Во тьме

Его не было слишком долго. Гермиона, запертая в комнате, сходила с ума от ожидания, от страха перед неизвестностью. Сначала она гордилась собой, ведь ей удалось уколоть его побольнее, одержать маленькую победу, используя его слабое место, но с каждой минутой волновалась всё больше. Было в этом что-то неправильное. Она никак не могла понять, сколько времени прошло с его ухода, но была уверена, что минуло уже несколько часов. Он никогда до этого не оставлял её одну так надолго. Интуитивно гриффиндорка полагала, что просидела одна практически целый день. Девушка не могла с уверенностью сказать, ночь сейчас или вечер. Просто что-то особенное внутри неё подсказывало - день закончился, но она не могла объяснить что это за чувство. Если бы только интуиция могла подсказать ей, где Люциус, чем он занимается и что происходит в его голове. Быть может, он придумывает очередное наказание для неё. Гермиону передёрнуло от этой мысли. Почему ей должно быть интересно, где он? Он мог лежать где-нибудь мёртвый и ей совершенно на это наплевать. Девушка пыталась всеми силами себя в этом убедить, но ей никак не удавалось это. Она не хотела, чтобы он умер. В конце концов, после всего, что он ей сделал, Гермионе бы хотелось видеть его страдания, но далеко не быструю смерть. В раздумьях она сосредоточенно прикусила губу. Ей нужно знать, почему его так долго нет. Казалось, её мысли были услышаны, когда в ту же секунду послышался скрип открываемой двери. Грейнджер подтянула ноги к телу и с готовностью подняла голову. Она была готова к неминуемому наказанию за своё неповиновение. Ведь он никогда бы не оставил её безнаказанной за любую провинность. Он не такой человек. Ноги с трудом подчинялись Гермионе, девушка просидела слишком долго в одной позе, ожидая прихода своего мучителя. Кроме её дыхания в комнате не было слышно ни звука, и, когда тишина превратилась в невыносимую пытку, мужчина заговорил: — Ты не должна была упоминать его, — тон голоса аристократа звучал обманчиво мягко, но это прекратилось, прежде чем Гермиона смогла это проанализировать. — Я предупреждал тебя, а ты намеренно проигнорировала мои слова, — его голос перешёл на опасно низкое рычание. Гермиона ощутила что-то странное при этом. Что-то было не так. — Я, — она сделала паузу, чтобы подобрать слова, и гордо вскинула голову: — Я могу говорить, что захочу. Вы мне не хозяин. — Вот тут ты не права, грязнокровка. Я много раз говорил тебе это прежде, но, кажется, это не возымело должного эффекта, — растягивая слова напомнил Малфой, — Наверное, мне нужно наказать тебя. — Что вы имеете в виду? — спросила Гермиона, безуспешно борясь с истеричными нотками в голосе. — Круцио! Боль. Она совсем забыла, какую боль может причинить это проклятье. Ноги перестали её держать и девушка упала на пол. Кости, кожа, всё, казалось горело огнём и электричество пронзало каждую частичку её тела. Она кричала, надеясь, что крики как-то смогут облегчить её агонию. Тело извивалось на холодном полу, но внезапно пытка прекратилась. Однако боль не торопилась уходить. Она всё ещё жгла её изнутри. Гермиона восстановила дыхание и с трудом сдержала слёзы. Малфой должен был быть сыт её слезами по горло. Она хотела быть сильной, более сильной духом, чтобы не кричать, ломаясь, каждый раз, когда Люциус мучил её. Сейчас же она была совершенно разочарована в себе. — Мне никогда не надоест смотреть, как ты лежишь передо мной на полу, — глумился он, затем шагнул к ней и грубо потащил к стене. Гермиона отчаянно боролась, стремясь вырваться из его захвата, не заботясь о том, что за этим последует. В этот момент ей было всё равно. Он усилил напор, пока она не оказалась прижатой к стене. Его тело оказалось в опасной близости от её, а одна рука крепко прижимала оба её запястья к холодной стене над головой. Гермиона всхлипнула от боли, причиняемой его рукой. Они всё еще ныли от его прошлой хватки. Девушка чувствовала, что они горели и подозревала, что одно из них, возможно, вывихнуто, если не сломано. Но это не остановило её, когда она попыталась пнуть его. Но Люциус оказался быстрее, прижав бедром её ноги, лишая возможности двигаться. Его холодный смех заполнил комнату: — Когда до тебя уже дойдёт, грязнокровка? Ты не можешь сделать мне столь же больно, как я могу сделать тебе. Чтобы подчеркнуть свои слова, он сильнее сжал её правое запястье, как будто зная, что это доставит ей больше страдания, и Гермиона почувствовала тошноту от боли, что волнами накатывала на неё. И в этот момент она поняла, что было не так. Из-за того, что Малфой прижался к ней вплотную, она ясно почувствовала тошнотворный запах огневиски, исходящий от него. Запах был очень сильным и резким. От мужчины часто пахло огневиски, но на сей раз запах был много сильнее. Внутри начал зарождаться страх и девушка инстинктивно перестала бороться, неподвижно ожидая, когда он отступит от неё, как делал всегда, когда в очередной раз ломал её. — Неужели уже сдаёшься? Но на сей раз он не спешил отпускать её, и Гермиона чувствовала в этом что-то не правильное. Люциус вёл себя очень странно и это пугало её. — Твоя кожа, — прошептал он, — Она напоминает мне кого-то. Такая бледная и мягкая. Его свободная рука заскользила по её плечу, а Гермиона перестала дышать, не смея шевелиться. Между тем, его рука словно змея, переместилась ниже, остановившись на бедре девушки. В этот момент Гермиона не знала, что ей сделать или сказать. Она находилась в глубоком замешательстве от его действий. — Я пытался покрыть её синяками, но это не помогло, — всё так же шептал он, потерявшись в мыслях. Затем он приподнял подол её длинной ночной рубашки, чтобы прикоснуться к нежной коже её бедра, заставив Гермиону в ужасе задрожать. Он никогда прежде так её не касался. Что он делает? — Отпустите меня, — сказала гриффиндорка твёрдо, надеясь показаться смелой. Но она знала, что каждая её эмоция ясно отражалась на лице. Она не была столь же хороша по части сокрытия истинных чувств, как он. — Нет, — был его единственный ответ. — Почему вы делаете это? Он сжал её запястья в гневе: — Потому что ты этого заслуживаешь, — и вдруг почти зашептал, — И потому что я могу сделать с тобой всё, что мне захочется. Ты даже не представляешь, как соблазняюще выглядишь, находясь здесь, в моей комнате. — С-соблазняюще? — она не была уверена, правильно ли услышала его фразу. Люциус бы никогда не соблазнился ею, ведь она грязнокровка... — Я потерял семью, а тебе нравится напоминать мне об этом каждый раз. Разве ты не согласна с тем, что я заслуживаю компенсацию? — его переполненный гневом голос стал низким и угрожающим. Храбрость внезапно взыграла в Гермионе и она,не подумав,ляпнула: — Какой компенсации? Да вы скорее всего ничего не почувствовали, когда они погибли. Вы не способны чувствовать. Он ударил её по лицу тыльной стороной ладони, и Гермиона могла только представить, насколько бледным от гнева было сейчас его лицо. Сила удара была настолько сокрушительной, что отбросила бы девушку на пол, но Малфой крепко держал её за запястья. — Я понял кое-что интересное, грязнокровка. Ты хочешь знать, что именно? — спросил он, уже совершенно спокойно. Гермиона чувствовала, как горела от боли её щека, но молчала, иначе бы просто разрыдалась. Люциус продолжал глумиться: — Кажется болтливость покинула тебя, грязнокровка, но ты ответишь на мой вопрос. Ясно? Гермиона кивнула, а затем закричала от сильной боли, когда он сильнее сжал её больное запястье. — Ты будешь относиться ко мне с уважением, а это означает говорить, когда приказывают, — потребовал он холодно, показывая тоном, что более спорить не намерен. — Да, я поняла! — ответила Гермиона быстро, уже не способная терпеть боль в запястье. В ответ он ослабил хватку, делая боль немного терпимее. — Быстро учишься. Теперь, где я был? О, право. Хочешь услышать, что я понял о тебе? Единственное, что хотелось Гермионе — это пнуть его, но у неё просто не было сил, чтобы это сделать. Недавний круциатус всё ещё давал о себе знать и она использовала всю свою энергию, чтобы остаться в сознании. — Да, хочу, — процедила она сквозь зубы, пытаясь не обращать внимание на его руку, лежащую на её оголённом бедре. Гермиона чувствовала как в воздухе витает некое особое напряжение. Чувственное напряжение. Он действовал почти как Долохов, но было ещё что-то совсем другое в действиях Люциуса. Гермиона с ужасом поняла, что лучше уж пусть Люциус замучает её или даже возьмёт, и если этому быть, то пусть это будет он. Логическое мышление покинуло её, потому-что она не могла себе объяснить, как так получилось, что она рассматривает Люциуса как меньшее из зол. — Хорошая девочка, — мурлыкнул он ей в ухо, прежде чем отпустить запястья и убрать руку с её бедра, — Похоже, что обычные методы пытки не убедили тебя стать послушной. Ты сознательно идёшь в разрез с моими приказами, говоря о вещах, тебя совершенно не касающихся, и мне кажется, я должен с этим что-то сделать. Гермиона попыталась выровнять дыхание, но внезапный страх не дал этого сделать. Было что-то ужасное в словах Люциуса. На этот раз он замыслил, что-то страшное. — Я не хотел этого, но ты не оставляешь мне другого выбора, грязнокровка, — сказал он спокойно, с нотками раздражения и... голода? Гермиона попыталась убежать, но прежде чем она успела сделать хоть шаг, Малфой схватил её за талию и крепко сжал запястья. Гермиона, прижатая к его груди, боролась изо всех сил, но это не возымело должного эффекта. Крик сорвался с её губ, когда мужчина бросил девушку на кровать, навалившись сверху. — Надеюсь, это преподаст тебе урок, — прорычал он, а секунду спустя Гермиона уловила шорох его снимаемой рубашки. Левую руку она прижала к его обнажённой груди, пытаясь оттолкнуть, но это было бессмысленно. Он лишь холодно рассмеялся при её жалких попытках борьбы с ним. — Вы говорили… — рыдала Гермиона, — Вы говорили, что я внушаю вам отвращение! — Внушаешь! — рявкнул он раздражённо, — Но я принесу эту жертву. Ты должна быть наказана. Когда она услышала, что Малфой начал расстёгивать свой ремень, вся серьёзность ситуации, наконец, дошла до неё, и девушка закричала от ужаса. Она чувствовала, что просто умрёт от всего этого гнева, страха и унижения. Высокомерность будто покинула его, когда он склонился над ней и прошептал:  — Шшш, котёнок. Необходимость сделать это внушает мне куда большее отвращение, чем-то, что это причинит тебе боль. Прежде чем у Гермионы был шанс что-то сказать, он прижался к её губам своими. Эта атака была произведена совершенно неожиданно, и девушка закрыла глаза, желая абстрагироваться от происходящего. Поцелуй был менее грубым, чем с Долоховым, но это не принесло ей облегчения. Почему он целовал её? Он должен чувствовать к ней отвращение, но почему Люциус так просто шарит сейчас руками по её телу. Вдруг она осознала, что Малфой находится под влиянием огневиски и что ей угрожает серьёзная опасность, если она ничего не предпримет. Между тем, его руки уже стягивали бретельки рубашки с её плеч. Он прекратил её целовать, полностью снимая с девушки ночную рубашку, оставляя её в одних лишь коротких штанишках. Гермиона задрожала, ощутив холодный воздух коснувшийся её обнажённого тела, но не посмела двинуться. Быть может, если она проигнорирует его, он уйдёт? Он снова склонился над ней и девушка попыталась отодвинуться, чувствуя сильнейшее отвращение к его прикосновениям. Но куда же подевалось его отвращение? — Ты ответственна за это, — пробормотал он спокойно, — Ты вынудила меня сделать это. Глаза Гермионы широко распахнулись, она хотела закричать, что он не прав, что он просто больной ублюдок, но лишь полузадушенный всхлип вырвался из её рта, когда она почувствовала его длинные пальцы у себя на груди. Ей вдруг стало плохо. Она с ужасом покраснела, это был первый раз, когда он так прикасался к ней. Люциус и прежде видел её голой, но он утверждал, что ему противно её тело. А теперь он прикасался к ней. Она перестала дышать, чувствуя, как пальцы его руки невесомо скользили вокруг её соска. Эти прикосновения заставили её ещё сильнее задрожать. — Вы ненавидите меня, — горячо зашептала она, — Я внушаю вам отвращение! Почему вы делаете это? — Я сказал тебе, почему, грязнокровка. Ты должна быть наказана, — повторил он бесчувственно. В этот момент Гермиона почувствовала своим бедром что-то твёрдое, что привело её в ещё больший ужас. — Если бы ты только знала, какое незабываемое наслаждение я ощущаю, видя, как ты унижена, — шипел Люциус, сильнее сжимая грудь девушки, — Настолько беспомощная, настолько беззащитная перед моими прикосновениями. Страх душил её и она прикусила язык до крови. Девушка надеялась, что это помешает ему целовать её. Если её тело уже не внушает ему отвращение, то, возможно, её грязная кровь заставит его передумать. Она снова закрыла глаза, сжала зубы и убедила себя, что должна быть сильной. Всё, что Люциус причинял ей, делало её сильнее, и, быть может, после этого случая произойдёт то же самое. Я должна быть сильной. Я должна пережить это. Она продолжала повторять это в голове, но сама не уже с большим трудом верила своим словам. Его рука оставила её грудь и заскользила по животу всё ниже, слегка касаясь резинки её нижнего белья. В этот момент глаза Гермионы снова распахнулись от нахлынувших слёз, но она вдруг увидела что-то ещё, кроме темноты. Изображение было неясным, но она разглядела нависший над ней силуэт человека с длинными светлыми волосами, ниспадающими ему на лицо. Гермиона моргнула несколько раз, но было трудно что-либо увидеть сквозь пелену слёз. Она закрыла глаза, но когда снова их открыла, то столкнулась лишь с темнотой. Всё это произошло за секунду и у Гермионы не было времени как-то это осмыслить и проанализировать, потому что она почувствовала, как его руки берутся за последнее препятствие на её теле. — Остановитесь! — закричала она, поскольку страх обрёл над ней контроль. Она задёргалась под ним, лихорадочно соображая, что заставило бы его прекратить свои действия. Ей пришло в голову, что она может снова упомянуть Драко, но это было рискованно, учитывая состояние, в котором пребывал Люциус. Гермиона выпалила первую мысль, которая пришла в голову: — Я напоминаю вам о ней! О ком? — воскликнула она. Он немедленно убрал руку, будто обжёгшись, но в следующую секунду схватил её за горло, почти душа. — О чём ты говоришь, грязнокровка? — Вы сказали, что я-я напоминаю вам кого-то. Это ваша… ваша жена? Гермиона понимала, насколько сильно рискует, говоря о таких вещах, но в этот момент она была готова сказать что угодно, лишь бы он остановился. Тишина, заполнившая комнату после её слов, казалось, длилась вечность. Гермиона ждала, что он ударит её или даже убьёт, но он не сделал ничего подобного. Когда он наконец заговорил, его голос был низок и полон отвращения: — Ты совершенно выжила из ума, девчонка. Вдруг она почувствовала, что его вес исчез с её тела, когда он поднялся с кровати. Гермиона не стала впустую тратить время и быстро прикрыла себя одеялом. Несколько секунд он молчал, а затем прошипел издевательским тоном:  — Ты думаешь, что всё знаешь. Если бы ты только знала, насколько в действительности глупа. Его слова ударили подобно ножу и она почувствовала сильнейшее желание накричать на него. Она всегда так себя чувствовала, когда кто-то оскорблял её умственные способности. — Скажи мне, как могла поганая грязнокровка подумать, что такой бесполезный мусор, как она, напоминает мне мою жену? Пожалуйста, просвети меня, — потребовал он холодно. — Вы говорили… моя кожа… Он перебил её: — Я сказал, что она напомнила мне кого-то. Может, я имел в виду труп, который вчера бросил у Хогвартса. Гриффиндорка съёжилась от его слов, скривившись в отвращении. Она почти забыла, что Люциус за человек. Пожиратель смерти, совершавший отвратительные преступления: зверские пытки и немыслимые, по своей жестокости, убийства. Воспоминание было весьма кстати, теперь ей стало легче его ненавидеть, а образ защитника почти стёрся из её памяти. — Может, мне отдать тебя другому пожирателю для наказания, а потом снова вернуть, — угрожал он зло, — Чтобы ты больше даже не думала, что можешь напоминать мне о моей супруге. Антонин был бы рад снова тебя увидеть. Гермиона задрожала от этих слов, но промолчала. Она не собиралась умолять его. Когда он медленно сделал шаг к ней, паника снова затопила её разум и тело. Она не хотела быть так близко к нему. Всё, что она хотела, так это смыть с себя его запах. Собрав последнюю храбрость, Гермиона села и плотнее укуталась в одеяло. — Вы лжёте, — спокойно произнесла девушка, она кое-что наконец поняла. Всё сложилось в её голове. Слова Люциуса, его действия…. Всё, внезапно, обрело смысл. Но в глубине души она всё же надеялась, что окажется не права. — В чём я лгу, грязнокровка? — Когда вы сказали, что я внушаю вам отвращение. Это всё была ложь, — её голос вдруг стал сильнее, — Вы стыдитесь того факта, что… — Договаривай, — потребовал он опасным тоном. Гермиона с трудом вздохнула, затем продолжила: — Что хотите меня. Вы знали, что это неправильно, пытались это скрыть. — Ты отвратительна… Она перебила его, внезапно почувствовав небывалую уверенность, и заговорила окрепшим голосом: — Зачем же ещё вы бы дали мне эту длинную рубашку? Если для вас я грязь, то я должна была быть одетой в грязные тряпки. И в тот день, когда вы снимали с меня одежду… Я никак не могла понять, почему вы прикасались ко мне… Его слова были насквозь пропитаны гневом: — Закрой рот или… Гермиона продолжала говорить, будто не услышав его предупреждение: — И когда вы хотели убедиться, что я смогу нормально помыться сама… Это всё были оправдания! Вы скрываете свои истинные мысли под маской ненависти и отвращения. — Ты сошла с ума, грязнокровка, — сказал он настолько убедительно, что на мгновение Гермиона подумала, будто не права. Но даже если так, она всё равно продолжала говорить, потому-что, по-крайней мере, тогда он не пытался её изнасиловать. Она остановила его не силой, а своим умом. Медленно она изучала слабые места Люциуса, чтобы использовать их против него. — Вы хотите меня, — повторила она, — Именно поэтому вы дали мне зелье, чтобы остановить мой… цикл. Той ночью вы планировали. Вы не хотели ребёнка… — она не могла закончить предложение, но знала, что он всё понял. Мужчина в ответ лишь посмеялся над ней: — Ты слишком невинна и наивна, что хорошо для тебя. Поверь, если бы я действительно планировал взять тебя той ночью, то твоя маленькая проблема не остановила бы меня. На лице Гермионы проступило отвращение от его слов: — Вы больны. Она говорила это много раз, но слова уже не имели никакого эффекта. Как случилось и с ней. Он называл её грязнокровкой уже очень многократно, но она даже не замечала этого. Это прозвище уже почти стало её вторым именем. Имя «Гермиона» теперь казалось вовсе не родным. — Таким образом, ты пришла к выводу, что привлекаешь меня? Что напоминаешь мне о моей супруге? — спросил он спокойно, но было ясно, что он просто дразнит её. Когда он это сказал, Гермиона поняла, насколько глупо это звучало, но в её голове всё казалось очень правдоподобным. Она кивнула, подтверждая свою теорию: — Да. Он наигранно вздохнул: — Мне не остаётся выбора, кроме как доказать, насколько ты неправа. — Вам не нужно доказывать мне. Я поняла, Люциус, — Гермиона почувствовала себя удовлетворённой от власти, которую она имела над ним. Хотя они всё ещё находились на том же самом уровне, она уже чувствовала себя не настолько беспомощной. Резко он схватил её за руку и потянул с кровати. Гермиона вскрикнула в панике, полагая, что он решил продолжить её наказание. Но вдруг он взмахнул палочкой и она снова оказалась одетой. — Мне нравится убеждать тебя в том, что ты неправа, — сказал он ровно, а затем потянул прочь из комнаты. Гермиона не знала, стоило ли ей бороться. Но она была уверена, что куда бы он её не вёл, это было лучше, чем находиться с ним в комнате. И теперь она старалась не отставать от него, когда он шёл по коридору. Через секунду девушка чуть не сломала лодыжку, когда они резко ступили на лестницу. Но Гермиона знала, что пока маг держит её за руку, ей удастся избежать увечий. Ей может причинять боль только он. После лестницы снова был длинный коридор, и, когда они остановились, Гермиона почувствовала, насколько тут было холодно. Намного холоднее, чем в спальне Люциуса. Двери медленно отворились с ужасным скрипом, а потом Гермиону грубо впихнули в образовавшийся проход. Люциус слишком резко толкнул её, и, споткнувшись о неровный пол она упала, ударившись ладонями и коленями о твёрдый камень. Девушка сразу же поняла, где находится. Темница. — Почему вы привели меня сюда? — спросила она, подтягивая к себе ноги. — Я объясню тебе. Ты останешься здесь, пока не выбросишь ту сумасшедшую мысль из головы, — он растягивал слова скучающим голосом, будто ему было наплевать. — Нет… — Гермиона чувствовала, как снова накатывает паника, поскольку вернулись те ужасные воспоминания. Запахи, звуки и чувство, что она в клетке напомнили ей о Долохове. Она представила, будто снова оказалась в его темнице, ожидая, когда он придёт и снова причинит боль. — Разве вы не объяснили мне? — спросила она срывающимся голосом. — Ты берёшь назад свои предыдущие слова? — Нет, — сказала она твёрдо. Люциус ухмыльнулся: — Ну, значит ты меня не поняла. Наслаждайся пребыванием здесь, грязнокровка, и не жди, что я скоро вернусь. С этими словами он развернулся, но голос Гермионы остановил его: — Вы не сможете держать меня тут до конца моей жизни, — прошептала она. Интерес послышался в его голосе: — И куда бы ты пошла? Если ты забыла, мы выиграли войну. Она услышала, как он подошёл к ней и почувствовала тепло его тела. Это обеспокоило её. Такие монстры, как он, должны быть холодны, так как внутри них лишь лёд. Гермиона замерла, когда он подошёл совсем близко, не желая доставлять ему удовольствие, показывая, что напугана его близостью. — Ты хоть представляешь? — спросил он, — Что было бы, если б я освободил тебя? Куда бы пошла, выйдя из поместья Малфоев? — В сопротивление, конечно, — она сделала паузу, пытаясь вернуть самообладание, — Ведь некоторые из них всё ещё... — Живы? — закончил он за неё, — Право, ты же сама в это не веришь. Его рука коснулась её шеи, а пальцы слегка заскользили по коже, когда он произнёс: — Я убил их, одного за другим, этими руками. Гермиона немедленно отшатнулась от него: — Не трогайте меня. Она, тяжело дыша, прислонилась к стене, сердце готово было разорвать грудную клетку. Ничего, из того, что он говорил, не приносило до этого ей столько отвращения к нему. После нескольких минут молчания он, наконец, подал голос: — Только скажи, — прошептал он. Наступила долгая пауза, во время которой Гермиона слышала лишь стук собственного сердца. Люциус раздражённо вздохнул, увидев уверенность на её лице. — Мне никак не понять, почему ты не идёшь лёгким путём. Все грязнокровки такие? — спросил он, раздражённый её поведением. — Вам никогда не понять, — ответила она, затаив дыхание. Его голосу вновь вернулись аристократические нотки, когда он произнёс: — Конечно, мне никогда не понять. Моя кровь не настолько грязна, как твоя. — Я не говорю о крови! — Гермиона вспыхнула, — Вам никогда не понять, почему я поступаю так. — Почему бы тебе не объяснить? Девушку удивил его вопрос. Для него было нетипично интересоваться её мыслями или мнением. — Вы предали бы свои убеждения и сказали бы что-то, что на самом деле не считаете правдой, только потому что это облегчит ваше существование? — спросила она, уже зная ответ. Так или иначе, а в этом они были похожи. Они оба пострадали бы, в попытке отстоять свои убеждения. Но Гермиона была уверена, что Люциус бы не сломался от боли, как ломалась она каждый раз. Он будто услышал её мысли, холодно рассмеявшись: — Но ты предала свои убеждения, уже давно. Мне стоит напомнить тебе о твоей тупости, — он сделал паузу на мгновение, — Или разве ты не помнишь, как сломалась и назвала себя грязнокровкой? Или как ты просила меня остановиться и предпочла меня другим пожирателям. Ты помнишь это? Как ты просила меня забрать тебя. — Не нужно мне напоминать, — прошипела она сквозь зубы, испытывая стыд от воспоминаний о своей слабости. — Ну и чем же эта ситуация отличается от прошлых? Всё, что тебе нужно сделать, это извиниться и забрать свои поганые слова назад, — он говорил так, будто это сделать легко и просто, но Гермиона знала, что это другое. — Нет, — был единственный её ответ. Люциус испустил ложно разочарованный вздох: — Жаль. Гермиона услышала, что он шагнул к дверям, и схватилась за горло, ощущая чудовищную панику. — Твои жалкие друзья сказали бы, что ты потеряла желание жить, — его прохладный голос раздавался со стороны двери, — Хорошо, что они уже ничего не скажут, потому что давно мертвы. С этими словами он покинул темницу и дверь позади него захлопнулась с громким глухим стуком. Когда девушка удостоверилась, что осталась одна, то, наконец, смогла выпустить громкий крик боли и гнева. В ней было так много эмоций, что она чувствовала, что скоро бы просто взорвалась, если бы ничего не сделала. Гермиону пугало то, что сейчас она была готова причинить кому-либо боль или даже себе самой, только бы ослабить ту боль, которая пожирала ей изнутри. Пальцами девушка зарылась в свои волосы, не обращая внимание на боль в запястье, ведь эмоциональная боль была куда сильнее. Успокоившись, она глубоко вздохнула и попыталась проглотить ком, стоящий в горле. Вдруг она вспомнила кое-что, и это вернуло ей надежду. Мысли вернулись к тому моменту, когда Люциус навалился на неё в комнате и что последовало за этим. Её зрение вернулось тогда. Это продлилось лишь мгновение и оно было довольно неясным и размытым, но всё же было. И это стало хорошей новостью. Гермиона уже привыкла к постоянной темноте, но это не значило, что она больше не хочет видеть. И после произошедшего с Люциусом в его спальне, она поняла, что нуждается в своём зрении как никогда. Верны ли её подозрения на самом деле? Люциус действительно хотел её и пытался скрыть это, мучая и издеваясь при каждом удобном случае? Она вздрогнула от этой мысли и выкинула её из головы. Её жизнь и без того стала достаточно трудной и ей не нужны были ещё проблемы. Как бы она хотела принять ванну, смыть с себя аромат Люциуса и следы его прикосновений. Она всё ещё чувствовала его на своём теле, его руки, чувствовала его кожу на своей. Она поняла, как глупо было думать, что ванна решит все её проблемы. И была уверена, что не скоро теперь у неё будет возможность помыться. Он будет держать её в клетке до тех пор, пока она не отречётся от своих слов о его супруге и его намерениях. Гермиона не желала снова оказаться слабой перед ним, но знала, что не сможет долго находиться в этой темнице. И она не могла решить, как ей поступить. Сидеть в клетке, без еды и ванны или находиться в одной комнате с Люциусом, не зная его истинных намерений?