Giving In

Канада и Украина с Кумаджиро между ними долго сидели на диване в полном молчании. Катюша, к неудовольствию Мэттью, начала беззвучно плакать. Не находя для утешения подходящих слов, он похлопал ее по спине. — Сегодня выдался насыщенный день, почему бы тебе не пойти спать? А я подежурю, вдруг Россия выйдет. Украина всхлипнула. — Матвей, — тихо, просительным тоном заговорила она, — я знаю, что с Натальей и-иногда бывает тяжело, что она не имела права трогать Кумаджиро… н-но пожалуйста, не злись на нее, она… она п-просто очень любит Ивана. Мэттью нахмурился. Не было ничего необычного в том, что Украина защищала сестру, но он не мог простить Беларусь за то, что она сделала, и к тому же он никогда раньше не видел Ивана в таком смятении, как после последнего разговора с ней. Ничто не располагало Мэттью к сочувствию. Честно говоря, он даже не хотел пытаться войти в ее положение. — Наталье просто одиноко… Раньше м-мы жили вместе только втроем, и… П-прости, пожалуйста, не объявляй ей войну… — Не буду, — уверил он Катюшу. — Что бы ни произошло, это останется между нами и не затронет наши страны. Я погорячился, когда пригрозил ей бомбежками. Да, во время ссоры эта мысль казалась очень заманчивой, но все-таки его бесила именно Наталья, а не ее народ. Невинным мирным жителям незачем умирать из-за ее поступков. — Успокойся, Катюша. Ложись спать и хорошенько выспись. Утро вечера мудренее. — Х-хорошо, — она медленно поднялась с дивана, с прерывистым вздохом утирая лицо руками. — Спокойной ночи, Матвей, Кумаджиро. — И тебе, — откликнулся он, провожая ее взглядом, пока она осторожно и тихо поднималась по лестнице. Когда она скрылась из вида, он шумно вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Этот дом сводит с ума. — Как? — Здесь слишком много… — он не мог подобрать слово, — всего. Всё это просто не умещается в голове. Я не успеваю за событиями. Вот мне хорошо, а в следующий момент бац! — и весь день летит к чертям. — Почему? — Без понятия. Может, мы слишком молоды и не успели тронуться умом. Все в Европе совсем слетели с катушек. — Кто? — Ну, Англия, Франция, Италия, Испания и все, кто к востоку, — Россия, Украина, Беларусь… Все безумны — по-разному, но тем не менее… — Мэттью замолчал и уставился в потолок, размышляя о затруднительном положении, в котором оказался. — У тебя есть какой-нибудь план, Кумачика? — План? — Как помочь России. — …Блины? — Чем они помогут?.. Ты просто хочешь есть. — Еда. — Плохой из тебя советчик. В конце концов Мэттью решил, что сидением на диване точно ничего не решишь. Он осторожно взял Кумаджиро на руки и подошел к двери кабинета России. Его внимание привлекла изысканная вставка из матового стекла, украшенная черными спиралями. Жаль, что стекло было недостаточно прозрачным и позволяло разглядеть только мутные пятна цвета, но Мэттью определил, что Иван внутри, по свету, идущему от настольной лампы. Он неуверенно постучал, надеясь получить разрешение войти. Никакой реакции не последовало. — Россия, — тихо позвал он. — Впусти меня, пожалуйста. Он прождал целую минуту, потом еще одну. Надежда стремительно таяла. Канада переглянулся с Кумаджиро и прошептал зверю на ухо: — На нем не было шарфа. Действительно, когда Россия с затравленным взглядом прошел к себе в кабинет, шарф на нем отсутствовал. Решившись на что-то, Мэттью отвернулся от запертой двери, пересек переднюю и поднялся по лестнице. Дверь в комнату Беларуси была приоткрыта. Поддавшись любопытству, Канада опустил Кумаджиро на пол, взглядом приказал ему оставаться на месте и зашел внутрь. На полу всюду блестели осколки стекла, на которые канадец очень постарался не наступать, потому что шел без обуви. «Что вообще не так со стеклом в этом доме? Сначала Иван, теперь она». Да уж, если судить по характеру, они без сомнения брат и сестра, хотя Мэттью опасался заходить в сравнении дальше. — Беларусь, — почти неслышно произнес он. Понуро сидевшая на краю кровати девушка шевельнулась. Она что-то прижимала к груди и не удостоила канадца взглядом, даже когда он нерешительно подступил ближе. — Шарф России у тебя? Наталья опустила руки, и Канада мгновенно опознал искомый предмет в куске белой ткани, который она держала. Лицо Беларуси скрывала плотная завеса волос. — Что ты чувствуешь к моему брату? — ледяным бесстрастным голосом спросила она. Канаду вопрос не удивил: он знал, что она ревновала к нему брата из-за того, что они проводили время вместе. Чего уж там, она косо посматривала даже на Катюшу, если та слишком открыто демонстрировала привязанность к Ивану. Хотя, разумеется, к сестринским проявлениям любви Беларусь относилась гораздо терпимее. Она была всего лишь ревнивой женщиной, какой бы бессмысленной иногда ни казалась ее ревность. — Он мне только друг. Я просто хочу ему помочь. Я хочу, чтобы он был счастлив. — Он и так счастлив, — возразила она. — Он не нуждается ни в твоей помощи, ни в твоей дружбе. Она по-прежнему говорила без эмоций, что настораживало и заставляло Мэттью чувствовать себя неуютнее с каждой секундой. Он всего-то хотел забрать шарф Ивана. Мэттью двинулся вперед, скользя взглядом по фигуре Беларуси в поисках оружия, спрятанного под откровенной сорочкой. Оружия не обнаружилось, но Канада только увидел в этом лишний повод быть начеку. — Мне кажется, он вовсе не счастлив, — тихо сказал он. — Он винит себя во всём чём только можно, замыкается в себе, его увлечения ведут к саморазрушению, и он даже не пытается что-то изменить. В этом нет ничего хорошего. Ему нужно понять, что он не одинок. — У него есть я, он никогда не будет одинок, — уже ядовитым тоном ответила Наталья, словно потревоженная змея, которая сворачивается в кольцо перед нападением. Канада помедлил, пытаясь заглянуть ей в лицо и понять, стоит ли продолжать этот разговор; он не хотел, чтобы дошло до крика и проснулась Украина, но и позволить Наталье оставить за собой последнее слово он не мог. — При всём уважении, Беларусь, но что, если тебя одной недостаточно? Девушка сильнее сжала пальцы на шарфе. Мэттью не спускал с нее глаз. — Что, если России нужны и другие? Не только ты… — Никто другой его не примет. Без сомнения, он сам это знает — только я способна любить его. — То есть, по-твоему, у него нет выбора? Ты не хочешь давать ему шанса? Неужели ты такая эгоистка, что поставишь на кон его счастье, лишь бы утолить свою жадность? Она вскочила на ноги. Ее синие глаза казались почти черными в темноте. — Ты ничего не знаешь! — Я знаю, что ему плохо и что своими поступками ты делаешь ему чертовски больно, — Мэттью выхватил у Беларуси шарф, прежде чем она успела опомниться. — Что бы ты ему ни сказала… Неужели ты думаешь, что твои слова хоть как-то помогли? Развернувшись, Канада вышел из комнаты, чувствуя стекло под ногами. По пути к лестнице он подхватил на руки Кумаджиро и шепотом разразился ругательствами на французском, ощутив сильное желание придушить Наталью. Серьезно, Россия и Украина были, возможно, единственными, кто видел в этой ведьме что-то хорошее. Мэттью невзлюбил ее с первого дня знакомства. У двери кабинета он снова постучал и заговорил громче обычного, чтобы Иван его услышал: — Россия, это я. Твой шарф у меня. Впусти меня, пожалуйста. Спустя несколько секунд щелкнул замок и дверь приоткрылась. Россия высунул руку ладонью вверх, ожидая, что в нее вложат шарф. Мэттью затряс головой: — Non, если хочешь его получить, придется впустить меня. Дверь распахнулась, и Россия с недовольным ворчанием повернулся к канадцу спиной, пока тот заходил и закрывал дверь за собой. В комнате было темно; света от настольной лампы не хватало, чтобы разглядеть выражение лица России, севшего в одно из офисных кресел. Канада держался на расстоянии, стараясь определить, в каком он расположении духа. Какой-то древний инстинкт предостерегал его, что находиться так близко от России сейчас было опасно, и к этому предостережению не следовало относиться легкомысленно. Кумаджиро тревожно заерзал у Мэттью на руках и вздыбил шерсть на загривке. Мэттью не нравилась атмосфера, но он заставил себя остаться в комнате и опустил Кумаджиро на пол, по-прежнему держа белый шарф. Медведь занял оборонительную позицию перед канадцем. — Россия, — начал Мэттью, хотя на самом деле он не знал, что сказать. — Эм… Я п-поговорил с Беларусью… Слушай, не важно, что она сказала, не принимай этого близко к сердцу. Я уверен, что всё образуется… наверное? Россия не ответил. Он все так же сидел в кресле, со скрытым в тени лицом, но Мэттью чувствовал на себе его пристальный, леденящий душу взгляд. Он пугал гораздо больше, чем обычно. — Р-россия? — Тебе меня жалко, Матвей? Канада замер. — Ты думаешь, что можешь просто взять и исправить меня согласно своему плану? Ты ведь собирался играть роль психиатра, да? Я всё тебе о себе рассказываю, и это каким-то образом всё разрешит? — Я… Н-нет, смысл в том, что, всё мне рассказывая, ты признаешь вину за свои плохие поступки, признаешь свои слабости — то, над чем тебе надо работать. Н-ничего не исправить вот так сразу. — Я знаю, в чем мои слабости и в чем моя вина. Почему я должен посвящать в это тебя? — Потому что, если бы кто-то знал и пони… — Никто не поймет, Матвей, — голос России был резким, угрожающим. Кумаджиро глухо зарычал. Мэттью незаметно тронул медведя ногой, без слов говоря ему не вмешиваться, и тот подчинился. — Может, и нет, но я могу попытаться… Разве мы это уже не обсуждали? Как твой друг и союзник я никому не выдам того, что узнаю. Ты можешь довериться мне, Россия… Прошу тебя. Россия поднялся и размеренным шагом пошел на канадца. Кумаджиро снова зарычал, и Мэттью снова знаком приказал ему не вмешиваться. По мере приближения Ивана первым, что разглядел Мэттью, были чуть ли не горевшие в темноте глаза, по цвету ближе к красному, чем к привычному аметистовому. Их чересчур пристальный взгляд заставил канадца дрожать от чего-то похожего на страх. Сам того не замечая, Мэттью неуклонно отступал, пока не прислонился спиной к книжному стеллажу у стены. Иван приближался с хищным видом. — Ты такой наивный, малыш Канада. Считаешь, мне нужны друзья или союзники? — Н… — Как ты думаешь, откуда у меня эти шрамы? Поделись своими предположениями. Последовало долгое молчание: Мэттью оценивал ситуацию. Очевидно, уйти он не мог, потому что Иван перекрыл ему пути отступления, а разговор выходил тяжелым. — Я… — он подумал о том, чтобы сменить тему, так как нынешняя, казалось, только ухудшала настроение России. С другой стороны, у Мэттью появилась зыбкая возможность получить ответы на вопросы и вместе с тем надежда завоевать доверие Ивана. — Мне на ум приходил огонь, — наконец прошептал Канада. — Или стекло. Иногда б-битое стекло оставляет неровные… — он глубоко вздохнул, с трудом сохраняя самообладание под взглядом красных глаз. — Это т-точно случилось раньше Первой мировой войны, так что… Я думал о сражениях против Турции и Швеции. Или даже против Франции при Наполеоне. — Нет, Матвей, не угадал, — Иван шагнул еще ближе, и Канада, которому больше некуда было отступать, положил руку ему на грудь, чтобы остановить его. — Всё намного хуже. Подумай… об искуплении. — К-каком искуплении? — Моих грехов, конечно же. Канада уставился в глаза России, потрясенный и встревоженный всем сказанным. Он знал, что эти слова были очень важными, но… Каким образом шрамы что-то искупали? — Я не… Россия, эти шрамы… — он не мог говорить связно и в итоге прекратил попытки объяснить, что он чувствовал по поводу ответа Ивана. Без сомнения, эти шрамы были для русского больной темой, причем без шарфа он становился еще чувствительнее. Мэттью поднял левую руку с шарфом и очень осторожно стал оборачивать его вокруг шеи России, закрывая рубцы. Но завершить начатое канадцу было не суждено. Когда его пальцы на мгновение коснулись бледной кожи, он как будто задел сжатую до предела пружину: Иван молниеносно отдернул руку Мэттью от своей шеи, а другой рукой обхватил горло самого Канады и впечатал его в стеллаж с такой силой, что несколько книг упали на пол. Раздался рык Кумаджиро, и Канада останавливающим жестом махнул свободной рукой примерно в ту сторону, где находился его друг. Было почти невозможно дышать, не только из-за неумолимо сжимавшей горло руки, но и потому, что он очень «удачно» ударился спиной об одну из полок и у него ненадолго отказали легкие. — И-ван, — прохрипел Мэттью, первый раз называя Россию его человеческим именем. Это имя звучало чуждо в устах канадца — короткое, строгое, оно заключало в себе несоразмерную своей простоте силу, особенно произнесенное таким сдавленным голосом. — Искупление начинается с избавления, — проговорил он. — И кто же будет моим избавителем? — презрительно выплюнул вопрос Россия. — Ты, что ли? — Нет, — Мэттью придушенно пискнул, когда рука у него на шее сжалась и окончательно перекрыла кислород. Его легкие тщетно пытались вобрать воздух. — П-пожалуйста, — он сам себя не слышал, потому что больше не мог подкрепить движение губ голосом. — Никто не в состоянии спасти обреченных. Я думал, даже зеленые юнцы вроде тебя должны это понимать. У Мэттью начала кружиться голова, перед глазами заплясали черные пятна, и он остро сознавал свою слабость каждую проходящую долю секунды. — Россь… — почти беззвучно выдавил он, но эта жалкая попытка произнести имя России заставила того дрогнуть и ослабить хватку. Мэттью воспользовался шансом вдохнуть и тут же выпалил: — Доверься мне. Глаза Ивана удивленно расширились, но снова душить канадца он не стал. Мэттью несколько раз вздохнул и положил руку на предплечье России. — Доверься мне, — повторил он, а затем разжал пальцы Ивана у себя на шее и отвел от себя его руку. Их взгляды встретились. Мэттью ждал от русского реакции. Хотя лицо России редко выдавало его эмоции, сейчас красно-фиолетовые глаза как будто прояснились и в них отразились не только злость и боль, но и изумление, а еще любопытство. Иван, казалось, не знал, как поступить дальше. Была слабая надежда, что он попросит прощения за полную потерю самообладания, но когда слова извинения так и не сорвались с его губ, Мэттью не удивился и не обиделся. Вместо этого он обронил тихое «спасибо» за то, что тот его выпустил. Они продолжали стоять на месте, ближе друг к другу, чем позволяло личное пространство. Иван пытался осмыслить, что только что произошло, и вернуть свой разум к относительно нормальному состоянию, а Мэттью внимательно за ним наблюдал, выравнивая дыхание. — По-моему… нам стоит сходить куда-нибудь вдвоем — без твоих сестер. Тебе понравилась прогулка на мотоциклах, так что можем повторить, или снова поиграть в хоккей, или пойти в тот бар. Хотя, если ты настаиваешь на боях, нам придется обсудить, что такое бой в твоем понимании, — теперь Мэттью говорил без остановки, потому что молчать было неловко и к тому же он не знал, как лучше перейти от тяжелой темы к более легкой. Он просто хотел поднять Ивану настроение, отвлечь его от темных мыслей и подтолкнуть на пути к вменяемости (а был ли он когда-то вменяемым?). В конце концов Россия раздраженно приказал ему заткнуться. Мэттью немедленно оборвал свою речь и недовольно поджал губы, потому что неизбежно наступила тишина, причем ее нельзя было назвать мирной — мирную тишину он любил. Россия тяжело вздохнул и наконец-то отступил назад, после чего уже как следует обмотал шею шарфом, перебросил конец через плечо и подтянул ткань повыше к подбородку. — Завтра уйдем без моих сестер. — Хорошо, — беспечно отозвался Мэттью, постаравшись улыбнуться. — Устроим небольшую передышку, чтобы все остыли, а потом снова соберемся вместе и пойдем на «Спасскую башню»… Я ведь произнес название без ошибок? — Да, — Иван посмотрел на него с подозрением. — Ты что, учишь русский? Канада слегка покраснел. — Эм… Я вроде как купил один самоучитель. Иван удивленно моргнул, и по его губам скользнула усмешка. — Когда? — спросил он. — В ГУМе, когда ты отвлекся на супер-пупер шапки. Россия зарылся подбородком в шарф, чтобы спрятать улыбку. Послышались тихие гортанные смешки, и Мэттью насупился: — Я просто устал быть беспомощным иностранцем. Знание языка очень помогло бы мне тогда в клубе. Я бы хоть понял ту женщину, когда она спросила, не гей ли я. Смешки стали громче. — А до этого, чтобы попасть в пункт обмена в аэропорту, мне пришлось изображать для таксиста летящий самолет, — теперь Россия по-настоящему смеялся. — Кроме того, говоря по-русски, я смогу доводить моего брата. Он и так уже боится, что я превращаюсь в коммуниста из-за массовой иммиграции из Восточной Европы. Россия плюхнулся в кресло и сквозь смех выговорил: — По-моему… ты недооцениваешь его реакцию. — Если я ни с того ни с сего начну говорить на русском, у него может случиться сердечный приступ. — Д-да уж. — Как будто мало шутки о том, что, если говорить о географии, он подо мной. Тут уже они оба расхохотались. Канада, держась за живот, добрел до второго кресла у стола и упал в него. — Знаешь, я удивлен, что твой брат до сих пор не вломился сюда, требуя, чтобы ты держался от меня подальше, — без тени волнения заметил Россия (а не волновался он потому, что слышал телефонный разговор Мэттью с Альфредом, когда лежал больной в кровати). — Я… не сказал ему, что я здесь. — Почему? Канада пожал плечами: — Он бы закатил абсолютно ненужную истерику, а потом утащил меня домой, только чтобы оставить меня одного и забыть о моем существовании, — он сразу пожалел о том, что в его голос вкралась горечь, которая нарушила установившуюся было легкую атмосферу. Россия нахмурился, откидываясь на спинку кресла. — Это часто случается, не так ли? Люди о тебе забывают. — …Oui. — За мной такое тоже водилось. Не знаю почему, но иногда ты кажешься настолько… невидимым. Канада едва удержался от того, чтобы не передернуться: эти слова его задели, пусть даже Россия высказался без задней мысли. — Да, случается. Людям трудно меня разглядеть. Словно у меня есть особая суперсила — невидимость. Только вот… Мне она не нужна. Если я хочу выступить на собрании, я должен встать, размахивая руками, и кричать, как идиот, а когда все наконец обращают на меня внимание, то либо принимают меня за Америку, либо вообще не узнают. А ведь стоило бы им только протереть глаза и оглядеться вокруг, и они бы поняли, что я вовлечен в мировые дела не меньше их, я присутствую на всех собраниях, участвую во всех планах… Я во всем участвую, черт побери! — Но люди этого не замечают. — Вот именно! В меня врезаются в коридорах и… — Садятся на тебя. — Да, и… Подожди-ка, откуда ты знаешь? Россия задумчиво смотрел в потолок, чему-то улыбаясь. Мэттью посетила страшная догадка. — Ты помнишь, как сидел на мне? — Да. Было очень удобно. — У-у! Ты, сволочь, ты вообще-то тяжелый! — Я был уверен, что раздавлю тебя. Странно, все-таки не раздавил — ты выглядишь таким хрупким. — Ну спасибо, паршивец. Иван продолжал улыбаться и даже насмешливо захихикал, как ребенок. У Мэттью дернулся глаз, но он больше не мог сердиться. Спустя столько времени это происшествие казалось почти забавным. — Проехали. Посмотрим, как тебе понравится, если я усядусь на тебя толстой задницей. — А ты попробуй, — Иван похлопал себя по коленям, широко улыбаясь. Мэттью показал ему язык, зато Кумаджиро принял приглашение и забрался на колени к русскому, к удивлению обоих воплощений стран. — Я пошутил, — сказал Иван медведю, но тот уже с довольным вздохом улегся и закрыл глаза. Россия надулся, Мэттью захихикал, а Кумаджиро поразительно быстро уснул. — Меня пока не клонит в сон, — неожиданно заявил Россия, — поэтому я еще поработаю. А тебе пора идти спать, так? Возьми медведя с собой. Мэттью поднялся, с легкой улыбкой качая головой. — Подожди немного, — бросил он и выбежал из комнаты, чем вызвал любопытство России. Минуту спустя канадец проскользнул обратно в кабинет, прижимая к груди какую-то книгу, которую протянул Ивану для ознакомления. — Я по ней занимаюсь, но мне нужен носитель русского языка, чтобы удостовериться, что я правильно ставлю ударения. Кто подойдет на эту роль лучше, чем Россия собственной персоной? Иван усмехнулся, слегка наклонив голову: — Почему бы и нет, раз я уже учу тебя русскому бою. Мэттью с улыбкой до ушей удобно устроился в кресле, поджав под себя ноги, чтобы не мерзли. — К тому же, — рассеянно обронил он, — Так ты не будешь один в темноте. Канада за листанием страниц не заметил, как при этих словах прервалось дыхание России, который какое-то время неотрывно смотрел на него. Наконец губы Ивана тронула едва уловимая улыбка. Он нерешительно повернулся к своему ноутбуку и стал ждать, пока тот включится. У него на коленях пошевелился Кумаджиро, и он провел рукой по пушистой спине зверя. В сравнении с тем, какие мрачные мысли одолевали Россию всего пять минут назад, сейчас он чувствовал себя умиротворенно. Тишина не угнетала, как обычно. Дыхание Кумаджиро и Мэттью, шелест страниц… само присутствие других живых существ приносило ему облегчение, которое он раньше считал невозможным. Они были рядом, и не по долгу, а по собственному желанию. Иван продолжал задумчиво перебирать пальцами шерсть медведя. Им овладела непонятная тоска; он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше кому-то было настолько хорошо в его присутствии. Иван не хотел испортить этот чудесный момент. Когда ноутбук наконец загрузился, Россия так и не взялся всерьез за намеченную работу. Вместо этого он проговаривал слова, которые учил Мэттью, и с безмятежностью рассказывал ему про ударения и синтаксис.

***

Беларусь с Украиной, сонные и в пижамах, спустились по лестнице в неловком молчании. Они не знали, чего ожидать от сегодняшнего дня, но когда из кухни как ни в чем не бывало с невозмутимым видом появился Иван, держа в руках полную тарелку бекона, обе девушки, естественно, растерялись. Начавший накрывать на стол Иван бросил взгляд в их сторону и сказал: — Завтрак готов, можете приступать. Я схожу за Матвеем. — А г-где он? — спросила Катюша, когда брат проходил мимо. — Спит в кабинете, — ответил тот. Ошеломленная Украина села за стол и неверяще уставилась на еду. Когда Россия в последний раз добровольно что-то готовил? — У него получилось, — изумленно прошептала она. Мэттью проснулся не сразу, даже хотя его кто-то тряс за плечо. Недовольно замычав, он открыл глаза и вздрогнул при виде сердитого России. Это было совсем не то, что он ожидал увидеть с утра пораньше. — В чем дело? — кисло спросил Канада, перебирая в памяти, чем он мог разозлить Россию на этот раз. Последнее, что он помнил, — урок русского языка. Воспоминание расплывалось на моменте, когда они обсуждали варианты перевода слова «bitch» — очевидно, примерно тогда же он уснул. — Дай мне поспать. — Нет, — непререкаемым тоном отрезал Россия. Мэттью неохотно выпрямился, провел рукой по волосам и поправил сбившиеся набок очки, а затем поднялся с кресла, чуть пошатываясь. У него хрустнула спина. — Оу, не давай мне больше спать ни на чем, кроме нормальной кровати. — У тебя по утрам плохое настроение, да? — Обычно нет, и из нас двоих сердитый вид сейчас у тебя, так что это я должен спрашивать. — Я не люблю готовить. Мэттью замер посреди зевка. — Ты готовил? — Да, и у меня подгорели тосты. Мэттью прыснул со смеху, а Россия продолжал сверлить его суровым взглядом, в котором, впрочем, засквозила обида. — А где Кумачи? — Спит в моем кресле, — обе страны повернулись к креслу, в котором несколько часов назад сидел Иван. Кумаджиро похрапывал, свернувшись белым пушистым клубком. Канада с улыбкой подошел к медведю и бережно поднял его на руки. — После того как позавтракаем, можем выдвигаться, — сказал Россия. Мэттью вскинул на него глаза и даже подпрыгнул от радости: — Отлично! Идем скорее! — с этими словами он выскочил из комнаты, и повеселевший Иван последовал за ним. Все, вероятно, ожидали, что завтрак пройдет в натянутой тишине, но в итоге сестры Ивана были слишком поражены тем, что он не крушил дом в гневе, поэтому не пытались заговорить на опасные темы. Канада вел разговор с Россией и иногда вовлекал Украину, но Беларусь полностью игнорировал. — Ты играешь на музыкальных инструментах? — Да, на барабанах, гитаре и саксофоне. — На саксофоне?.. Серьезно? — Да, — с улыбкой ответил Россия. Удивление канадца было понятно. — А ты? — На скрипке и на пианино, и еще немного на арфе — Франция виртуозно с ней управляется. — А Англия, насколько я знаю, умеет играть на волынке. Канада не смог сдержать смеха: — Но он ее терпеть не может, говорит, напоминает ему о старшем брате, Шотландии. — У них у обоих ужасный характер. Мэттью хмыкнул, отхлебнув молока: — Еще хуже, когда они напиваются. Они чересчур пристрастились к джину и рому. — Всё лучше, чем твое слабенькое вино. — Эй, не стоит пренебрегать вином, это отличный вкусный напиток. — Это слабый напиток, вообще не пьянит. — Вино — для ценителей и романтиков. Не все спиртные напитки предназначены для того, чтобы сразу ударять в голову. Я предпочитаю как следует насладиться вкусом, прежде чем захмелею. — Тебе не нужно много времени, чтобы захмелеть. — А ты пьяница, это нас уравнивает, — насмешливо пропел Мэттью. — В-ваня, — вставила Украина. В ее голосе звучали изумление и сомнение. Она переводила взгляд с русского на канадца и обратно, не понимая, как стала возможной такая дружеская пикировка. — Ты нормально себя чувствуешь? — Да, — озвучил очевидное Россия. — А, кстати, нас с Матвеем не будет дома большую часть дня. Вы с Беларусью можете заниматься чем хотите. — В-вот как, и куда же вы идете? Россия пожал плечами и встал из-за стола. — Не знаю, — беспечно сказал он и понес пустую тарелку на кухню. Мэттью последовал его примеру, на ходу прошептав Украине: — Я тоже не знаю. Катюша не знала, что и думать. Как бы ей ни хотелось, чтобы этот день прошел хорошо, вчера перед сном часть ее была твердо убеждена, что хорошее осталось позади. Она повернулась к молчавшей Наталье, которую всё утро не замечали и которая была ошеломлена не меньше ее, хоть и скрывала свои эмоции гораздо лучше. — Наташа, тебе стоит поприветливее вести себя с Канадой. Беларусь зло посмотрела на сестру и спросила сквозь зубы: — Почему? — Потому что теперь-то очевидно, что как раз в его компании нуждается наш брат. — Нет, — непреклонно сказала Беларусь, — не может быть, чтобы на него повлиял Канада. Катюша со вздохом опустила взгляд на свою полупустую тарелку. — Пожалуйста, Наташа, перестань обманывать себя.

***

— Брат… Надевавший пальто Россия оглянулся на голос Беларуси, которая стояла на пороге его комнаты, прислонившись к дверному косяку. Россия развернулся к ней лицом, но не стал встречаться с ней взглядом. — Ты подумал о том, что я вчера говорила? Иван сдержал вздох. Он не хотел выдавать, как сильно на него подействовали ее слова. Он и так стыдился того, что проявил такое малодушие, когда она взяла его за горло, что выказал такую слабость… Он ненавидел себя за это. — Я долго думал о том, возможно ли, чтобы кто-то принял меня таким, какой я есть. Думал задолго до вчерашней ночи. И меня удивила не тема разговора, а твоя уверенность в том, что я навеки проклят. — Я не… — Уходим! — прервал Беларусь голос медведя, который пушистым белым мячиком проскочил в комнату мимо ее ног. «Кумаджиро спешит на помощь». Медведь остановился перед Россией и поднял на него немигающий взгляд черных глаз. — Как-там-его-зовут сказал, что мы уходим. — Да, идем, — согласился Россия и направился к двери, захватив по пути кошелек и телефон. У выхода из комнаты он сделал глубокий вдох, набираясь смелости, в упор посмотрел на сестру и заговорил не терпящим возражений тоном, окружив себя для верности убийственной аурой: — Тема закрыта. А если ты намерена остаться, даже после того, как я попросил тебя уехать… — решимость России поколебалась: ему вовсе не улыбалось угрожать собственной сестре, которую он поклялся защищать. Тем не менее он вложил в направленный на нее взгляд всю суровость, на какую только был способен, и продолжил: — Веди себя смирно — для своего же блага. Беларусь вжалась в стену, пропуская Ивана с Кумаджиро. Она смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду в гостиной. Ее дыхание участилось, и она прижала руку к груди, борясь с нарастающей паникой. Брат так сильно на нее разозлился… Беларусь впервые испугалась, что он навсегда для нее потерян. Столько лет он ускользал от нее, а она отчаянно за него цеплялась… А теперь этот его взгляд, к тому же после того как она пошла на крайние меры… Таяла последняя надежда. Наталья зажмурилась, стиснув зубы. Иван между тем опустил взгляд на трусившего рядом Кумаджиро и сказал: — Ты появился как нельзя вовремя. Медведь поднял морду: — Что? — Ты вроде как спас меня от неприятного разговора. Почему? — Россия не был уверен, действовал ли зверь осознанно. Это могло быть простым совпадением. — Еда. Иван, шагавший к двери в гараж, остановился, изогнув бровь. — Хочешь сказать, ты проголодался? — Да. Еда. Иван продолжал смотреть на медведя с задумчивым выражением. — …А если я буду тебя кормить, ты будешь и дальше спасать меня от неловких ситуаций? Кумаджиро уселся на пол и кивнул: — Корми меня, и я буду паинькой. Прищурившись, Россия сел на корточки и протянул медведю руку: — Если ты будешь приходить мне на выручку, я буду давать тебе столько еды, сколько пожелаешь. Медведь в ответ протянул ему лапу для пожатия, и таким образом они закрепили соглашение. Затем Иван вместо гаража прошел на кухню к холодильнику, откуда, порывшись, достал упакованную еду, которую припас для друга Мэттью. Иван показал Кумаджиро тушку в оберточной бумаге, чтобы убедиться, что тот одобряет выбор закуски. Одного взгляда на пускающего слюнки медведя было достаточно. — Тебе легко угодить, — отметил Россия, когда зверь в два счета проглотил не самый маленький кусок мяса. — Не говори Матвею.

***

Ничего не подозревающий канадец через пару минут вошел в гостиную в прекрасном расположении духа и замер от удивления, когда увидел сидевших рядышком на диване перед телевизором Россию и Кумаджиро. — Вы двое поразительно быстро сдружились, учитывая, что несколько дней назад терпеть друг друга не могли. Россия равнодушно пожал плечами и спросил: — Ты готов? — Oui, мне просто нужно было позвонить боссу. — Поедем на машине, ожидается снежная буря, — как же Иван ненавидел зиму. Канаду, впрочем, новость нисколько не огорчила, скорее наоборот. — Ладно, — жизнерадостно сказал он, после чего подхватил на руки Кумаджиро, подбросил его под потолок, поймал и крепко прижал к груди. Медведь при этом не издал ни звука, словно подобное было обычным делом. И действительно, Канада имел склонность проявлять неуемную энергию (подобно Америке, за вычетом глупости). Россия наблюдал за ним с веселым любопытством. — Что в тебя вселилось? — Без понятия, — не моргнув глазом ответил Мэттью. — Но я весь в нетерпении. Идем! — он рванул к двери и стал поспешно натягивать ботинки, не заботясь о шнурках. Естественно, у него мало что получалось. Иван подошел нормальным шагом, усмехаясь энтузиазму канадца. Он не понимал, почему тот так радовался возможности выбраться из дома, ведь они еще даже не решили, куда отправиться. — Пока, Кэт, — крикнул Мэттью, прежде чем выскочить наружу. Украина пришла их проводить и своим видом напоминала мать, отпускающую ребенка во взрослую жизнь. У нее в глазах стояли слезы, а на губах была улыбка. — Хорошей вам прогулки, — тепло пожелала она и, набравшись храбрости, бросилась на шею брату. Не ожидавший такого бурного проявления чувств Иван остолбенел, ощущая некоторую неловкость. — Не знаю, что Матвей сделал, но я у него в долгу, — пробормотала Катюша. — Я боялась, что ты будешь злиться… как с тобой бывало, — она отстранилась и смахнула слезы с ресниц. Иван нахмурился, немного расстроенный тем, что она с такой уверенностью ждала от него потери контроля над собой. Но у нее были для этого все основания. Сложись обстоятельства по-другому, и он ходил бы злой всю оставшуюся неделю, может даже дольше. Он вымещал бы плохое настроение на вещах, кричал на людей… причинял бы им боль. Слухи о том, что он жестоко обращался с теми, кто находился под его властью, были не совсем беспочвенными. То, как он обращался со странами Прибалтики — унижал их, бил, морил голодом, — в свое время горячо обсуждалось. Сердце России сжалось от чего-то похожего на сожаление и от отвращения к самому себе. Его ранило, что Катюша была о нем такого невысокого мнения, но он знал, что он это заслужил и что не давал ей повода думать иначе. Он почти сорвался вчера ночью. Что же его остановило… «Доверься мне» — слова, произнесенные Мэттью на русском, вложенный в них смысл — наверное, именно это вывело Россию из морока. Тихий голос из подсознания нашептывал, что с его стороны было слишком наивно так просто поддаться; какая-то его часть хотела раздавить мальчишку, заставить его кричать и корчиться от боли, узнать вкус его слез. В России говорил инстинкт настолько древний и властный, что раньше он повиновался ему без тени сомнения, однако с Канадой всё было по-другому. Даже оставляя в стороне тот факт, что сломить Канаду значит развязать очередную мировую войну с участием, среди прочих, Америки, Англии и Франции… Сиреневые глаза канадца напоминали Ивану о проведенных с ним нескольких днях, наполненных хорошими впечатлениями. Канада единственный добровольно оставался рядом с ним — такого не случалось уже очень долгое время. Он был сама доброта. Раньше Иван смеялся над подобным свойством характера, считая доброту слабостью, но теперь он испытывал глубочайшую благодарность. За последнюю неделю он узнал много нового: например, что Канада был далеко не таким хрупким, каким казался, хоть и не обладал сверхсилой Америки; что он не был трусом и принимал каждый брошенный ему вызов, даже зная, что результат будет не в его пользу. В итоге по мере того, как Россия узнавал взявшегося ему «помогать» парня, он обнаружил, что, возможно, иногда… очень редко… он вызывал у него уважение. Насколько далеко оно простиралось, Иван не знал, но, пожалуй, достаточно для того, чтобы он не стал избивать канадца до полусмерти, отплачивая сдержанностью за то, что тот уже для него сделал. Пожалуй, Канаде стоило дать шанс. Не важно, насколько мало Россия верил в возможность своего спасения, он все же искренне надеялся, что Мэттью мог добиться хоть чего-то, самой малости, крошечного улучшения. Только Канада пытался что-то сделать, и уже одно это давало России повод в свою очередь попытаться ему довериться… чуть-чуть. Только Мэттью верил в него, что само по себе было неправильно. Даже сестры Ивана думали о нем хуже. Катюша обмирала от страха при любом намеке на его недовольство, а ведь он поклялся ее защищать. Наталья тоже ясно дала понять, какой видит его жизнь: он останется одиноким, без малейшей надежды на искупление, окруженный лишь воспоминаниями. Иван настолько глубоко погрузился в размышления, что кивнул Катюше чисто на автомате и вышел из дома в гараж. Нашарив в кармане ключи, он сел в Бентли, где на пассажирском сиденьи уже устроился Мэттью. Кумаджиро запрыгнул на заднее сиденье, с удовольствием там растянулся и мило зевнул. Вставив ключ в замок зажигания, Россия бросил взгляд на Канаду, который сразу начал возиться с радио, что-то бормоча о том, что хочет послушать тяжелую музыку на английском. Этот парень был его последним — и единственным — шансом улучшить свою жизнь, стать кем-то другим, а не чудовищем. «Доверься мне». Иван улыбнулся. — Куда ты хочешь поехать? Мэттью вскинул голову, все еще куда более бодрый, чем даже на их с Иваном тренировках. «Видимо, пора ужесточать режим». — Если честно, не знаю… Хотя подожди, есть идея! — Канада вынул из кармана толстовки учебник русского, который взял с собой, и, полистав его, нашел какой-то листок бумаги. Когда Канада развернул его, оказалось, что это карта Москвы, которую ему дала Украина. Мэттью закрыл глаза и наугад ткнул в карту пальцем. Снова открыв глаза, он задорно сказал: — Вот сюда. В этом месте есть на что посмотреть? Россия пожал плечами: — Может быть. Приедем — узнаем. — Идет! Отличная будет прогулка, а, Кумасаби? — Кто? — Канада, тот, кто тебя кормит! — Ох. Россия не переставал улыбаться и заметил за собой, что то и дело посматривает на погрузившегося в размышления канадца, просто наблюдая, сомневаясь и надеясь.

***

Хорошо одетый мужчина стоял у входа в роскошный дом. Толстое пальто защищало его от холода, пока он ждал, нетерпеливо барабаня пальцами в кольцах по кожаному портфелю и переступая с ноги на ногу. Наконец одна створка двустворчатой деревянной двери приоткрылась, и из нее выглянула женщина лет тридцати пяти с проседью в волосах. Она с улыбкой поприветствовала пришедшего: — Господин Михайлов ждет вас в кабинете. Вас прово… — Спасибо, не надо, я уже бывал здесь, — прервал ее мужчина и прошел внутрь. Он не снял ботинок и целеустремленно зашагал по покрытому ковром полу приемной, не заботясь о грязных следах. Он ослабил галстук, чтобы было легче дышать. Весь его вид говорил о беспокойстве, если не страхе, но он старался как можно меньше выдавать свои эмоции. У кабинета посетитель снова постучался и, дождавшись неприветливого приглашения, змеей проскользнул внутрь. Закрыв за собой дверь и вежливо кашлянув, он заговорил: — Я принес то, что вы просили. Сидевший в большом кресле с высокой спинкой мужчина поднял голову. Его светло-карие глаза казались почти золотыми в свете каминного огня, горевшего по правую сторону. Огонь выхватывал зрелые черты его лица и безупречно зачесанные назад волосы насыщенного каштанового цвета. — А! Наконец-то. Я задавался вопросом, почему это занимает так много времени. Волновался, что ничего от вас не дождусь. — Примите мои извинения. Он исчез на несколько недель. Мужчина равнодушно махнул рукой — на запонке блеснула гравировка «ДМ» — и откинулся на спинку кресла. — Всё в порядке. Я осведомлен о непредсказуемости нашего… друга. Я слежу за ним по мере возможности, — он потянулся через стол за дорогой на вид сигарой. Его руки, хоть и белые, были мозолистыми. — Однако, — задумчиво продолжил он, поднося зажженную спичку к сигаре и аккуратно раскуривая ее; посетитель был вынужден молча ждать, пока хозяин дома не распробовал вкус и не выпустил дым изо рта, — мои люди непостижимым образом теряют его из поля зрения. Слежка за ним — просто непосильная задача. — В-вы хотите посмотреть видеозапись? — слегка заикаясь спросил его собеседник. — Да, конечно, запускайте, — мужчина жестом указал на телевизор в другом конце комнаты. Посетитель бегом кинулся туда, одновременно роясь в портфеле, из которого в конце концов извлек диск и вставил в DVD-проигрыватель. После недолгого колдовства над техникой, во время которого нервничающий посетитель чуть не разбил стоявшую справа вазу, чем наверняка разозлил хозяина, видео запустилось. На экране телевизора появилась толпа людей, окруживших нечто вроде боксерского ринга. На ринге дрались двое мужчин. Один из них был внушительного роста и телосложения, но еще сильнее выделялся очевидной силой духа и спокойной уверенностью, которые можно было почувствовать даже сквозь экран. Его противника, темноволосого, поменьше ростом, звали Николай Серчев. Он был завсегдатаем бойцовских рингов — не из самых лучших бойцов, но все же талантливым. Михайлов с посетителем наблюдали за ходом боя: вот тот, что повыше, повалился на пол, вот Николай от души его лупит. Михайлов следил именно за светловолосым бойцом: как того избивали, как он лежал весь в крови, но отнюдь не побежденный. Затем случилось то, что оба зрителя могли предугадать: поверженный начал биться с новой силой, да так, что невозможно было бы поверить, если бы такое не случалось уже много раз. Николай проиграл, и мужчина за столом кивнул, видимо, убежденный, что это единственный возможный исход. — Чудесно. В скольких боях он победил на этот раз? — Только в двух, — дрожащим голосом ответил посетитель. Михайлов, постукивавший сигарой о край пепельницы, удивленно замер. — В двух? Почему он остановился? — Кто-то вмешался. Живо заинтересованный, хозяин подался вперед: — Боец? Его знакомый? После кивка собеседника мужчина приказал: — Покажите. Посетитель поспешно промотал видео до нужного момента и остался неловко стоять рядом с телевизором, пока Михайлов смотрел, как другой блондин влетает на ринг, что-то кричит и пытается поднять высокого мужчину на ноги. В какой-то момент Михайлов поднялся с кресла, обошел стол и приблизился к экрану, чтобы как следует рассмотреть лицо невесть откуда взявшегося парня. — Я никогда его раньше не видел. Он даже выглядит как иностранец, — мужчина с любопытством наклонил голову и нажал на кнопку «Пауза» на пульте. Затем он увеличил масштаб изображения, приближая лицо блондина. — Как думаете, он американец? — Я н-не уверен. — Узнайте! Не важно, как, но я хочу знать. Посетитель вздрогнул от резкого тона приказа, кивнул и неуклюже выбежал из кабинета. Михайлов глубоко вздохнул, довольный наступившей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием огня в камине. Больше ничто не мешало его размышлениям. Лицо парня теперь занимало весь экран. Его большие, прозрачные глаза были удивительного фиолетового цвета. На его щеках виднелись мокрые дорожки от слез, а губы были приоткрыты: он что-то говорил. Даже с включенным звуком расслышать, что именно, не представлялось возможным из-за рева толпы, но Михайлов хотел бы услышать голос, принадлежащий человеку с таким красивым лицом. А еще он хотел распечатать это изображение, поставить его в рамку, показывать гостям и любоваться выражением тревоги, страха и боли на этом лице… — Вот странное создание, плачет над чудовищем, — пробормотал он.