Giving In

По пути в Москву инстинкт самосохранения твердил Мэттью спасаться бегством. Пока Украина была рядом, всё шло нормально, но стоило ей отлучиться в уборную или отойти, чтобы ответить на звонок, как Иван сбрасывал маску нормальности. Под влиянием исходившей от него враждебности Мэттью готов был бежать под защиту Америки или Англии, вопя и рыдая при этом, как девчонка. Каждую секунду он жалел о том, что предложил помочь. Но худшее ждало впереди… Дорога от трапа самолета до дома России (скорее даже замка) оказалась терпимой по сравнению с маленьким сюрпризом от единственного человека, благодаря которому Мэттью рассчитывал остаться в живых и избежать увечий. — Ты уезжаешь? — срывающимся голосом спросил он. Украина посмотрела на него в замешательстве: — Извини, позвонил мой босс, какие-то дела требуют моего присутствия. Я уверена, что ты со всем справишься, Канада. Я так рада, что ты поехал с нами: с тобой мой брат будет в полном порядке. Кроме того, я вернусь через три дня… — Т-три… — «Mon Dieu». Мэттью был на грани обморока. Незаметно для него на лице Ивана заиграла ребяческая улыбка. — Не волнуйся, сестра, мы с Матвеем поладим, да, Матвей? Неужели один канадец уловил намек в тоне вопроса? Намек на свою долгую и мучительную смерть? «Значит, вот с чем сталкивались прибалты?» Его уважение к троице незначительных стран, в любой момент, казалось, готовых расплакаться, сразу возросло. — Убедил, — сказала Украина. — Если вам что-нибудь понадобится, звоните. «Не уезжай!» Нацепив на лицо такую же фальшивую, как у Ивана, улыбку, Мэттью замахал рукой, когда Катюша скользнула в такси, из которого они только недавно вышли. Он беспомощно смотрел на отъезжающую машину, продолжая по-идиотски улыбаться и махать на прощание, даже когда желтый автомобиль скрылся из виду. Наконец он перестал растягивать губы и уронил руку. Глубоко вдохнув, Мэттью повернулся к России, стараясь не показывать страха и заставляя себя взглянуть в фиолетовые глаза, потемневшие от… предвкушения? Что бы это ни было, оно пугало, особенно в сочетании с широкой улыбкой. — Пойдем в дом, — шепотом выдавил канадец, мысленно ругая себя за слабоволие. Его брат не был бы таким покладистым. Поднимая сумки, Мэттью решил на время представить, будто он Альфред — храбрый, наглый, надоедливый Альфред. Хотя, пожалуй, лучше обойтись без наглости и надоедливости. Улыбка Ивана стала еще шире: — Пойдем-пойдем. Он вытащил ключи из кармана штанов, открыл дверь и шагнул в тепло. В передней он разулся, и Мэттью последовал его примеру, с любопытством оглядываясь по сторонам. Интерьер огромного дома, снаружи отделанного темно-серым камнем, был выполнен в коричневых тонах. Сняв кроссовки и оставшись в носках, канадец ступил на прохладный кафель пола. Гладкая темная плитка гармонировала с покрашенными в кремовый цвет стенами и деревянными плинтусами. Напротив входа Мэттью увидел широкую лестницу с резными перилами, которая раздваивалась, уходя ввысь; над ней висела большая блестящая люстра. Направо располагалась столовая; за столом из темного дерева, уставленным дорогим фарфором, могли поместиться восемь человек. У дальней стены стоял высокий буфет, за стеклянными дверцами которого красовались роскошные сервизы, наверняка стоившие целое состояние. Всё вокруг выглядело безупречно и, вероятно, представляло историческую ценность; музеи многое бы отдали за такие экспонаты. Вопреки ожиданиям, в жилище Ивана не наблюдалось ни пыли, ни паутин, да и вообще ничего от мрачной и зловещей темницы. Напротив, дом был в прекрасном состоянии, обустроен с умом и радовал глаз; он был царственно великолепен. Однако чем больше Мэттью приглядывался, тем больше деталей подмечал, и пришел к выводу, что особняк казался необитаемым. Мебель была расставлена со вкусом, украшения смотрелись наилучшим образом на своих местах, но на диванах, похоже, редко кто сидел, сервизами никогда не пользовались, светильники не зажигали… Не чувствовалось домашнего уюта, несмотря на то что имелось всё необходимое для его создания. Впрочем, и этот дом, должно быть, знал уют — еще во времена СССР. Перед Мэттью живо нарисовалась картина: Литва готовит, Латвия занимается уборкой, Эстония читает; Украина с Беларусью над чем-то смеются, а Россия время от времени кивает и вставляет пару фраз. Интересно, когда они сидели за обеденным столом, как это было? Стали бы они вместе есть и разговаривать друг с другом, так сказать, в семейном кругу? Бросив взгляд на Россию, Мэттью попытался представить его счастливым. Не получалось. Даже до войны Иван улыбался с детской жестокостью, неискренне и безрадостно. Канада никогда не видел его настоящей улыбки, даже в компании любимых сестер. Когда Иван повернулся к нему, Мэттью вынырнул из удручающих размышлений и сосредоточился на насущном. — Я м-могу что-нибудь приготовить, если ты голоден. Мужчина слегка кивнул в знак согласия и повел канадца на кухню. Там Мэттью снова подивился тому, сколько денег вложено в этот особняк: кухня была оснащена не хуже ресторанной. Гранитная темно-коричневая столешница в тон с деревянными шкафчиками; вместительный холодильник с сенсорным экраном и дозатором воды и льда; плита — мечта шеф-повара, большая духовка и масса мелких бытовых приборов вроде разного рода кофеварок и микроволновой печи; тщательно рассортированные баночки с сахаром и прочими приправами… Всё было сделано либо из нержавеющей стали, либо из материалов черного и коричневого цветов. Внимание Канады привлек мини-бар в стороне. Хотя в большинстве бутылок, по-видимому, была водка, имелись и другие алкогольные напитки: вино, шампанское, даже джин, ром и текила. Оказавшись в такой идеальной кухне, Мэттью не мог не испытать радостного возбуждения. Готовка была его увлечением (наверное, перешедшим к нему от Франции), и он легко мог представить, как хозяйничает здесь, готовя всевозможные блюда и десерты. Кстати, а что же ему приготовить сейчас? Тут Мэттью пришлось признать, что он незнаком с русской культурой. — Эм, чего ты хочешь поесть? Боюсь, я знаю мало рецептов из этой части света. — Неважно, я не буду есть. — Т-то есть как не будешь? Вспомнив лицо России в машине, канадец решил, что это тошнота лишила его аппетита. Ведь они не ели с тех пор, как покинули отель где-то восемь часов назад. — Я сделаю что-нибудь, что легко усваивается. Я знаю рецепт твоих картофельных блинов. Как насчет них? Лицо Ивана по-прежнему ничего не выражало, но он нерешительно кивнул. — Драники — так они называются на моем языке. Пойдет. Довольный, что чего-то добился с русским, Мэттью прошелся по кухне в поисках нужных продуктов и посуды. Он без промедления приступил к готовке, так как благодаря своему интересу (вовсе не пристрастию!) к блинам запомнил множество их разновидностей. Он изучил столько рецептов любимого блюда, от блинов с кленовым сиропом или корицей до тонких блинчиков и оладий, что мог насладиться их вкусом, куда бы его ни занесла судьба. Вообще говоря, картофельные блины сильно отличались от тех пышных, похожих на хлеб, к которым привык Мэттью. Тем не менее драники были вкусными, просто готовились и хорошо переваривались. В какой-то момент Иван вышел, и Мэттью неосознанно расслабился. Скоро он уже легко кружился по кухне, привыкая к новой обстановке и напевая про себя. Готовое кушанье он разложил в две тарелки и позвал Ивана: — Россия! Ужин готов! К сожалению, голос Канады обычно был слышен только в пределах той комнаты, где он находился. Впрочем, Кумаджиро это не останавливало… особенно когда дело касалось еды. Клацая когтями по полу, он появился из-за угла и уставился на своего друга. — Ты не видел Россию? Медведь склонил голову набок. — Хочу есть. Мэттью тут же открыл холодильник и достал оттуда две рыбины, которые обнаружил в морозилке, когда исследовал кухню. Возможно, их приберегали для какого-то блюда, но за неимением другой еды для Кумаджиро у Мэттью не оставалось выбора. Как следует кормить белого медведя — непростая задача. Дав зверю рыбу и ласково похлопав его по спине, канадец стал бродить по комнатам в поисках хозяина дома. В соседней с кухней гостиной было пусто. Тканевая обивка дивана выглядела заманчиво теплой, а перед ним располагался плазменный экран чудовищных размеров, идеально подходящий для просмотра кино и для игр — как раз для них у Альфреда был такой, даже больше. А вот зачем он Ивану — непонятно. Мэттью прошел по ярко освещенной передней мимо парадного входа, чтобы открыть следующую, двустворчатую дверь. За ней оказалась библиотека; двухъярусные стеллажи были уставлены книгами, прочитать которые можно было, вероятно, только зная кириллическую письменность. Одни книги выглядели новыми, другие — старыми и потрепанными, с погнутыми и потертыми корешками. В углу за стеклом помещались древние свитки — судя по всему, исключительной ценности. Библиотека имела куда более обжитой вид, чем другие комнаты: по груде книг и разбросанным бумагам и ручкам рядом с ноутбуком на столе Канада понял, что Иван часто сюда приходит. Но сейчас русского здесь не было, и Мэттью, чувствуя, что в это место не стоит заявляться без приглашения, осторожно вышел и направился к следующей двери. Он постучал, прежде чем открыть ее и обнаружить просторную спальню. Такую огромную кровать найдешь не во всяком магазине. На ней лежало темно-красное пуховое одеяло и множество подушек посветлее. Каркас кровати был темного дерева, как и гардероб у противоположной стены. Двустворчатая стеклянная дверь справа вела на веранду, а слева находился камин, отделанный всё тем же темным деревом. Поленья в очаге уже были сложены, из чего Мэттью заключил, что эта комната тоже обитаема. На прикроватных тумбочках и каминной полке стояли фотографии Беларуси, Украины, стран Прибалтики и руководителей России разных времен. Самого Ивана канадец ни на одном фото не нашел. Слева послышался какой-то шум, и Мэттью заметил еще одну дверь, скорее всего, ведущую в ванную. — Р-россия, — позвал он. Дверь распахнулась, и на него с отсутствующим видом воззрился Иван. Влажные волосы и чистая одежда говорили о том, что он только что принял душ. — Эм, еда готова. Ты должен поесть, пока не остыло. — Хорошо. Ужин прошел в неловком молчании, почти как вчера в отеле. Иван, видимо, был не в настроении разговаривать, а Мэттью боялся его рассердить. Все же у Канады поднялось настроение, когда русский попробовал блюдо своей кухни и его нахмуренный лоб немного разгладился. Быстро поев, Россия понес тарелку к посудомоечной машине рядом с раковиной. — Можешь вселяться в спальню на втором этаже — первая дверь налево. Если собираешься здесь задержаться, ты должен соблюдать мои правила и убирать за собой. — Само собой, — согласился Канада, в свою очередь ставя тарелку в посудомоечную машину, — я умею готовить и убираться и не доставлю хлопот, но я хочу удостовериться, что тебе станет лучше, так что… Если я буду следовать твоим правилам, ты тоже должен ко мне прислушиваться. Иван недобро прищурился, и Мэттью поспешил высказаться до конца: — Тебе нужно побольше отдыхать; я не буду удерживать тебя от работы, но уделяй ей не больше нескольких часов в день. Ты должен съедать то, что я приготовлю — я освою кое-какие рецепты русской кухни, так что тебя ждет более-менее привычная пища. А главное, ты должен позволять мне помогать. Я не буду навязываться без надобности, но если твоя температура поднимется слишком высоко, то я собью ее, даже если для этого придется столкнуть тебя в бассейн. Взгляд России остался прежним, но, как бы Мэттью его ни боялся, сдаваться он был не намерен. Он не станет вести себя, как слабак. Он независимая, сильная страна, и никто, даже Россия, не подчинит его своей воле. Взгляды двух стран скрестились. — Ты думаешь, что можешь мной командовать, мальчишка? Иван шагнул к канадцу и, пользуясь своим ростом, грозно навис над ним. Мэттью ощутил нехватку кислорода, но не отступил. Бегут напуганные животные и трусы. Он не даст Ивану повода думать, что им можно помыкать. — Вовсе нет, просто я не нанимался сюда прислугой. Будет справедливо, если мы оба сделаем над собой усилие и побыстрее покончим с этим. Нам надо потерпеть друг друга три дня, потом вернется Катюша, и, если захочешь, я уеду. Игра в гляделки продолжилась; Мэттью знал, что военная тактика России во многом полагалась на психологические приемы, и не собирался поддаваться: иначе повторения таких ситуаций, в которых Иван чувствовал свое превосходство, было не избежать. Россия вдруг улыбнулся, как если бы победа осталась за ним. — Да, мы должны объединить усилия. Умница, — он потрепал опешившего Канаду по голове, как ребенка. — Я поправлюсь, а ты научишься проявлять уважение. Пока Мэттью, снова обретя дар речи, силился что-нибудь сказать, Иван уже повернулся к нему спиной и шагал к выходу из кухни, очевидно, чтобы вернуться в свою комнату. — Спокойной ночи, Матвей, — сказал он на прощание. «Это тебе бы поучиться проявлять уважение! Неблагодарная скотина!» — внутренне бушевал канадец, перебирая в уме колкости и забористые выражения, которые хотел бросить в лицо русскому. Но вместо этого он, к своему стыду, просто кивнул, с искаженным от ярости лицом глядя вслед уходящему мужчине. — Мило, — сказал сидящий на полу Кумаджиро, и Мэттью переключил внимание на своего друга, который смотрел на него с осуждающим видом. — Да уж, я держался не лучшим образом. — Канада со вздохом принялся убирать оставленный после готовки беспорядок. Когда всё было разложено по местам и на кухне не осталось следов его присутствия, он взял Кумаджиро на руки и пошел искать свою спальню. «Второй этаж и налево… Ого». Должно быть, это была вторая по величине спальня в доме, то есть тоже огромная. Кровать из светлого дерева, застеленная светло-голубым покрывалом, не уступала в размерах той, что стояла в комнате Ивана. Гардероб рядом с большим окном напротив входа и прикроватные тумбочки, разумеется, были одного с кроватью цвета. Кумаджиро нетерпеливо заерзал, и Мэттью отпустил его. — Наш дом совсем не такой, да, Кумасару? Белый медведь забрался на кровать и прыгнул на гору подушек, Мэттью смеясь последовал его примеру. Какое-то время они развлекались, прыгая на пружинистой кровати и кидаясь подушками. Потом Канада сел, собираясь сходить за вещами, чтобы переодеться и лечь спать, как вдруг он заметил свою сумку у двери. «Это Иван ее принес?» Решив не придавать этому особого значения, он разыскал в ней пижаму и переоделся. — Mon Dieu, ты только посмотри на эту ванную, Кума! Белая фарфоровая раковина на большой подставке из черного гранита, зеркало в полный рост и ванна, в которой могли поместиться четверо. Три разные насадки для душа. Повсюду блестящий белый и черный мрамор. «И у него-то проблемы с экономикой? Да если бы Россия продал свой особняк, он бы полностью избавился от госдолга». Почистив зубы и приготовившись ко сну, Мэттью выключил телефон, поставил его на зарядку и лег в чистую постель. Кумаджиро свернулся калачиком на подушке у головы Канады и лизнул его в лоб, желая спокойной ночи. В ответ Мэттью почесал медведя за ухом. — Спокойной ночи, Кумаджиро.

***

Канада привык просыпаться рано. Он был жаворонком, в отличие от Америки, который спал до обеда. Поэтому, когда Мэттью открыл глаза, встречая новый день в шесть утра, он чувствовал себя хорошо отдохнувшим. Голова почти не болела, и в горле першило не так сильно, как вчера. Так что, в целом, он был в хорошем настроении. Встав, он захватил чистую одежду и туалетные принадлежности и пошел в душ. Под идеальным напором горячей воды боль в мышцах унялась, и после душа Мэттью ощутил себя как никогда чистым. — Так, — пробормотал он сам себе, надев простые черные брюки и серую рубашку с белым узором на груди. — Сначала нужно приготовить завтрак, потом сходить за покупками, потому что тебе нечего есть, — теперь он обращался к белому медведю, который притворялся спящим, чтобы подольше понежиться в постели. — А это значит, что мне придется обменять валюту, — Канада видел обменный пункт в двух шагах от аэропорта, туда он и сходит. — А еще впереди стирка. Вздохнув при мысли о накопившихся делах, Мэттью решил проверить, как там Россия с его температурой. Спустившись на первый этаж, он тихо вошел в спальню, на цыпочках подошел к необъятной кровати и замер при виде лица Ивана. Оно было слишком безмятежным для такой неуравновешенной, сильной и жестокой страны; ни радостное, ни печальное, оно все же выражало куда больше, чем его обычная маска. Мэттью вдруг стало любопытно, какие сны снятся Ивану; какие мысли таит такая страна, как Россия? Об этом было так сложно судить: он всегда маскировал свои эмоции ребячливостью или угрозами. Но сейчас он выглядел нормальным; одеяла скрадывали массивное тело, широкая грудь мерно вздымалась и опускалась. Во сне Иван казался другим… красивым, вот верное слово. Странно было думать о России в таком ключе. Он столько всего пережил, что было трудно даже представить его с кем-то в паре, особенно принимая во внимание личности возможных поклонников. Мэттью не приходила на ум ни одна страна, с которой у России получился бы удачный союз. У них у всех багаж страданий за плечами; все они прошли через войны и внутренние раздоры. Поэтому вообще удивительно, что союзы между странами все-таки возможны. Женятся давно не по любви, а по расчету. Каждый за что-то борется, неизбежно вовлекая в борьбу других, и не успеешь оглянуться, как где-то опять началась война, или произошла революция, или случился теракт. Но они не оставляют попыток. Страны тянет друг к другу, словно магнитом, будь то из-за общих интересов, сходств, различий или чего-то еще. То враги, то союзники: отношения все время меняются. Друг в этом столетии может стать ожесточенным соперником в следующем. Постоянный хаос, в самую пучину которого они упорно бросаются — почему? От одиночества, вот почему. Люди, о которых они заботятся, живые создания, которых они олицетворяют, живут так мало, но так много значат в жизни стран… Решения лидеров сказываются на их будущем; каждый принятый закон, каждая речь оставляет свой отпечаток. Сами воплощения стран ничего не решают. Наоборот, их жизнями управляют, за их действиями тщательно следят. Они аномальные существа, переживающие всех своих правителей и переходящие по наследству от одного к другому. Страны, независимо от различий во взглядах, одежде, языках и цвете кожи, объединяет одно: им предстоит жить столько, сколько позволят лидеры. Страны ищут утешения в обществе других стран, и иногда это перерастает в нечто большее. Швеция с Финляндией тому пример: они вместе уже много лет. А как же все остальные? Найдет ли Америка свою вторую половинку среди существующих стран? И что насчет Англии, Франции или самого Канады, раз уж на то пошло? «Посчастливится ли мне обрести любовь?» Мэттью посмотрел на Россию. Сумеет ли тот тоже кого-то полюбить? Без сомнения, Иван был способен обеспечить семью материально, но навряд ли он будет примерным семьянином. Канадец не мог вообразить его в роли любящего мужа. Мэттью медленно протянул руку и легонько потрогал лоб мужчины, которого только что причислил к закоренелым холостякам. Затем он неслышно вышел из спальни и перевел дыхание. Жара у России не было, но канадец сомневался, что болезнь отступила. Придя на кухню, Мэттью решил, что на завтрак будет омлет с беконом и апельсиновый сок, и с улыбкой приступил к готовке. Едва он собрался идти будить Россию, как тот появился на пороге, уже одетый и хмурый. Спящий Иван и Иван бодрствующий в самом деле казались двумя разными людьми. Мэттью быстро поставил перед ним тарелку еды, прежде чем сесть за свою. Решительно настроенный завязать разговор, он выбрал безобидную, на его взгляд, тему. — Сегодня я схожу в магазин. Что бы ты хотел на обед? Иван не сразу, но соизволил ответить: — Борщ. — Ладно, — канадец подошел к шкафчику над плитой и достал оттуда внушительную поваренную книгу. Улыбаясь, он показал ее Ивану, — здесь есть рецепт? — Да. — Тогда можно мне ее позаимствовать? Россия, как и вчера, аккуратно ставя свою тарелку в посудомоечную машину, сказал: — Смотри не потеряй. — Он направился к выходу, но задержался в дверях, чтобы вынуть из кармана брюк бумажник и достать оттуда пять купюр номиналом в тысячу. Канада затряс головой и замахал руками: — Не стоит, я так и так собирался зайти в пункт обмена валюты! Иван взглядом заставил его замолчать: — Собирался - иди, но продуктами для моей кухни ты будешь закупаться на мои деньги. Мэттью нахмурился и открыл рот, чтобы возразить, но Иван не дал ему заговорить: — Какие-то пять тысяч рублей никак не скажутся на моей экономике. Это одно из моих правил, будешь мне перечить? Канада уставился на него, мучительно придумывая ответ, но в итоге лишь пересек комнату и взял три купюры из пяти. «Пять тысяч рублей — это примерно двести канадских долларов, значит, три тысячи — где-то сто долларов». — Как скажешь, но мне хватит этого, — его голос опять понизился до ненавистного шепота. Иван с нехорошей улыбкой протянул ему четвертую тысячу: — Не хватит на водку. Мэттью прищурился, всем видом выражая недовольство. — Я не буду покупать водку, — медленно проговорил он. — Еще как будешь, — Россия сунул деньги ему в руку, и канадец застонал от собственного бессилия. Русский был чертовски упрям; наверно, именно поэтому он не ладил с Альфредом. — Так и быть, похоже, у меня нет выбора. C'est des conneries. Россия заулыбался еще шире. — Сейчас я буду работать, водка мне понадобится. Раздраженно кивнув, Мэттью стал убирать грязную посуду. — Но если ты почувствуешь головокружение, тошноту или вернется температура, прекращай работать, ладно? Иван процедил сквозь зубы «ладно». На этом разговор закончился, и Россия, резко развернувшись, устремился в библиотеку, где назойливый канадец не будет указывать ему, что делать. Мэттью только вздохнул, спрашивая себя, почему от каждой их беседы остается такой неприятный осадок. Он обулся в передней и вышел из дома. «Надеюсь, свежий воздух пойдет мне на пользу». Дойдя до шоссе, он остановил такси и медленно заговорил по-русски. Он знал очень мало слов, и водитель с трудом понимал его, так что пришлось объясняться по большей части жестами, а один раз даже раскинуть руки в стороны и загудеть, изображая самолет. Мэттью поклялся себе никогда никому не рассказывать об этом унижении. Водитель рассмеялся, но, видимо, получил представление о том, куда ехать, потому что через двадцать минут они были у аэропорта. Расплатившись с таксистом, Мэттью помахал на прощание, но прозвучавшие в ответ слова остались для него загадкой. Это точно не было знакомое ему «до свидания». Запомнив фразу на будущее, он вошел в здание и поискал глазами обменный пункт, который видел раньше. В нем тоже работали русские, но они неплохо понимали английский и были рады помочь. Обменяв пятьсот канадских долларов на рубли, Мэттью убрал деньги в бумажник и пошел в продуктовый магазин, очень кстати расположенный через дорогу. «Водка… Водка… Какую предпочитает Иван?» — ломал голову канадец, стоя перед полками с крепкими напитками. Бутылки с пивом, вином, ромом… Которая же нужная? Он говорить-то не мог на русском, не то что читать. Вспомнив, что в отеле на бутылке Ивана была красная этикетка, он попытался искать по цвету. «Гениальная идея». Сарказм — полезная штука, но не в этот раз. — Бо…ка, — произнес он вслух* надпись на одной из этикеток. Звучало похоже на водку. Нашел.

***

Тем временем в библиотеке Иван сидел за ноутбуком, его пальцы летали по клавиатуре. Стараясь не обращать внимания на головную боль, он порылся в бумагах и нашел те, что касались прошлой международной конференции, чтобы прочитать их и перепечатать нужное. Однако как следует сосредоточиться не удавалось, потому что каждые несколько минут он отвлекался на мысли о своем нежданном госте. Канадец действовал Ивану на нервы. Объявился, вбил себе в голову, что должен помочь ему поправиться. Мальчишка что, всерьез надумал его вылечить? Это невозможно. От этой болезни лекарства не помогут. Просто все трудности, с которыми столкнулась страна, проявились физически. Ивану не выздороветь, пока не придет в норму экономика, чего, если верить новостям, в ближайшее время не случится. Так что Канада собирался делать? Несмотря на наивность, в сообразительности ему не откажешь. Если бы только он помалкивал и делал, что говорят, они бы хорошо поладили. На самом деле, Мэттью временами напоминал Ивану Литву, а Торис ему всегда нравился. Оба — и Мэттью, и Торис — были тихонями, оба любили уединение, иногда заикались (что было бы мило, если бы не их страх), отлично готовили. Да, Ивану пришлось по душе то, что готовил Мэттью, а когда тот изучит блюда русской кухни, еда станет еще вкуснее. Однако при всей схожести поведения Канаду было гораздо сложнее понять, чем Литву. Может, потому, что они происходили из разных частей света? В конце концов, Ториса Россия знал давно; они были близки во многих смыслах. Канада же — новый знакомый, из Северной Америки… Младший брат Альфреда. Возможно, дело было как раз в семье Мэттью. Иметь в родственниках Англию, Францию и Америку… С ними он должен был превратиться в сверхактивную, сварливую страну, помешанную на чае, кофе, изысканной пище и сексе. Но пока Иван наблюдал только скромного, дружелюбного (не в меру) парнишку без каких-либо особенностей, не считая медведя. Он не питал слабость к чаю: каждый раз, как они ели, он пил воду. Для охотника до кофе он был слишком спокойным, к тому же, к кофеварке этим утром никто не притрагивался. О сексе и думать не приходилось. Парень казался чересчур стеснительным, краснел и заикался, словно девчонка — в противоположность Франции. В то же время Канада говорил по-французски и готовил, как Франциск; вел себя вежливо и с достоинством, как Англия; обладал целеустремленностью Америки. Всё это озадачивало, и если Иван мирился с текущим положением вещей, то только потому, что без особого успеха пытался разгадать канадца. Изначально оплошность допустил сам Россия. Он оставил дверь открытой, когда зашел в номер за ключами в тот вечер. Ему было до того плохо, что он не заметил собственный чемодан посреди комнаты. Не успел Иван и глазом моргнуть, как уже растянулся на полу, уткнувшись лицом в жесткий ковер, не дававший нормально вздохнуть. Его легкие горели, горло болело, голова раскалывалась, как вдруг кто-то перевернул его на спину. Довольно долго Россия думал, что это Альфред склонился над ним, вытирает ему лоб, снимает пальто. Иван не на шутку разозлился — на того, кто продолжал его трогать, на проклятую экономику и на самого себя за проявленную слабость. Он ожидал, что Альфред будет дразнить его, выводить из себя, распустит о нем сплетни, воспользуется его болезнью к своей выгоде. Каково же было удивление России, когда парень не сделал ничего из вышеперечисленного. Мэттью Уильямс, Канада, совсем не походил на своего брата. Зато он обращался с Иваном, как с ребенком, что тоже не радовало. Канада был слишком близко, не смущаясь пытался помочь и не желал уходить, даже когда Россия угрожал членовредительством. Раньше такого не случалось. Прибалты буквально бежали с глаз долой, стоило ему проявить неудовольствие; другие страны находили предлог, чтобы удалиться, не теряя достоинства; даже Америка знал, когда лучше оставить его в покое, и уступал, хоть и сыпля при этом ругательствами. А Мэттью, за которым вроде бы не наблюдалось мазохистских наклонностей (он не лез на рожон, добивался своего с осторожностью), упорно отказывался держаться подальше. Больше того, он рассказал Украине! Дорогой старшей сестре Ивана не нужно было знать о его состоянии, и он немало потрудился, чтобы она оставалась в неведении. Из-за Канады все его усилия пошли прахом, так тому еще понадобилось засунуть его в ванну! Россия был в ярости: теперь сестра будет волноваться за него. У Катюши и так хватало проблем, он недаром скрывал от нее свои! Перебирая всё это в памяти, Иван с новой силой почувствовал злость. Три дня с мальчишкой, который не знает своего места… На что употребить столько времени? Подсознательно он понимал, что с канадцем ничего не выйдет. Скромняга Мэттью уже доказал, что в его характере есть твердость; в этом они с Америкой были похожи. И все-таки он согласился следовать правилам России… Он хотел таким образом смягчить отказ поступиться своей волей? Определенно, да. Канада был не лишен обаяния — другого рода, чем у Америки, но не менее действенного. Он осторожно и вежливо обходил неудобные вопросы. «Будет справедливо, если мы оба сделаем над собой усилие и побыстрее покончим с этим» — какой дипломатичный ответ. Неожиданный звонок телефона вырвал Ивана из его мыслей. Он потянулся к трубке, другой рукой потирая виски. «Боже, неужели голова никогда не перестанет болеть?» — Добрый день, слушаю, — поздоровался он. — И тебе доброго дня, Иван. — А, Медведев. Есть хорошие новости? — Да, друг мой, и очень хорошие. Странно, его голос прямо-таки сочился радостью. Словно не он руководил страной, погружающейся в рецессию. У России появилась надежда, что худшее позади. — Я только что встречался с премьер-министром Канады, Стивеном Харпером. Он собирается инвестировать в нашу экономику! Несколько секунд Иван молчал, свыкаясь с тем, что только что услышал. — Ты слышал, Брагинский? Это как раз то, что нам нужно; помощи Канады более чем достаточно, чтобы преодолеть кризис! — …Чудесно. — Я слышал, он сейчас у тебя? — Д-да, — ну вот, теперь голос ему не повиновался. Прочистив горло (зря — он тут же закашлялся), Иван перевел дух и договорил: — Он пошел за покупками, скоро вернется. — Так, очень хорошо, — Медведев помолчал. — А он знает русский? — Нет, но думаю, он справится. — Я тоже так считаю. Знаешь, я подумывал заехать завтра, познакомиться с Канадой лично. — Конечно, можешь приезжать. — Отлично! Тогда до встречи, Иван, береги себя. Россия положил трубку, отрешенно глядя на книжные полки. «Значит, Канада настроен серьезно. Но почему он помогает? Какой расчет им движет?» Что-то коснулось его ноги, и, нагнувшись, он увидел белого медведя, который многозначительно смотрел на него. Иван, в свою очередь, глядел на зверя, не понимая, что ему надо. Словно устав ждать, медведь широко зевнул, демонстрируя острые зубы, хватку которых России довелось испытать на себе; затем он вскарабкался мужчине на колени и улегся с довольным урчанием, явно готовясь заснуть. Россия не знал, как реагировать на такое нахальство. — Ты кто? — нахмурившись, угрожающе спросил он. — Кумаджиро, — ответил медведь, при этом даже ухом не повел, что еще больше рассердило Ивана. — Питомец под стать хозяину. Ты такой же несносный, как этот чертов канадец. Но Кумаджиро уже сладко посапывал.