Во тьме

— Антонин, что здесь происходит? — Чёрт, Люциус, я всего лишь немного развлёкся… — Я достаточно хорошо помню, о чём тебя просил, и совершенно уверен, что моя просьба не подразумевала, чтобы ты её трогал. Ты наплевал на моё великодушие, стремясь навредить моей собственности. — Но я не причинил ей никакого реального вреда! Ничего такого, чего не сможет исцелить магия. — Ты сознательно проигнорировал мои указания. Антонин, ты действительно решил бросить мне вызов? С трудом осознавая происходящее, Гермиона могла поклясться, что её сердце остановилось. В один момент, весь мир словно замер. Боль затмевала всё её сознание, пока тело мелко сотрясалось. Единственная часть мозга, которая всё ещё работала, истерично спрашивала: «Это действительно он? Это действительно его голос?» Но это невозможно. Это всего лишь очередная галлюцинация её воспалённого сознания. Долохов, похоже, действительно довёл её до края, иначе то, что происходит сейчас в её голове, не объяснить. Девушка задержала дыхание, отчаянно желая расслышать о чём они говорили. Она узнала голос Долохова. Его было сложно не узнать, ведь в последние дни он был единственным, что ей довелось слышать. Но второй голос явно не принадлежал Долохову, он был слишком ровным, слишком знакомым. Знакомым и успокаивающим, но каким-то чужим. В конце-концов, это могла быть просто галлюцинация. Возможно, это был любой из людей Долохова, которого тот привёл, чтобы разнообразить пытку над ней. Она была абсолютно уверена, что её разум играл с ней, заставляя думать, что ОН вернулся. Гермиона чувствовала, что пребывала на границе между реальностью и бессознательным состоянием. Девушка была настолько уставшей, что хотела лишь погрузиться во тьму полностью, но в то же время ей хотелось понять, действительно ли происходящее лишь игра её воображения. — Мне кажется, ты не хочешь признавать мою власть. Ты не подчинился моему прямому приказу, и я расцениваю это как личное оскорбление, Антонин. А я не потерплю оскорблений. Гермиона сконцентрировалась на голосах. Первый, так или иначе, боялся, а второй злился, показывая контроль над первым. Скоро их слова стали совсем неразборчивыми. Девушка всё ещё слышала голоса, но уже ничего не понимала. Именно сейчас Гермиона поняла, что на ней совсем нет одежды: Долохов забрал ее в первый же день. Она попыталась руками прикрыть своё тело, но малейшее движение вызвало лишь стон боли. Вдруг наступила гробовая тишина, и на мгновение Гермиона подумала, что всё было сном, и она всё ещё лежит в клетке одна, ожидая Долохова, который придёт испробовать на ней новую порцию пыток. Но потом она снова уловила тот угрожающий голос: — Я разберусь с тобой позже. Не думай, что твоё неповиновение останется безнаказанным. Её сердце заколотилось, поскольку она услышала приближающиеся шаги. Когда кто-то стал на колени рядом с ней, догадка поразила её. Запах. Это был его запах. Необъяснимо, но это был точно запах Люциуса. — Грязнокровка? И голос. Теперь, когда он находился так близко, у неё не осталось сомнений. Её множество раз называли грязнокровкой, но только один человек произносил это слово таким тоном. В ответ из её охрипшего горла лишь неразборчивый всхлип. Именно тогда она сделала то, что надеялась никогда не делать ни перед кем-либо, особенно перед ним. Девушка разразилась мучительными рыданиями, всё её тело сотрясалось от их силы. Она рыдала от боли, при воспоминаниях о всех ужасах, которые произошли с ней с тех пор, как он уехал, и о том, какое облегчение охватило её, когда она снова услышала его голос. Это то самое чувство облегчения вызывало у Гермионы и отвращение. Но она не могла отрицать, что была благодарна ему за защиту, за его абсолютное господство над Долоховым. Стыд от этой благодарности переполнял её и заставлял сильнее рыдать. Как она могла быть благодарна человеку, который ответственен за победу Волан-де-Морта? Как она могла быть благодарна, после всего, что он сделал с ней, её друзьями, с их будущим? Сильные руки подхватили её под колени и обвились вокруг талии. Когда Люциус ловко поднял её, девушка почувствовала запах огневиски и мяты. Гермиона осознавала, что полностью обнажена, но это её нисколько не беспокоило. Девушку волновало лишь то, что её забирают от Долохова. Последнее, что она помнила перед тем, как погрузилась в сон, было чувство аппарации. Когда Гермиона, наконец, очнулась, то сразу поняла, что больше не находится в клетке. Не почувствовав под собой твёрдой холодной поверхности, девушка задалась вопросом: где же она находится? Тут, определённо, было теплее и пахло совершенно иначе, чем в камере. Чисто. Слегка пошевелив рукой, девушка обнаружила, что накрыта одеялом, которое было как никогда кстати, учитывая тот факт, что Гермиона была обнажена. Ей потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить всё, что произошло, и тут же её глаза удивлённо распахнулись. Это произошло рефлекторно, несмотря на то, что девушка ничего не видела. Осознав, что лежит на чем-то мягком, Гермиона поняла, что находится в кровати. Но чья это кровать? Судорожно вздохнув, она схватила одеяло и тут же натянула его на себя. Когда она поняла, что, возможно, ей всё это приснилось, её мгновенно накрыло волной сильнейшего потрясения. Может быть, она сходит с ума, и ей всё это мерещится? Она с трудом заставила себя снова дышать. Ощутив, что кровать слегка прогнулась, девушка зажмурилась, желая, чтобы всё это исчезло. Сейчас она хотела бы находиться в собственной кровати, в безопасности. Дома или в Хогвартсе. — Тебе больно? С облегчением Гермиона узнала голос Люциуса. Она почувствовала знакомую дрожь тела, комок в горле, и девушку охватила паника, которая, казалось, душила её каждый раз, когда он был рядом. Люциус спросил, не пострадала ли она. Странно, как ему удалось задать такой вопрос настолько безразличным и холодным тоном? Если его это не волнует, зачем он спрашивает? — Люциус… - запнулась она, чувствуя, как слёзы облегчения подступают к глазам. Малфой с досадой вздохнул, и Гермиона поняла, что это, вероятно, из-за того, что она произнесла его имя. Люциус не любил, когда она называла его по имени. Может быть, потому что он думал, что Гермиона не достойна произносить его имя или потому, что это делало их общение слишком… интимным. Он никогда не называл ее Гермионой Грейнджер, для него она всегда была «девчонка» или «грязнокровка». — Отвечай на мой вопрос! — прорычал мужчина. Больно ли ей? О чём он спрашивает? Он не видит очевидных вещей? Гермиона не понимала, почему Люциус спрашивает её об этом. Девушка не могла видеть себя, но была уверена, что представляет жалкое зрелище. Грязная, вся в синяках, измученная. — Что Долохов с тобой сделал? — спросил Люциус с нетерпением. Девушка не хотела его злить, но она не понимала, что же он ожидал услышать. Кроме того, именно он передал её Долохову, нисколько не волнуясь о том, что с ней произойдет. Почему он спрашивал, прекрасно зная, что с ней случилось? Может, ему доставляло особое садистское удовольствие слушать рассказ о всех пережитых ею ужасах? — Это не ваше дело, — прошептала Гермиона. — Так уж вышло, что ты - моя собственность. Твой ум, душа и тело, — твёрдо сказал Малфой. — Именно поэтому это моё дело. Гермиона могла бы поспорить с ним, но в глубине души знала, что он прав. Она принадлежала ему. Изначально только лишь тело принадлежало ему, но с тех пор всё изменилось. Она мечтала о Люциусе, пока страдала от Круцио или получала оплеухи от Долохова. Не о Гарри, Роне или о ком-либо ещё. Девушка хотела, чтобы Люциус пришёл и спас её. Её разум и душа принадлежали ему с тех самых пор, когда она впервые подумала о нем, как о защитнике. Он резко вздохнул и так же тихо повторил свой вопрос: — Что он делал с тобой? — спросил он, контролируя свой голос, — Скажи мне, или я буду вынужден увидеть это сам. Не лучший вариант для тебя, поверь мне. Гермиона не понимала, что именно он имел ввиду, но, слыша угрозу в его голосе, решила не злить его лишний раз: — Он сделал то, что вы ему приказали, — прошептала она, надеясь, что её голос звучит достаточно твёрдо. Люциус криво усмехнулся в ответ: — А ты знаешь, что именно я приказал ему? — Он бил, пинал, оскорблял меня, — произнеся эти слова, Гермиона содрогнулась. Она вспомнила тот день, когда Долохов прижал её к стене, как его руки похотливо блуждали по её телу, задерживаясь на груди. Но Люциус не должен был об этом узнать. Гермиона была не уверена, что сможет вытерпеть это унижение, рассказывая всё Малфою. Девушка прижалась к его груди, стремясь найти защиту от неприятных воспоминаний. — И это все? — снисходительно спросил он, но ощутимо напрягся, как-будто ожидая услышать еще какие-либо подробности. — Д-да — солгала она. — То, что я увидел, когда вошел, не было похоже на избиение, — как-будто сомневаясь, протянул Люциус, с отвращением в голосе. Гермиона поджала губы, не имея ни малейшего желания рассказывать ему о подробностях своего общения с Долоховым. И хотя Люциус многого не видел, он не был глуп. Он мог бы понять это сам из того, что успел увидеть. Почему же тогда он спрашивает её об этом? — Он ничего не сделал… — сказала тихо Гермиона, а после добавила, — Но сделал, если бы вы не… Несмотря на то, что девушка не закончила фразу, Люциус прекрасно понял, что она имела ввиду. Воцарилась тишина, на протяжении которой, Гермиона могла слышать собственное дыхание. Внезапно, что-то коснулось её колен. Девушка слегка вздрогнула, беспокоясь о том, что он так близко. Гермиона вытянула руки из-под одеяла и они наткнулись на какой-то предмет, оказавшийся на её коленях. Она поняла, что это поднос. — Что это? — Тут два бутерброда. Стакан воды на ночном столике. — произнес он холодно. — Ешь. Гермионе хотелось задать ему очень много вопросов. Она хотела узнать, где он был и что произошло с сопротивлением. Он выполнил своё задание? Что-то подсказывало Гермионе, что все, кто остался, были уже мертвы, но это почему-то не особенно удивило её. Она знала и то, что только день назад Люциус убил множество людей, хороших людей, а сейчас предлагает ей пищу. Гриффиндорка внутри неё молила бросить поднос в него и сказать что-нибудь колкое, но она не сделала ничего из этого. Вместо этого девушка взяла с подноса бутерброд и без колебания откусила большой кусок. Гермиона закрыла глаза, чтобы почувствовать весь вкус пищи. Это было восхитительно. Первая еда за столько дней. Но она не могла полностью ей насладиться. Не с Люциусом, сидящим так близко к ней и наблюдающим. Гермиона ненавидела, когда он так делал. Она чувствовала себя чрезвычайно уязвимой, будучи неспособной видеть его, в особенности выражение его лица, в то время, когда он прекрасно мог видеть каждую эмоцию на её лице. Ей всегда плохо удавалось скрывать чувства. Когда она взялась за второй бутерброд, Люциус, наконец, решил заговорить. — Я знал, что Антонин не станет смущаться, применяя свои извращённые наклонности на тебе, — сказал он спокойным голосом, без тени гнева. Гермиона сжала зубы, чтобы помешать себе накричать на него. Он знал, что произойдёт с ней и, тем не менее, отдал её Долохову! — Но я не думал, что он будет столь храбрым (или же глупым), игнорируя мой приказ, — казалось, он говорит сам с собой. Гермиона всё ещё молчала. Когда она разделалась с едой, то почувствовала себя немного лучше. Вдруг до неё дошёл смысл сказанной Люциусом фразы. Антонин проигнорировал его приказ? Это означало, что Малфой приказал ему не трогать её. Тот факт взволновал её больше, чем должен был. — Почему вы приказали… — Начала Гермиона, но тут же захлопнула рот, понимая, что Люциусу, скорее всего, не понравилось бы, что она задаёт вопросы касательно его намерений и побуждений к тем или иным поступкам. Но он понял, что девушка хотела сказать, и ответил бесчувственно: — Мне не нравится, когда кто-то трогает моё имущество без разрешения. И это имущество — ты. Простая вещь. Прежде он много раз говорил ей это, поэтому сейчас его слова не возымели должного эффекта. На мгновение он замолчал, прежде чем глубоко вздохнуть и продолжить: — Интересно, что в тебе заставило его поступить так безответственно? — спросил он спокойно, но Гермиона заметила угрозу в его словах. Рука Люциуса сжалась на её плече, толкая девушку, пока та не оказалась лежащей на спине. Гермиона приготовилась к очередному избиению. Она отчётливо осознавая, что должна бороться, но не находила в себе сил к этому. Девушка всё ещё была очень ослаблена. — Что в тебе такого особенного? — пробормотал он. Гермиона не знала, чего от него ожидать, но, по крайней мере, он не был жесток сейчас. После всего, что произошло с Долоховым, девушка чувствовала, что выдержит любую пытку. Она отчаянно прислушивалась к дыханию Люциуса. Он казался спокойным и даже глубоко задумавшимся. Но это не помешало её коже покрыться мурашками из-за страха, который бежал по её венам. Малфой прикоснулся ладонью к её щеке, заставив Гермиону напрячься вначале, но после успокоиться. На мгновение ей показалось, что это заклинание, но это было не волшебство, подавившее в ней страх, а его нежность. Почему он стал нежен? Он снова играл с её разумом? Прежде чем она поняла это, слёзы медленно скатились по щекам. Гермиона закрыла глаза, и перестала дышать, игнорируя влагу, которая струилась по лицу, останавливаясь на губах. Внезапно она почувствовала, как Люциус резко одёрнул руку от её лица с сердитым вздохом. Даже без зрения Гермиона знала причину его реакции. Вероятно, слезы скатились на его пальцы, а он не мог себе позволить быть испачканным её грязными слезами. — Назови меня слепым, но я не вижу ничего в твоём лице, — сказал он саркастично, затем добавил с ложной невинностью, — Что интересного разглядел Антонин в тебе? Возможно, всего лишь тело? Гермиона напряглась, схватившись за одеяло. Но одеяло медленно сползло с неё, обнажая грудь. Гермиона тут же прикрылась руками, но так или иначе, она знала, что это бессмысленно. Если бы Люциус хотел от неё чего-либо, он бы получил это, независимо от её действий. Он холодно хмыкнул перед тем, как заговорить: — Не думай, что сможешь помешать мне сделать то, что я захочу, девочка. Девушка знала, что должна кричать от страха, который наполнил её, после его слов, но из горла вырвался лишь сдавленный всхлип. — Я уберу твои руки и ты не станешь сопротивляться, ясно? — потребовал он. Гермиона лишь слабо кивнула. Его уверенный голос имел слишком большую власть над ней. И она решила на сей раз с ним не бороться, потому что поняла, что сделает этим лишь хуже. Если бы она не боролась, а просто позволила ему делать с ней всё, что он хотел, то, возможно, Малфой бы не причинил ей столько боли. С этими мыслями она зажмурилась, ожидая действий Люциуса. — Нет, грязнокровка. Открой глаза. Гермиона сжала зубы и повиновалась. Она ненавидела себя за то, что полностью находилась под его контролем, подчинялась ему без сопротивления. Она уже не принадлежала себе. Он издевался: — Я хочу видеть твои глаза, когда делаю это. Я хочу видеть твои мысли. Действительно? Он может понять её эмоции по глазам? Медленно он взял её за запястья и убрал руки от груди, прижимая их по обе стороны от её тела. Гермиона дрожала, девушку чудовищно смущало, что она находится в поле его видимости. По крайней мере, он видит только её верхнюю часть тела. Она не могла остановить ужасную дрожь, всё, что она сейчас хотела, это просто прикрыться, но не двигалась. Даже когда Люциус отпустил её запястья, руки девушки остались на месте. Это был первый раз, когда произошло что-то подобное. Люциус несколько раз уже видел её голой, но в этот раз всё было по-другому, ведь он откровенно разглядывал её. Он не пытался это отрицать, Люциус даже признал, что хочет видеть её тело. Внезапно Гермиона поняла, как глупо она себя вела. Она даже не попыталась остановить его. С каких пор она стала такой беспомощной девочкой? Она попыталась пошевелить рукой, но Люциус был быстрее, перехватив её запястье и снова прижав к кровати. — Я так не думаю, — сказал он твёрдо, — Ты будешь лежать так, ясно? Гермиона снова кивнула, оставив попытки бороться. А затем ужасная тишина заполнила комнату. Гермиона попыталась не поднимать грудную клетку при дыхании. Попыталась думать о других вещах, кроме того факта, что она была под пристальным взглядом Люциуса. Но это было бесполезно, потому что она как наяву видела его, ощущала его. Представляла усмешку на аристократичном лице и как его холодный взгляд скользит по её груди. Ей казалось, что она никогда не перед кем не была обнажена, кроме Долохова. Гермиона почувствовала, как лицо заливает предательская краска позора. По крайней мере, он не трогал её. Это довело бы её до сумасшествия. Люциус не был таким, как Долохов. Для него важнее были её мучения, нежели удовольствие. С Долоховым всё было совсем по-другому. Всё, чего он хотел — получить удовольствие, не заботясь о её чувствах. Спустя, кажется, вечность, Гермиона почувствовала, что он закончил осмотр, встав с кровати. Ей оставалось лишь лежать, глубоко дыша и дрожа, но не смея шевелиться. — Можешь прикрыться. Я думаю, что видел довольно многих из таких как ты за всю жизнь, — сказал он безжалостно. Гермиона не стала терять время и поспешила быстро натянуть одеяло на грудь, чувствуя себя намного безопаснее под тонким материалом, защищающим её от глаз Люциуса. — Но я всё ещё не могу понять, как Антонин мог наплевать на твою грязную кровь только из-за жалких женских атрибутов, — сказал он с явным отвращением. Слова вылетели изо рта прежде, чем она успела остановиться: — Если я внушаю вам отвращение, почему вы провели несколько минут, смотря на мои «жалкие женские атрибуты»? — сказала она холодно, чувствуя слёзы, стоящие в глазах. Через секунду его рука сжималась на её шее. Всё сильнее и сильнее. — Ради твоего же блага, я притворюсь, что не слышал этого, — сказал он тихим опасным голосом, — Или мне тебе напомнить, что это не я прижимал тебя к стене, хватая за бедра, и не мой язык был у тебя во рту! Гермиона съёжилась от воспоминаний об этом, но промолчала. Люциус выпустил её горло из стальной хватки и стал удаляться. Гермиона слышала, как он открыл дверь, а затем остановился: — У меня есть работа. Приведи себя в порядок, пока меня не будет. Можешь использовать ванну. Найдёшь ночную рубашку на стуле рядом с кроватью. С этими словами он покинул комнату, оставляя Гермиону в покое. Несколько долгих минут после его ухода Гермиона бессмысленно смотрела перед собой, прокручивая произошедшее в голове. Всё казалось ей нереальным. Она не могла поверить, что всё действительно происходило, поскольку это было слишком мерзко и грязно. Она где-то читала, что человек склонен загонять ужасные вещи, произошедшие с ним, глубоко в подсознание. В этот момент ей ужасно хотелось иметь такую способность. Тоненький голос в голове твердил, что она сама виновата в том, что с ней произошло. Она хотела, чтобы Люциус забрал её у Долохова. И она получила, что хотела. С горечью она признала, что тысячу раз бы пережила то, что было с Люциусом, чем вновь вернуться к Долохову. Вспомнив про прикосновения Долохова, его губы на своих, и, наблюдающего за этим Люциуса, она внезапно почувствовала себя грязной. Медленно девушка поднялась с кровати и плотно обернувшись одеялом, направилась в ванную, прихватив по дороге со стула ночную рубашку. Ей было трудно перемещаться вслепую, но, по крайней мере, она не спотыкалась и не ударялась об стены. Потребовалось несколько минут, чтобы понять, как наполнить ванну, а затем она погрузилась в горячую воду, позволяя чувству спокойствия взять над собой верх. Но она всё ещё помнила, что произошло в прошлое её принятие ванны: из-за того, что она была там слишком долго, Люциус пришёл за ней. Больше Гермиона не хотела повторять своих ошибок. Она потёрла кожу, чтобы избавиться от всей грязи и крови. Когда всё было сделано, девушка ещё несколько минут искала полотенце. Она вытерлась, а затем начала надевать рубашку, которую Люциус оставил ей. К счастью, он также оставил и её штанишки, но никакого бюстгальтера или топика. Она понимала. Что глупо носить бюстгальтер под сорочкой, но с ним она бы чувствовала себя защищённее. Одевшись, она сделала шаг, чтобы выйти из ванной, но споткнулась о холодный порог. Гермиона с шумом упала, больно ударившись головой. Боль пронзила её тело, и девушка испугалась, что проломила череп. Рукой она нащупала рану и успокоилась, поскольку поняла, что это всего лишь глубокая царапина. Несмотря на это, она почувствовала кровь на пальцах, ощупывая повреждение. Грейнджер даже не стала подниматься, а лишь выползла из ванной. Когда она добралась до спальни, то прислонилась к стене, обняв себя за ноги. Гермиона закрыла глаза, позволяя себе ни о чём не думать. Гриффиндорка не представляла, сколько прошло времени, когда дверь вновь открылась. Она вскинула голову ожидая, когда Люциус заговорит. Она знала, что это был он, кто же ещё? — Что с твоим лбом, грязнокровка? — с любопытством поинтересовался Люциус. — Я упала, — был единственный ответ. — Не говори мне, что ты не знаешь, как ходить, грязнокровка, — он явно глумился над ней. Гермиона всё ещё была слаба, чтобы ответить колкостью, поэтому осталась молчаливой. — Подойди ко мне, — потребовал он раздражённо. Гермиона поднялась с пола и последовала на его голос. Когда она, наконец, оказалась перед ним, то услышала, как он раздражённо выдохнул: — Я последний раз залечиваю рану, которую ты сделала себе сама. Я не собираюсь тратить время на вещи, которые ты сотворила благодаря своей глупости. Спустя мгновение Гермиона почувствовала тепло на своей ране, вызванное его палочкой. Рана закрылась, прежде чем исчезнуть полностью. — Спасибо, — прежде, чем это слово вырвалось, Гермиона замерла в шоке. Да что с ней не так? Почему она его поблагодарила? Она в страхе ждала ответ Люциуса и вздрогнула, когда он холодно рассмеялся: — Я рад, грязнокровка, — его голос сочился сарказмом, — Я и не знал, что ты рассматриваешь своих врагов как друзей. — Я не… Он перебил её: — Кстати о друзьях… У меня есть некоторые печальные новости. Для тебя.  — О чём вы говорите? — спросила Гермиона, боясь услышать ответ. — Я знаю, что Долохов, вероятно, сказал тебе, куда я отправился, и что мне предстояло сделать. Я прав? Гермиона кивнула, не совсем понимая, к чему он клонит. — Сопротивление было полностью уничтожено, — сказал Люциус гордо, — Ни один не выжил. Девушка совсем не была удивлена его словам. Она поняла это ещё там, в камере Долохова. Но почему он рассказал это ей? Ему нравилось видеть её сломленной и лишённой надежды? — Я знаю, — ответила она, надеясь не выдать предательскую дрожь в голосе. — Должен сказать, что ожидал немного больше эмоций от тебя. Видимо, тебя не волнует их судьба. — Меня … — снова Люциус не дал ей договорить: — Из всех предателей крови было и несколько Уизли. Ком подкатил к горлу, её боль была почти осязаемой: — К-кто? — Думаешь, я знаю каждого по имени? Главное, что они больше не будут срамить звание волшебника своими выходками, — он явно глумился, это слышалось в его тоне. — Ублюдок, — прошептала Гермиона. Она задохнулась от неожиданности, когда Люциус дал ей пощёчину. — Не думай, что тебе сойдет с рук дальнейшая непочтительность, грязнокровка, — Его слова сквозили гневом, когда он продолжил, — Они пытались отомстить за того жалкого мальчишку. Рон, милый и простодушный Рон… — Ты должна была видеть их лица, когда я описывал, что сделал с ним и как он умолял о пощаде. Как и они молили через несколько минут, — говорил Люциус, наслаждаясь тихими всхлипами Гермионы. — Прекратите, — шептала она, прекрасно зная, что он не остановится. — Ты любила этого мальчишку, не правда ли? Плохо, что он никогда не узнал бы тебя так хорошо, как знаю я. — Вы не знаете меня! — Гермиона повысила голос, поскольку гнев закипал в ней. — Нет? Скажи мне, он когда-нибудь видел, как ты кричишь, моля о пощаде? Он слышал, как ты называешь себя грязнокровкой? Он видел тебя нагой, как я сегодня? — Гермиона почти увидела злую усмешку на его губах, после последнего вопроса. Она не ответила ему, плотно сжимая губы. Малфой был прав. Всё, что он сказал, было правдой. Ей было невыносимо от того, что она не могла оспорить его слова. Это было самым опасным в Люциусе. Он был самым превосходнейшим манипулятором, которого она когда-либо встречала. У него была способность повернуть правду против вас так, что вы просто не могли оказать сопротивление. — О, Мерлин, какой же Уизли был жалкий. Он умер, скорее всего, не сделав ничего большего, чем «подержаться за руку девчонки». Какая жалость. — Прекратите насмехаться над ним! Вы не имеете права! — почти кричала Гермиона. — Я делаю что хочу и когда хочу, — его голос сменился на опасное рычание. Гермиона почувствовала себя жалкой от мысли, что Малфой знал её больше, чем друзья. Он видел её худшую сторону, видел моменты её слабости, и Гермиона ничего не могла скрыть от него. Она походила на открытую книгу, выставленную для его обозрения. Девушка не могла сделать ничего, чтобы защитить себя от него, он будто предвидел каждый следующий её шаг. Люциус был хищником, а она его добычей.