Во тьме

      Гермиона потерялась во времени, которое она провела одна, после того, как была брошена в темницу. Казалось, что она всё ещё слышит голос Люциуса и чувствует его руку у себя на талии. Но его не было с ней. Она осталась одна. Девушка попыталась проигнорировать ощущение того, что её предали. Это было смешно. Почему она чувствует себя преданной? Только человек, которому доверяешь, может предать. А Люциусу она никогда не доверяла. Но тогда почему она чувствует себя столь беззащитной без него? Конечно, её жизнь не была прекрасна, пока она находилась с ним. Он садист, убийца, пожиратель смерти. Гермиона глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Но это было бесполезно. Что бы она не пробовала, так и не смогла остановить дрожь. Возможно, это было из-за страха неизвестности, а может из-за темницы. Здесь было намного холоднее, чем в спальне Люциуса. После того, как Люциус ушёл, Долохов лишь только бросил её в эту клетку, не сказав ни слова. Гермиона даже не пыталась сопротивляться, она была слишком напугана и шокирована, чтобы бороться. Где-то глубоко в душе она надеялась, что всё это было очередной новой игрой, но с каждой минутой ей становилось всё страшнее от осознания всей реальности происходящего. Люциус действительно отдал её Долохову. Он сказал, что это на несколько дней, но могла ли она верить ему? Что, если, она надоела ему и он просто решил отдать её? Покачав головой, девушка быстро отмела эту мысль. Она не могла надоесть Люциусу. Он ненавидел её, ненавидел, и миссией его жизни было заставить её страдать. Он сам это говорил. Потирая живот, она попыталась успокоить чувство голода и задумалась: «где взять воду?» В поместье Малфоя она могла попить из крана в ванной, но в клетке, куда её бросили, не было никакого водопровода. Однако, Гермиона прекрасно понимала, что еда и вода были последней её проблемой. Грейнджер не могла даже заплакать, настолько ей было жутко и страшно. Кроме всепоглощающего страха она не испытывала больше никаких чувств. Когда она услышала, как открылась дверь, то быстро вскочила со своего места. Это уже превратилось в привычку. Люциус всегда требовал от неё, чтобы она вставала, когда он с ней разговаривал. Опираясь на стену позади, для поддержки, она поднялась, попытавшись успокоить дыхание. — У тебя прибавилось ушибов со времени нашей прошлой встречи, — грубый голос Долохова прорезал тишину, — Я никогда не считал Люциуса жестоким типом. Гермиона подавила нервный смешок, готовый слететь с её губ. Всё, что вытворял с ней Люциус, было жестоко. — Он всегда казался выше всех нас. Более изысканный, более аристократичный, чем все остальные…разве ты не согласна? — спросил Долохов. Гермиона задумалась, стоит ли ей сказать что-либо. С Люциусом она знала, когда нужно промолчать, но она совсем не знала Долохова. Он ждал, что она ответит? Наконец, она решила рискнуть. В конце концов, Гермиона всё ещё была гриффиндоркой. Она собрала остатки своей храбрости и ответила: — Он — никто иной, как злобный пожиратель смерти. Долохов рассмеялся над этим: — Мне нравится твоё мнение. Наконец-то кто-то ещё заметил, что он не лучше других. В голосе Долохова прозвучала ревность? Гермиона задумалась, были ли Люциус с Долоховым такими уж друзьями, как ей казалось. Была ли между ними конкуренция? — Я всегда презирал его поведение. Вот и ответ. Но знание, что Люциус и Долохов были скорее врагами, чем друзьями ничуть не успокоило Гермиону. Ей стало только хуже от этого. Она услышала, как Долохов медленно приближается к ней, и попыталась сменить тему. — Куда ушёл Люциус? Что случилось? — спросила она спокойно, не надеясь на ответ. Но её удивило, когда Долохов ответил: — Проблемы с некоторыми оставшимися в живых. Они сформировали сопротивление и организовали нападение, — объяснил он, а затем хихикнул, — Глупцы. Гермиона промолчала. Она не знала, как должна чувствовать себя при этом. Радоваться, что всё ещё остались выжившие, которые боролись с Волан — де — Мортом и пожирателями смерти? Или плакать, потому-что у них нет возможности изменить что-либо своими нападениями? Особенно сейчас, когда Люциуса послали, чтобы остановить их. Гермиона знала, что у оставшихся в живых нет никакого шанса на победу или хотя бы на выживание. И её потрясло то, как легко она приняла это. Но почему Гермиона была так уверена в этом? Что стало с ней за эти несколько дней, которые заставили её рассматривать Люциуса как несокрушимого? Он был таким же человеком. Его так же могли бы убить проклятьем. Да, он был весьма умелым пожирателем. Но когда до Гермионы дошло, что его тоже можно убить, внезапный страх охватил её. Страх за него. Она не хотела его смерти, ведь это бы означало, что до конца своих дней девушка осталась в доме Долохова. Внезапно она вспомнила свой первый день в поместье Малфоев, когда Люциус рассказал, что случилось бы с ней, решив она навредить ему во сне. «Если со мной что-то случится, ты окажешься под самыми жестокими пожирателями». Гермиона застыла от ужаса, представив своё существование с Долоховым. — Ты что, язык проглотила? — спросил Долохов удивлённо. Гермиона лишь покачала головой, пытаясь выбросить те ужасные мысли из головы. Она ненавидела себя за то, что не хотела смерти Люциуса. Это было эгоистично и мерзко, но девушка не могла вынудить себя думать иначе. — Ты немая? Гермиона продолжала держать рот на замке. Возможно, если его игнорировать, он уйдёт? Но она лишь принимала желаемое за действительное. Люциус никогда не оставлял её в покое, так почему это должен сделать Долохов? — Ты не хочешь говорить, — протянул спокойно мужчина, — Тогда я хочу услышать твои крики. Что-то в его голосе заставило Гермиону задрожать. В его тоне не было ненависти или гнева, то было чем-то иным. Всякий раз, когда Люциус говорил с ней, Гермиона ощущала от него лишь гнев или ненависть. Но с Долоховым было иначе. У него не было настоящих причин ненавидеть её, поэтому, единственными причинами мучить её, были скука и желание развлечься. Через секунду он оказался настолько близко, что она почувствовала его дыхание. Гермиона попыталась отодвинуться от него, но он не позволил, прижав её к стене своим телом.  — Люциус дал мне строгие инструкции относительно обращения с тобой. Но я не думаю, что он возразил, если бы мы немного развлеклись. Кровь буквально застыла в жилах от этой фразы. Её глаза расширились в ужасе, и она немедленно попыталась отбежать от него, но Долохов не позволил, крепко схватив её за запястье. Где-то на задворках сознания девушка понимала, что не должна сопротивляться, но инстинкты были сильнее здравого смысла. Гермиона металась, пытаясь освободиться. Где Люциус? Почему он оставил её? Это было неправильно, неправильно. Она была неправильной.  — Ну что же ты, не стесняйся, — растягивая слова, прошипел Долохов. Пожиратель сильнее ухватил её за бёдра, повернув спиной к себе и Гермиона почти подпрыгнула, почувствовав его отвратительную эрекцию. Она пинала его, лишь бы освободиться. Но силы стремительно покидали её. Долохов хохотнул: — Успокойся, зверёныш. Я не собираюсь причинять тебе боль, — и добавил более глубоким голосом, — Мне не разрешено. У Гермионы не было времени, чтобы подумать над его последними словами. Она была слишком напугана. Девушка использовала последние силы, чтобы снова пнуть его, но удар пришёлся в никуда. Наконец, она совсем ослабла, а Долохов безумно рассмеялся: — Наигралась? Хорошо. Тогда у нас не будет больше проблем, не так ли? Гермиона стояла лицом к стене. На её спину опирался Долохов, он был настолько близко, что девушка чувствовала его сердцебиение. Нельзя было не бороться и позволить ему сделать то, что он хотел, но у Гермионы больше не было сил. Она почувствовала руку Долохова на животе и всё, что ей сейчас хотелось, это принять ванну, чтобы смыть его омерзительный аромат и не менее омерзительные прикосновения. Как раз, в то самое время, когда она подумала, что хуже уже быть не может, его рука начала перемещаться вверх. Грейнджер поняла, что наступило время паниковать. С новой силой она начала бороться против Долохова, всё больше чувствуя накатывающее отвращение к его дыханию на её голой шее. В этот момент она осознала, что Люциус был лучшим вариантом, по крайней мере, он не вызывал такого отвращения. Когда рука пожирателя достигла её груди, Гермиона не смогла сдержать вскрик. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу, вызывая болезненный румянец. — Если бы Люциус только видел нас сейчас. Что бы он сказал, увидев, как я прикасаюсь к его собственности? Его пальцы сжали грудь девушки. Гермиона на секунду закусила губу. — Я могу только представить его лицо, — продолжал Долохов, не убирая руку, — Интересно, почему он так защищает тебя? Гермиона не верила его словам. Долохов не может быть настолько не прав. Люциус защищает её? — Он пояснил мне, что хочет тебя всю для себя. Возможно, я слаб, но я не могу сопротивляться искушению, когда оно находится передо мной. Под моим контролем. Его следующее действие заставило Гермиону вскрикнуть от шока. Она почувствовала слабую боль в шее и поняла, что он укусил её. Никогда в жизни её не кусали. Люциус бы никогда не укусил её. Он лучше бы умер, чем коснулся её кожи. Гермиона не могла понять, почему сравнивает действия Люциуса и Долохова. Она не хотела думать о Малфое, но он всегда был у неё в голове. Губы Долохова касались мочки её уха, пока он шептал: — Я вижу, Люциус думает, что ты дисциплинирована. Возможно, так даже лучше. Его рука потянулась к её губам, но Гермиона не стала терять время на раздумья и укусила его, заставив Долохова резко одёрнуть руку. — Я не терплю неповиновение, Грязнокровка, но что я люблю, так это женские крики, — прошипел он. Внезапно мужчина грубо повернул её лицом к себе.  — Интересно, что Люциус сделал, что ты стала столь покорной? — задался вопросом Долохов, — Ты уже была с ним? Гермиона процедила сквозь зубы: — Хорошо, что не с вами. Но она не получила ответной реакции, на которую надеялась. Она хотела хотя бы его разозлить, но он лишь тихонько усмехнулся: — В тебе всё ещё есть огонь. Мне это нравится, — сказал пожиратель с волнением в голосе. Следующее, что она почувствовала были его губы, плотно прижатые к её. Гермиона задохнулась в удивлении, но прежде чем у неё был шанс укусить его, он отстранился и расхохотался: — Люциус делал что-либо подобное? Он целовал тебя? Гермиона чувствовала волны отвращения от ощущения губ Долохова. Она боролась с желанием ударить его, ведь умом понимала, что это плохая идея. Она не знала, почему всё ещё отвечает ему, но голос будто стал сильнее, когда она прошипела: — Нет, Люциус более изобретателен, чем вы. Небольшая её часть верила в это. Люциус никогда бы не воспользовался ей в этом смысле. Как он мог, когда чувствовал к ней лишь отвращение? Гермиона была уверена, что он никогда бы не поцеловал её, и была благодарна мужчине за это. Голос Долохова стал более холодным: — Возможно, я удивлю тебя, грязнокровка, но я не Люциус. И его нет здесь. — Но… он — ему не нравится, когда кто-то трогает меня, — Гермиона надеялась, что он поверит ей. — Я же сказал, его здесь нет. — Он узнает. Снова руки мерзкого пожирателя оказались на её талии, медленно продвигаясь всё дальше, будто он дразнил её: — Как же он узнает? Тело самопроизвольно напряглось, но Гермиона постаралась придать голосу как можно больше угрожающих ноток: — Если вы тронете меня, то я… — Выплюнула она, но вдруг осознала, что ей больше нечего сказать. Как она могла ему угрожать? Чем? Она замолчала, почувствовав слёзы беспомощности на глазах. Это был первый раз, когда она всерьёз подумала об убийстве, с тех пор, как они проиграли войну. — Почему ты замолчала? — спросил Долохов с деланным разочарованием, — Ударь меня, поцарапай, наори, умоляй меня остановиться; да сделай хоть что-то. Только борись со мной. Мне нравится, когда со мной борются. Прежде чем руки Долохова снова коснулись девушки, она закричала: — Я всё расскажу Люциусу! К её удивлению, эти слова заставили его остановиться. На сей раз он не смеялся над ней. Его молчание удивило Гермиону, потому-что она не думала, что её угроза будет иметь какой-либо серьёзный эффект. Когда он, наконец, заговорил, это было совсем не то, что Гермиона ожидала услышать. Она была полностью уверена, что он скажет, якобы Люциусу всё равно, что с ней будет, и что Малфой дал ему разрешение делать с ней всё, что Долохову угодно. Он кажется уловила небольшой страх в голосе пожирателя, когда он произнёс: — Люциус никогда не узнает. — Узнает, — повторила Гермиона, — Я скажу ему и он заставит вас заплатить. Глупо, она сама не верила в собственные слова, но наивно надеялась, что заставит Долохова поверить. Её угроза, кажется разозлила его, потому-что в тот же миг девушка получила сильный удар по лицу, от которого свалилась на пол. Было больно, но не настолько, как от ударов Люциуса. — Не смей угрожать мне, — прорычал он, с силой пнув её в живот, так, что у девушки перехватило дыхание. Гермиона задыхалась, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но каждый раз, когда её грудь двигалась, сквозь живот будто проходила тысяча кинжалов. — Я буду делать с тобой то, что мне заблагорассудится, запомни это. Следующие полчаса были мучительны. Когда сначала он сорвал с неё одежду, она боролась, что привело к наказанию. Но, кажется, её угроза работала, потому что он больше ничего не делал с ней. Во всей этой боли и ужасе Гермионе всё ещё удавалось мыслить ясно, и она пришла к выводу, что он сделал это, чтобы унизить её. Никогда в жизни её так не унижали. Даже родная мать не видела её без одежды. И даже Люциус не заставлял её снимать одежду, при этом рассматривая её. Да, он видел её нагой, когда она вынуждена была принять перед ним ванну, но это продлилось всего несколько секунд. Но Долохов был более извращён. Гермиона знала, что он рассматривает её тело, потому что он изредка комментировал, и была рада, что лишена зрения. Вид Долохова и выражение его лица без сомнения убили бы её. Она попыталась не слушать его комментарии насчёт того, насколько она застенчива, потому что он заметил, что она вся сжалась. По крайней мере, ему не разрешалось сделать с ней что-то большее, дабы не вызвать гнев Люциуса. Хотя тот факт всё ещё был неясен Гермионе. Судя по поведению Долохова, они с Малфоем обговаривали, что он не должен с ней делать. Это смутило Гермиону: «почему Люциус так яростно запрещал Долохову делать с ней всё, что тому захочется?» Этот вопрос постоянно был у неё в голове, даже когда она получала удары и пинки. Боль была невероятной. Избиение, казалось длилось бесконечно, но Гермиона ни разу не закричала. Лишь изредка она вскрикивала. Девушка была более чем унижена, и не хотела доставлять Долохову радость тем, что сломалась. Он оскорблял её, но девушка просто игнорировала все его грязные слова. И это, казалось только больше разозлило Долохова, когда он швырнул её через всю клетку. Гермиона на что-то наткнулась в темноте и снова упала, с огромной силой налетев головой на стену. Она было понадеялась, что от такой боли лишится чувств, но нет. Она слышала лишь быстрое дыхание Долохова. Было странно, почему она не слышит даже собственного дыхания, но у неё не было сил, чтобы думать над этим. Её глаза были закрыты, но, Долохов, по крайней мере не требовал у девушки держать их открытыми, как делал всё время Люциус. Малфой, видимо, наслаждался её болью и хотел видеть мучения в её глазах. Но Долохов не заботился об этом. Он хотел лишь выплеснуть свой гнев на ком либо. Его побуждения причинять ей боль были не такими глубокими, как у Люциуса. Первой мыслью Гермионы было то, что это сделает Долохова менее опасным, чем Люциуса, но она ошиблась. Малфой был умён. Он знал, как далеко мог зайти, прежде чем она упадёт в обморок, и Гермиона могла быть уверена в одной вещи — он никогда бы не пошёл на такие крайности, чтобы убить её, и он никогда бы не позволил ей так просто умереть. Но Долохов, казалось был полностью охвачен гневом, что мог запросто случайно её убить. Наконец, тишина была разрушена голосом пожирателя: — Я надеюсь, тебе понравился твой первый день здесь. Теперь прости, у меня есть некоторые дела, которые мне предстоит сделать. Но не волнуйся, я найду способы заставить тебя кричать завтра. У меня чувство, что ты не будешь настолько упряма. Гермиона услышала, что он вышел из темницы и закрыл за собой дверь. Он даже не потрудился запереть её. Возможно, мужчина был настолько глуп, что забыл сделать это, или же просто понял, что она была не способна ни на что, тем более на попытку побега.

***

Боль, запах, боль, темнота, чувство пробуждения для того, чтобы оказаться во власти монстра, беспомощность, всё это было подобно аду, в котором она оказалась. Поскольку Гермиона знала, что больше не живёт. Она умерла. В этой клетке. Долохов приходил к ней при каждой возможности и редко оставлял в покое. Он не приносил еды, никакой воды. Он не давал ей отдыха, никакого исцеления, лишь страдания и ещё раз страдания, боль и ещё больше боли. На третий день Гермиона потеряла последнее желание жить и бороться. В свободное время она задавалась вопросом, где же Люциус. Что произошло с ним? Это волновало её больше чем нужно. Многие вещи изменились. Она больше не мечтала о мире, где Волан-де-Морт побежден, потому что знала, что это лишь иллюзии. Ей нужно просто принять действительность и научиться жить в ней. Теперь Люциус был в её мечтах. Она желала, чтобы он приехал за ней, спас её, даже если ей придётся остаток жизни провести у него в плену. Но с каждым днём и это желание слабело. Теперь она была сломлена, она не будет спасена, никто никогда не поможет. Это причиняло не только физическую боль, а ещё и душевную. Она поняла, что Долохов любил много говорить. В промежутках между ударами он оскорблял её, оскорблял Люциуса, описывал ей то, что сделал бы с ней, если бы с самого начала она не находилась под защитой Малфоя. Он часто говорил это слово. Даже при том, что она была на грани сознания, Гермиона рассмеялась, когда Долохов сказал это. Защитой? Она находилась под защитой Люциуса? Сначала она подумала, что просто неправильно расслышала это слово. Как вообще такое было возможно? Она находилась на холодной земле, истекающая кровью, умирающая. О какой защите Люциуса вообще могла идти речь? Он, не долго думая, просто отдал её Долохову. Её смех заставлял Долохова лишь сильнее наносить удары, но она уже привыкла к ним. Она не кричала. Независимо от того, какими способами Долохов пытался вызвать её реакцию. Лишь однажды он смог вызвать у девушки истерику. Это произошло на второй день, но кричала она не от боли. Только из-за его слов Гермиона не смогла сдержать слёзы. — Почему ты не кричишь? Ты ничего не докажешь своим упорством, — затем он добавил с явным удовольствием, — Он кричал. Тот мальчишка Уизли. Гермиона почти задохнулась от слёз, слушая его слова. — Ты должна была видеть, что Люциус с ним сделал. И он не был столь же храбр, какой пытаешься быть ты. Он кричал. Его кости ломались под заклятиями Люциуса, его кожа сгорала, — захихикал он, прежде чем продолжить: — А он кричал и кричал. Мне даже на секунду стало жаль его. — Заткнись! — завопила Гермиона, закрывая уши в попытке прервать поток слов, исходящий от Долохова. Но он будто не слышал, продолжая говорить: — И «мальчик, который выжил», был ничем не лучше. Жалкий ребёнок. Он просил о пощаде, перед тем, как Тёмный Лорд окончательно его уничтожил. Гермиона жалела, что не могла умереть в тот момент. Она жалела, что не могла просто перестать дышать и, наконец, умереть. На третий день она походила на труп. Когда Долохов вошёл, она даже не вздрогнула. Гермиона будто оцепенела, но это не мешало пожирателю наслаждаться пыткой. На сей раз он не использовал руки, его палочка делала всё за него. Гермиона забыла, сколько боли может принести круциатус. Долохов напомнил ей. Она когда-то слышала, что человек может сойти с ума, находясь под этим проклятьем дольше нескольких минут. Долохов, кажется, тоже знал это, потому что прекратил пытку как только у девушки начались галлюцинации. Она слышала его смех даже сквозь собственный крик, он навсегда останется у неё в голове. Его смех. Это было единственной вещью в её голове. Смех Долохова и Люциус. Было странно, что она продолжала думать о Малфое, гадая, где он, и постоянно сравнивая с Долоховым… Желая, чтобы он пришёл за ней. Визиты Долохова становились короче с каждым днём. Ему становилось скучно от реакции Гермионы на его методы пыток. Он избивал её, оскорблял, раздел, мучил круциатусом. Медленно ему начинало надоедать. На следующий день Гермиона поняла, что что-то изменилось. С того самого момента, когда Долохов вошёл в камеру. Девушка поняла это по его уверенной походке. Его ботинки почти не шумели, он шёл медленно, будто наблюдая за ней. Как хищник наблюдает за жертвой. Когда он наконец заговорил, Гермиона убедилась в своих подозрениях. — Я знаю, ты согласишься, что эта пытка стала немного скучной. И я придумал кое-что новое. Гермиона лишь закрыла глаза в ответ на его заявление, чтобы не показать беспокойство. Но после она почувствовала, как он склонился над ней и осознала опасность, исходящую от него. Девушка не могла бороться, она так устала… — Я думаю, что нашёл способ нам весело провести время, без ведома Люциуса. — Я скажу ему, — повторила Гермиона бесчувственно. Она ощущала себя роботом, повторяя одни и те же слова раз за разом, и получая от него одну и ту же реакцию. Но на сей раз угроза не возымела должного эффекта. Долохов не отпустил её, как она ожидала. Он лишь разразился ей в лицо леденящим кровь хохотом. — Ты будешь не в состоянии рассказать ему, потому что просто не будешь помнить, зверёк. Тогда она всё поняла. Но прежде чем у неё был шанс сказать что-либо, он зажал ей рот рукой. — Т-ш-ш-ш, кошечка. Сейчас говорю я, — удовлетворённо выдохнул он, — Если я наложу «Обливэйт», то ты ничего не скажешь Люциусу о нашем времяпровождении. Гермиона замотала головой и он, наконец, убрал руку с её рта. — Тебе есть, что сказать? — спросил он заинтересованно. — О-он узнает. Он не глуп. Как вы думаете, что он скажет? — неистово залепетала Гермиона, не в силах остановить поток слов. — Даже если он и вправду заметит что-либо, то спросит тебя. А ты не сможешь ничего сказать, просто потому что не вспомнишь, — медленно растягивал слова Долохов. Страх буквально лишил девушку голоса. Как теперь она может ему угрожать? Она всхлипнула, когда её подняли с земли и прижали к стене. — Это моя любимая поза. Я надеюсь, ты не возражаешь, — прошептал он, прежде чем с жаром прижался к её рту. У девушки больше не было сил на сопротивление. Через секунду он отступил, чтобы посмотреть на неё: — Помнишь, когда мы были в поместье Малфоя и ты плюнула мне в лицо? С тех пор я мечтал о том, что сделаю с тобой сейчас. Его огромное тело, казалось раздавило её, когда он с силой прижал её к стене. Гермиона чувствовала, как всё вращается вокруг. Ноги больше не держали. Она была обессилена, голодна и обезвожена. Более того она почти не чувствовала своего тела. Обморок вот-вот грозился настичь её, а девушка приняла бы его с распростёртыми объятьями. Неожиданно произошло то, что заставило Гермиону подумать, что она сошла с ума. Девушка услышала его голос. Он звучал будто издалека и был больше похож на бред её больного воображения. — Антонин, пожалуйста, объясни мне, что ты делаешь? Гермиона задалась вопросом, что с ней не так. Что Люциус сделал с ней, что она чувствовала будто он её защитник? Было ужасно странно, что она вообразила его голос, находясь почти на самом краю смерти. Потом Грейнджер почувствовала под собой землю, потому что Долохов вдруг отпустил её. Колени обожгла острая боль от неожиданного соприкосновения с твёрдой поверхностью, но у неё не было времени, чтобы понять, почему её отпустили, она лишь закрыла глаза и позволила темноте заключить её измученную душу в свои холодные объятия.