Во тьме

      Гермиона прислонилась к стене, дыша настолько бесшумно, насколько это было возможно, и приготовилась, хотя и не представляла, чего ей ожидать от Люциуса. Если бы она могла видеть, всё стало бы намного проще. Она не была бы настолько беззащитна. Выражение лица человека может рассказать многое о его мыслях и эмоциях. Она могла бы прочитать его лицо, посмотреть ему в глаза, и это дало бы ей маленькую власть над ним. Но, не имея возможности видеть, она была абсолютно беспомощна перед его действиями. Всё, что она могла — это прислушиваться к его голосу. Можно было легко понять, зол он или нет, но зачастую это не приносило никакой пользы. Желудок издал жалобную трель. С последней битвы у неё и маковой росинки во рту не было. Если бы Гермиона только знала, что тот ужин перед боем был последним, она бы наелась до отвала. Как же Гермиона ненавидела свою беспомощность. Она не знала, смотрел ли её мучитель на неё или его вообще не было в комнате. Хотя Малфой легко мог затаиться, не издавая звуков и наблюдая за ней. Даже его дыхания не было слышно. Гермионе стало неприятно. Одна только мысль, что он, словно хищник, наблюдает за ней, вызвала непроизвольную дрожь. После нескольких минут тишины она больше не смогла терпеть это психологическое давление. — Я знаю, что вы здесь, — подала она голос. Вскоре она была вознаграждена ленивым ответом: — Значит, ты не настолько нема, какой прикидываешься, — насмешливо отозвался он. Судя по тому, откуда доносился его голос, она могла бы сказать, что он находился на другом конце комнаты. Гермиона открыла было рот, чтобы ответить на его оскорбление, но быстро захлопнула его, понимая, что злить его — не самая лучшая идея, учитывая, что ей нужны были ответы. Спустя мгновение Люциус заметил: — Я вижу, ты постепенно начинаешь осознавать своё место. Я думал, это займёт немного больше времени, чем один день. Гермиона проигнорировала его слова, понимая, что лучше не спорить, и задала давно мучивший её вопрос: — Почему я здесь? Вы могли бы выбрать кого-нибудь другого в качестве награды. Было много чистокровных. Почему именно я? — У меня свои причины, — холодно протянул он. — Скоро ты узнаешь некоторые из них. — Это потому что я — маглорождённая? — не подумав, спросила Гермиона, повысив голос. До этого она слышала его приближающиеся шаги, но Малфой вдруг замер. В эту же секунду Гермиона почувствовала сильную пощёчину, словно невидимая рука ударила её по лицу. Чёрт! Как… Грейнджер резко сглотнула, но не показала, что ей больно, гордо вздёрнув подбородок. — Поменьше вопросов, грязнокровка. Ты должна отвечать только тогда, когда спрашивают. Понятно? — строго поинтересовался Люциус, вкладывая в голос предупреждающие нотки. Гермиона хотела закричать на него, ударить, сделать хоть что-нибудь! Если бы она только могла видеть, то показала бы ему, насколько она «покорна». Он запрещал ей говорить. Да кем он себя возомнил? Не желая больше играть с ним в игры, Гермиона глубоко вздохнула и кивнула. — Теперь, — Люциус продолжил, — я хотел бы объяснить тебе кое-что. Ты не маглорождённая. Ты грязнокровка. — Я не грязнокровка, — возразила Гермиона, не подумав. И снова она почувствовала удар по лицу, но на сей раз Гермиона была к нему готова, поэтому не издала ни звука. — До тебя настолько медленно доходит? Твоё мнение для меня ничего не значит, грязнокровка, — голос мужчины кипел от едва сдерживаемого гнева. Гермиона поняла: если так будет и дальше, всё не кончится быстро. Но его раздражение, не смотря ни на что, доставило ей удовольствие. Она была в некотором роде довольна собой. — Я не грязнокровка, — снова повторила она, внезапно почувствовав потребность разозлить его. Показать ему, что у неё есть власть — хотя бы над его эмоциями. Она не боялась его, и не собиралась ему повиноваться. Даже если под маской смелости скрывалась испуганная девчонка, которая сделала бы что угодно, лишь бы её оставили в покое. Он подошёл к ней, и Гермиона вся напряглась, ожидая, что Малфой снова её ударит, как он делал прежде. Но тот остановился прямо перед ней, настолько близко, что она ощутила тепло чужого тела, что поразило её. Он был злодеем, Пожирателем Смерти, убийцей. Люциус Малфой должен быть ледяным, таким, каким был внутри. — Возможно, я неправильно тебя понял, — проговорил он елейным голоском, в котором всё же проскальзывали злоба и ненависть. Он дразнил её, играл с ней, как кошка с мышкой. — Повтори, что ты только что сказала. Гермиона попыталась выровнять дыхание и шепнула: — Я не грязнокровка. С ужасом Гермиона ждала его реакции, но в комнате воцарилась полная тишина. Она не смела дышать. Неожиданно запястье пронзила острая боль, словно тонкое лезвие прошлось по нежной коже. Здоровой рукой Гермиона нащупала небольшую ранку на внутренней части левого запястья. Рана становилась всё глубже и глубже. Сначала она была похожа на царапину, но с каждой секундой увеличивалась и причиняла страшную боль. — Что за… Ох! — Стон так и хотел сорваться с пересохших губ Гермионы, но, вспомнив о мужчине, стоящем рядом, она с силой сжала зубы, чтобы не показывать Малфою свою слабость. — Больно, не так ли? — полюбопытствовал Люциус как ни в чём не бывало, совершенно не обращая внимания на жалкие попытки Гермионы сдержать стон. Гермионе становилось всё хуже, она чувствовала, как невидимая сила режет её кожу снова и снова, и ощущала, как тёплая кровь буквально ручьём стекала с руки. Малфой порезал её запястье, но и не думал останавливаться. Малфой порезал ей вены. Гермиона сжала руку, надеясь остановить кровотечение. Кровь стекала по запястью, капала на пол. Это было отвратительное и болезненное чувство. Понимать, как из тебя по каплям уходит жизнь. Гермиона закусила губу, чтобы остановить слёзы боли и ужаса, скопившиеся в глазах, но не выдержала и разрыдалась. Она упала на холодный пол, так как ноги уже не держали. Гермиона прижала раненую руку к груди, как будто пытаясь оградить себя от опасности. — Пожалуйста, остановитесь! Почему вы так со мной? — воскликнула она, не способная больше терпеть эту боль. — Потому что ты грязнокровка, — ответил он просто. — Я — человек! — Грязнокровка, — всё так же спокойно повторил он. Она была для него словно мусор, грязь. Боль от пытки разрывала Гермиону на кусочки, проходя сквозь неё, уничтожая её. — Я всего лишь семнадцатилетняя девчонка, — прошептала она, надеясь, что Малфой задумается над своими действиями. На мгновение Гермиона решила, что он не собирается ей отвечать, но вдруг Малфой, наконец, заговорил. И от его тона страх с новой силой затопил сознание и вызвал приступ тошноты… Его голос был наполнен злобой, безграничной ненавистью, и… печалью? — Моему сыну было семнадцать. Из-за боли Гермиона не сразу поняла смысл его фразы. Вся её сущность была полностью сконцентрирована на ране, и крови, вытекающей из неё, подобно бурной, липкой реке. Ещё через мгновение до неё дошло, и Гермиона осторожно спросила: — Было? — Допустим, я излечу твою рану, — продолжил Малфой, проигнорировав её вопрос. Гермиона не отступила. Она нутром чуяла, что приближается к той информации, которую так жаждет знать. — Вы сказали «было»? Что произошло с Драко? — переспросила она, повысив голос, но в глубине души страшась узнать ответ. После заданного вопроса, она ощутила, что рана стала глубже, достигнув почти самых костей. Из её груди вырвался крик. — Не делайте этого… Пожалуйста! Гермиона никогда не любила просить, но в тот момент она не задумывалась об этом. Весь её мир сфокусировался на всепоглощающей жгучей боли. Грейнджер не могла думать, её мозг был сосредоточен только на боли. — Ты знаешь, что должна сделать, чтобы прекратить это, — теперь её мучитель был спокоен и мягок, из его тона исчез тонкий намёк на обречённость. Казалось, Малфой был уверен в своей победе над ней. Как будто он знал, что Гермиона, так или иначе, подчинится. — Ты можешь ценой одного слова прекратить эти муки. Прямо сейчас я могу остановиться. Я могу прекратить всё это, если ты сделаешь то, что я говорю. Только скажи мне то, что я хочу услышать. — Нет, — был её единственный ответ, но он уже не казался таким убедительным. — Возможно, мне стоит тебя переубедить, — лениво протянул Малфой, и в этот момент Гермиона почувствовала знакомое жжение, но на этот раз на правом запястье. — Нет! Остановитесь! — немедленно выкрикнула Гермиона, приходя в ужас. Она бы просто не выдержала такую боль ещё и в правой руке. — Ты знаешь, что должна сделать, — заявил холодно Малфой, — так сделай хоть одну действительно стоящую вещь в своей жалкой жизни. — Гермиона позволила горячим слезам побежать по щекам, потому что осознала смысл его слов. Если она скажет это, всё придёт в относительный порядок. Не будет больше боли… больше боли, больше боли… не будет отвратительного чувства, когда по коже стекает кровь... — Я грязнокровка, — прошептала Гермиона тихо, едва слыша саму себя. — Боюсь, что не расслышал, — безжалостно заявил Малфой, и Гермиона буквально увидела, как на его лице расцвела злая усмешка. — Я грязнокровка, — повторила она громче. Как только она произнесла эту фразу, боль прошла вместе с излечившимися ранами. Вздохнув с облегчением, она снова услышала голос Люциуса. — О, дорогая, — вздохнул он с ложным участием, — я вижу, тебя легко сломать. Что сказали бы твои друзья, увидев, как быстро ты смирилась? Гермиона молчала, не зная, что ответить. Она стыдилась того, как легко сдалась. Внутренний голос кричал, что она должна была сопротивляться до последнего, но боль ломает всех. Никто не может ей сопротивляться. — Теперь, когда мы достигли согласия относительно того, что ты… — начал было Люциус, но в этот же момент чудовищный гнев охватил Гермиону и она перебила его: — Скажу вам — кто вы! Злой, жалкий ублюдок! — Как только она это прокричала, Люциус зашипел от ярости. Секундой позже она ощутила, как воздух сомкнулся вокруг её тела, несколько мгновений свободы и… спина натолкнулась на каменную стену, а Гермиона упала на пол, задыхаясь от боли и слёз. Она лежала на полу, не смея даже пошевелиться. Теперь он был действительно зол. Это было слышно по его дыханию. Закрыв глаза, она приготовилась к наказанию. Но ничего не произошло. Гермиона ждала боли от его палочки или же рук. — Сегодня ты не получишь никакой еды. И ещё, — Люциус, наконец, обрёл контроль над голосом, — в отличие от тебя, у меня есть дела на сегодня. Я вернусь вечером, и мы продолжим работать над твоим воспитанием. Гермиона услышала, как он подошёл к дверям и распахнул их, но вдруг снова заговорил: — Кстати, грязнокровка! Я не буду больше милосердным к тебе. Никогда. С этими словами Малфой покинул комнату, не забыв запереть за собой двери. Гермиона свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и пожелала провалиться в бесконечную темноту, где не существует боли и страха. Через секунду она горько разрыдалась. Слёзы скатывались по щекам и носу. Она рыдала и всхлипывала, не заботясь о том, что её могут услышать. Что она совершила, чтобы заслужить такую жизнь? Почему Малфой так ненавидит её? Её статус крови не может быть единственной причиной. Человек не может ненавидеть другого человека только из-за его крови, ведь так? Как бы там ни было, Гермиона понимала, что тут кроется нечто иное. И до неё медленно начинало доходить, почему он выбрал именно её в качестве своей игрушки… Гермиона твёрдо настроилась выяснить его истинные мотивы. На мгновение в покрасневших глазах мелькнул знаменитый гриффиндорский огонь. Но больше всего Гермиону волновало одно — доживёт ли она до этого момента?