районах? Сложив лист бумаги, Мэттью положил его в карман и тронулся с места. Он выехал из гаража, проехал ворота особняка, повернул направо и помчался вперед на комфортной скорости, ведомый только собственным чутьем.