Во тьме

      Он лжёт. Он просто играет со мной, пытаясь держать под контролем; всё это — очередная забава, рождённая его больным воображением. Той ночью Гермиона плохо спала. Тысячи мыслей крутились в голове, мешая заснуть. Но у Малфоя, похоже, не было такой проблемы. Судя по мерному дыханию, доносившемуся со стороны кровати, он спал спокойно. Гермиона изумлялась — как он мог спать так спокойно после всего, что совершил за свою жизнь? После всех отвратительных поступков, после того, сколько жизней отнял две ночи назад? В конце концов, после всей той боли, что он причинил ей? Она пришла к заключению, что у Пожирателей Смерти на самом деле нет совести. Даже Гермиона порой испытывала чувство вины из-за войны, а ведь она сражалась за светлую сторону. Была ещё одна причина, из-за которой она не спала всю ночь. Гермиона неустанно размышляла о своём будущем. Теперь, зная об истинных побуждениях Люциуса, она боялась ещё сильнее, нежели когда пребывала в неведении относительно их. Независимо от того, насколько злым и холодным был Люциус, Драко был его сыном. Теперь он мёртв, и абсолютно ясно, что Малфой желает отомстить. Он желает выместить на ком-нибудь свой гнев, и тут появляюсь я. Вдруг Гермионе пришла в голову одна мысль. Она представила Люциуса, спящего на своей кровати, абсолютно беззащитного, и не осознающего, что происходит вокруг. Если она сделает с ним что-нибудь, она станет… свободной? Она быстро омела эту мысль. Ужасно глупую мысль. Она никогда не станет свободной в мире, где правят Пожиратели Смерти, где Волдеморт захватил власть, а она слепа. Кого она обманывала, наивно полагая, что у неё был шанс причинить Малфою вред? Если бы Гермиона видела, она, быть может, смогла что-нибудь предпринять. Гермиона постоянно думала о своей слепоте. Интересно, это навсегда? Скорее всего, это тёмное заклятье, и ей не было ничего известно о нём. Но Люциус-то знал. Если бы Малфой хотел, он мог бы что-то с этим сделать. Он же Пожиратель и, конечно, знаком с тёмными проклятьями не понаслышке. Гермиона была уверена, что он знает, что за заклятье на ней лежит, — просто не хочет помогать. Почему нет? Потому что прекрасно понимает, что произойдёт, если к ней вдруг вернётся зрение. С возвращением зрения у неё появится хоть какая-то возможность защититься от Люциуса. Но чего бы она достигла, сбежав от него? Гермиона с содроганием вспомнила слова Люциуса о том, что произошло бы с ней, задумай она сбежать или посмев причинить ему какой-либо вред. Если со мной что-нибудь произойдёт, я устроил всё так, чтобы ты попала в руки самых жестоких Пожирателей Смерти. Когда Гермиона уже закрыла глаза, чтобы хоть немного поспать, она услышала шорох простыней. Задержав дыхание, она понадеялась, что он всего лишь заворочался, а не проснулся. Который час? Мне нужно хоть немного отдохнуть, он не может встать так рано! Её надежды рухнули, когда Люциус поднялся с кровати. Гермиона быстро закрыла глаза и притворилась спящей. Возможно, он не станет её трогать. Сердце билось всё быстрее с каждым шагом Малфоя. По звукам она смогла определить — он шёл в её направлении. А затем вдруг наступила тишина. Гермиона чувствовала его взгляд, от которого буквально горела кожа. — Я знаю, что ты не спишь, девчонка. Даже слепой бы это заметил, — насмешливо произнёс Малфой. Сердце Гермионы замерло на долю секунды, но вскоре возобновило свой бег. Она медленно открыла глаза, хотя от этого не было никакой пользы. Но она знала, что он потребует смотреть на него, и не хотела доставить ему удовольствие указывать ей, что делать. Гермиона начала подозревать, что за последнее время у неё развилось некое шестое чувство. Возможно, это было только в её голове, но она каким-то немыслимым образом чувствовала, когда он смотрел на неё, и от этого по телу пробегали мурашки. — Сегодня важный день. Не хотелось бы пропустить его, не правда ли? А теперь встань, — раздражённо приказал он. И его голос. Его голос, казалось, отнимал у неё способность дышать, вызывал желание спрятаться. Гермиона быстро попыталась выполнить приказ, но чуть не вскрикнула от острой боли в спине. Она была настолько сильной, что ей пришлось ухватиться за первую попавшуюся под руки опору, чтобы удержаться в вертикальном положении. — Убери руки с моей кровати. Я не желаю видеть твою грязь на моих простынях. Достаточно того, что я вынужден терпеть тебя в своей спальне. — Я не просила вас держать меня здесь, — парировала Гермиона, но быстро пожалела об этом. Ей совсем не хотелось, чтобы уже с утра её снова впечатали в стену. Не прошло и секунды, как она дёрнулась от пощёчины, хотя он даже не коснулся её. Люциус использовал магию, а это означало, что пока он был лишь только раздражён. Малфой использовал руки только тогда, когда она его действительно доводила. Он ударил её несколько раз за прошлые дни, когда был в гневе. Люциус не хотел марать руки о такую как она. Магия была более удобным и чистым способом замучить кого-либо. И если бы Гермионе позволили выбирать, она предпочла бы, чтобы её пытали с помощью магии. Это было не таким личным, интимным… Ощущение его кожи на своей всё усложняло. — На твоём месте я был бы осторожен в словах. Этот день станет для тебя испытанием. Если будешь вести себя хорошо, получишь пищу, — спокойно объяснил Люциус, но его голос сочился властью. Не сказав больше ни слова, он ушёл в ванную. Гермиона застыла, не зная, чем себя занять. Он не давал никаких указаний о том, что ей делать. Она почти истерично рассмеялась от этой мысли. Неужели теперь вся её жизнь будет такой? Ожидать приказов Люциуса? Предоставить ему власть над ней? И о каком испытании он говорил? Боже, как ей хотелось ослушаться его, разозлить, но она так устала. А ещё была жутко голодна. Через несколько минут Люциус вышел из ванной, но привычного шелеста одежды не последовало. Гермиона пришла к заключению — он, вероятно, только собирался одеться, и осознание того, что Малфой обнажён, смутило её. Борясь с желанием отвернуться от него, она поняла, что ведёт себя как ребёнок. Она не могла видеть его, так зачем отворачиваться? Однако, последнее, чего ей хотелось, так это находиться в одной комнате с одевающимся Люциусом Малфоем. — Я спущусь, чтобы вкусно позавтракать. Ты понимаешь, почему я не могу взять тебя с собой, — вежливо уведомил он и направился к дверям. В желудке у Гермионы болезненно заурчало, но она никак не показала этого. — Я приду за тобой вечером. Мои друзья не захотят пропустить главное развлечение, — сообщил ей Люциус. — Тебе разрешено пользоваться ванной. До вечера приведи себя в презентабельный вид. Он не оставлял места для препираний. Было очевидно, что он привык к беспрекословному повиновению. Но Гермиона привыкла прямо высказывать, что думает, поэтому ей пришлось буквально прикусить язык, чтобы удержаться от колкости. Не дав ей шанса ответить, он вышел из комнаты и запер за собой двери. Гермиона стояла на месте, не в силах даже вдохнуть. Страх перед тем, что её ждало, душил. Он причинит мне боль, они причинят мне боль, и я ничего не смогу с этим поделать. Нет, я не облегчу им задачу. Если он ждёт, что я вымоюсь и приведу себя в «презентабельный вид», то по возвращении его ждёт большой сюрприз. Время тянулось невероятно медленно. Странно, как замедляется время, когда ты чего-то ждёшь. А если у тебя нет часов и к тому же зрения, ожидание становится во сто крат тяжелее. Тот факт, что она была в комнате одна, сводил Гермиону с ума. Не то чтобы она предпочла компанию Люциуса, но тишина раздражала сильнее, чем её отсутствие. По крайней мере, он разрешил ей пользоваться ванной. После нескольких минут, потраченных на попытки добраться до ванной, ни обо что не споткнувшись, Гермионе, наконец, удалось напиться воды. По крайней мере, она не умрёт от обезвоживания. Утолив жажду, Гермиона, спотыкаясь, вернулась в спальню и прислонилась к стене. Она пыталась отвлечься, думая о заклинаниях и зельях. Это помогло ей забыться и немного успокоиться. Она вспомнила о Хогвартсе, где с её мнением считались. Там никто не приказывал ей держать рот на замке. Ну, никто, кроме профессора Снейпа. Но этим воспоминаниям не суждено было длиться долго. Её снова охватило беспокойство. Гермиона вела внутреннюю битву. Она чувствовала, что её голова вот-вот взорвётся. Слишком много мыслей, слишком много эмоций… Вдруг она услышала звук шагов. Должно быть, это он. Скрип его дорогих ботинок, ступающих по мраморному полу, она ни с каким другим бы ни спутала. Гермиона быстро поднялась с пола, до того как он вошёл в комнату, не желая давать ему шанс приказать ей сделать это. Сделав решительное лицо, она приготовилась. Долго ждать не пришлось. — Бог мой, вечер наступил намного быстрее, чем я ожидал. Ты взволнована, грязнокровка? — предвкушающе поинтересовался он. — Взволнована чем? — спросила Гермиона, надеясь, что сможет потянуть время. Она практически слышала, как он ухмыльнулся: — Не думай, что ты умнее меня. Я вижу тебя насквозь. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Гермиона молчала, нервно покусывая внутреннюю сторону щеки. Люциус продолжил: — Вижу, ты ничего не сделала, чтобы привести себя в порядок, — и добавил более спокойно: — Как будто это вообще возможно. Внезапно он взмахнул палочкой, и Гермиона почувствовала, что её ночная рубашка трансфигурировалась во что-то другое. В шерстяной халат. Он прикрывал большую часть её тела, и Гермиона была благодарна за это, но её тошнило от одной мысли о том, что именно он выбирал ей одежду. — Где моя одежда? Почему я не могу надеть её? Гермиона не знала, зачем спросила об этом. Одежду, которая была на ней в день последней битвы, покрывали грязь и кровь. И, кроме того, одежда была наименьшей из её проблем. — Тебе уже следовало бы уяснить, что магловская одежда здесь не приветствуется, — в его голосе прозвучало отвращение. — С этого момента ты будешь носить что-нибудь более подходящее для тебя. Подойди. — Зачем? — спросила Гермиона, не сходя с места. — Нас ждут внизу. Ты уже забыла? Не говори мне, что твоя память столь же коротка, как и интеллект. В Гермионе начал закипать гнев, но она была достаточно мудра, чтобы не показать этого. Страх пересиливал и ясно отражался на её лице. — Нет, я... я не пойду, — выпалила она. — Пойдёшь. Хватит тратить моё время. Подойди, — повторил Люциус, и в его голосе появились опасные металлические нотки. — Нет! — отозвалась охватываемая паникой Гермиона. — У меня нет на это времени, — сердито прошипел Люциус. Нет, нет, нет... Он не заставит меня. Я не пойду, я не… — Империо! Гермиона замерла. Она не могла пошевелиться, хотя могла думать. Она точно знала, что хотела сделать, но не могла даже пальцем пошевелить. Гермиона попыталась открыть рот и закричать, но не сумела даже пошевелить языком. — Теперь иди сюда, — снова донеслось до неё, и, повинуясь, тело само по себе двинулось на его голос. Противиться было невозможно. Тело больше ей не принадлежало. Им завладел кто-то другой, а Гермиона просто застряла внутри этой оболочки, безнадёжно борясь за какое-то подобие контроля. Она всегда думала, что у неё достаточно воли для того чтобы сопротивляться. Но это испытание она с треском провалила. — Идём. И она снова повиновалась, не заботясь о том, куда он её ведёт, и что случится, если она последует за ним. Он схватил её за запястье и потянул за собой, и она совсем не возражала. Они медленно шли по коридору, отбрасывая на голые стены причудливые тени. Гермиона послушно следовала за Люциусом, пока они не остановились, и она не услышала, как распахнулась большая дверь. Затем её грубо втолкнули внутрь, и приятная дымка заклинания развеялась, когда на неё снова обрушилась реальность. Она слышала их вокруг. Смех, разговоры... Судя по производимому ими шуму, в помещении находилось по меньшей мере четверо или пятеро человек. О боже, боже, боже... Она попыталась успокоиться, делая глубокие вдохи, но это едва ли помогло. — Вот и она, друзья мои. Как я и обещал, — сказал Люциус из-за её спины. — Надеюсь, она стоит нашего ожидания, Люциус. Мы работали целый день! — прикрикнул какой-то мужчина с резким голосом. — Не сомневайся, Антонин, — ответил Люциус. Антонин? Антонин Долохов? Гермиону захлестнула паника. — Пришло время для удовольствий, я прав? — спросил другой мужчина. Гермиона не узнала его голос, но он казался старше, значительно старше Люциуса и Долохова. — Прошу, будь моей гостьей, — едва ли не пропел Люциус, пожалуй, своим самым бархатистым голосом, и отошёл от Гермионы. Куда он делся? Чего они от меня хотят? — Это же маленькая грязнокровная подружка Поттера! — узнал её один из мужчин. — И одно это знание приносит нам великое наслаждение, — тихо пробормотал Долохов. — Вы... не приближайтесь ко мне! — предупредила Гермиона, предостерегающе выставив вперёд руку. Но жест выглядел не очень убедительным, поскольку её рука страшно дрожала. — Или что? — издевательски полюбопытствовал Антонин. Гермиона открыла было рот, но затем закрыла его снова, поняв, что ей нечем им пригрозить. Что она могла сказать? Внезапно кто-то коснулся её лица, и Гермиону чуть не вывернуло. Она отшатнулась, а он тихо усмехнулся, наслаждаясь забавой. Гермиона попятилась, неосознанно пытаясь прижаться к стене, но налетела на кого-то. — Люциус, почему на ней эта одежда? Этот случай требует чего-то более… открытого, разве ты не согласен? — спросил Долохов, и Гермиона сильнее задрожала. — Если вы не возражаете, я скажу, что, на мой взгляд, у неё открыто достаточно кожи. Это был его голос. Спокойный, бархатистый голос. Насколько Гермиона могла судить, он доносился с другого конца комнаты. Но почему? Почему он не присоединился ко всеобщему развлечению? Может, ему нравилось наблюдать? — Давайте посмотрим, есть ли на ней трусики? — предложил тот, что постарше. Гермиона шире распахнула глаза, и неописуемая паника охватила её. Она услышала, как двое Пожирателей сократили разделяющее их расстояние, и, прежде чем успела развернуться и убежать, они ухватили её за руки. Она принялась бороться, рычала, пытаясь вырваться. Слёз не было — она слишком испугалась. Долохов злобно рассмеялся: — Она довольно сильна для девчонки! — и тут же добавил: — Но мы сильнее. Гермиона яростно стиснула зубы, а затем, изловчившись, слепо пнула Долохова. Она не знала, куда попала, но, должно быть, ему было больно, потому что он зашипел и вдруг разжал хватку. Гермиона воспользовалась этим и снова попыталась убежать. Чья-то рука сомкнулась на её лодыжке, и Гермиона упала, ударившись подбородком о твёрдый пол и тут же почувствовав солоноватый привкус крови во рту. От удара в глазах вспыхнули звёзды. Она закричала в слабой попытке позвать на помощь, но запоздало поняла, что на помощь звать-то некого. Она не прекращала сопротивляться, а смех мужчин становился всё громче с каждой её жалкой попыткой вырваться. Её протащили по мраморному полу, и Гермиона издала громкий крик, когда её лодыжки потянули в стороны. Нет, нет, нет... НЕТ! В крови закипел адреналин, и она в каком-то безумном порыве принялась пинать и кусать всё, до чего могла дотянуться. Её охватил первобытный инстинкт выживания. Её грубо перевернули, и, взмахнув рукой, Гермиона вцепилась пальцами в лицо тому, кто прижимал её к полу. В ответ тот с силой ударил её с такой силой, что треснула губа, и эхо радостных возгласов отразилось от высоких стен, когда оба её запястья прижали к плитам. Где же он? Он вообще в комнате? — лихорадочно билось в голове Гермионы. Вдруг она почувствовала, как кто-то раздвигает ей колени. — О, я хочу насладиться этим сполна! — пропыхтел кто-то, склонившись над ней. Почувствовав его горячее дыхание, Гермиона собрала в кулак всё своё мужество и плюнула ему в лицо. — Мелкая сучка! — взревел Долохов в чистой ярости. — Ну-ну, Антонин, не принимай это на свой счёт! — усмехнулся стоящий где-то неподалёку Люциус. Пожиратели разразились издевательским хохотом, отчего придавливающий её мужчина только больше разъярился. Она яростно сопротивлялась, пыталась пнуть его — любого из них, — но это было бесполезно. Её крепко прижимали к полу. Поэтому она сделала единственное, на что была способна. Она закричала во всю силу своих лёгких: — Ублюдки! Вы грязные ублюдки! Кто-то просунул руку ей под халат; по обнажённой коже бёдер заскользили чужие пальцы. ...остановитесь, остановитесь, остановитесь! Пожалуйста, остановитесь! Она бы умоляла, будь в состоянии говорить. Теперь её тело сотрясали неистовые рыдания. — Ты трус, — прошептала Гермиона, и на сей раз она имела в виду только одного человека. Того, кто стоял в другой части комнаты, издали наблюдая за этой вакханалией; того, кто позволил всему этому случиться. Люциуса Малфоя. И она знала, что он её слышит, знала. — Остановитесь, — велел Люциус. Одно слово остановило всё происходящее. Руки Пожирателей перестали блуждать по её телу, и воцарилась тишина, пока снова не раздался звук его шагов. Он шёл к ним. Зачем? Что он будет делать? Он же… он же не собирается... участвовать в этом? — Что ты сказала, грязнокровка? — раздался над головой его голос. Гермиона даже не пыталась остановить себя: — Вы трус. Вы ублюдок. Вы злобный, больной, мерзкий ублюдок. Вы вызываете жалость. Все вы. Над ней собирались надругаться, причинить боль самым отвратительным способом, почему она должна была его бояться? Не было ничего хуже, что он — они могли с ней сделать. — Я спишу твои оскорбления на неприятную ситуацию, в которой ты оказалась. Попавшие в опасность люди склонны высказывать то, чего на самом деле не имеют в виду, — вымолвил Люциус спокойно, даже безэмоционально. — Я предоставлю тебе выбор. Какой выбор? — Я могу всё это прекратить. Только попроси. Или лучше сказать — умоляй, а я посмотрю, что можно с этим сделать. Гермиона покачала головой. Он играет со мной. Он только прикидывает, сколько ещё оскорблений и унижений я выдержу. — Всё зависит от тебя, грязнокровка, — глумливо протянул он. — Заткнитесь! Прекратите болтать! — гневно прокричала Гермиона. Она не могла слушать его больше; он лишь всё ухудшал. — Я сказал бы, что она нуждается ещё в нескольких уроках уважения, Люциус, — доверительно поделился Долохов. — Похоже, ей ещё многому предстоит научиться. Как ты можешь терпеть её оскорбления? Если спросишь меня... — Заткнись, Антонин, — холодно ответил Люциус, затем снова обратил своё внимание на Гермиону. — Ты же знаешь, мы можем продолжить, но я бы не советовал тебе идти таким путём. Не верю, что ты сможешь это вынести. Почему ты всегда усложняешь себе жизнь? Тишина. — Ну что, мисс Грейнджер? Я предоставил вам выбор. Теперь решайте. Гермиона не могла поверить в происходящее. Почему он делал это с ней? Он пытался довести её до полного безумия? Ей казалось, что он столкнул её с обрыва, а теперь протягивал руку, предлагая помощь. Что с ним не так? — Пожалуйста, — начала Гермиона. По крайней мере, стоит попытаться. Она не сможет жить, зная, что не сделала всего, чтобы остановить происходящее. — Пожалуйста, что? — спросил Люциус, явно наслаждаясь этим. — Пожалуйста, остановите их, — сквозь сжатые зубы прошипела Гермиона, — помогите мне... Не дайте им причинить мне боль, — голос звучал настолько тихо, что она едва слышала себя. Люциус спросил невинно: — И зачем мне это делать? Убеди меня. — Потому что… это неправильно. Это варварски и бесчеловечно. Это отвратительно! — Гермиона сама не понимала, что говорит. — Не убедительно. Антонин, продолжай, — бросил Люциус. — Пожалуйста! Не делайте этого! Я н-никогда... раньше... Я не могу… пожалуйста, я сделаю всё, что угодно. Делайте со мной что угодно, только не это... — лепетала Гермиона, пока её душили слёзы. Она просила его о помощи, хотя именно он был ответственен за всё, что с ней происходило. Это не имело смысла. Наступившую тишину нарушали лишь её всхлипы. — Думаю, этого достаточно, господа, — холодно постановил Люциус. — О, но мы ведь только начали… — воскликнул Долохов, но Люциус перебил его. Его голос звучал холодно и властно: — Нет, Антонин. Ты слышал меня. Прояви хоть какое-то достоинство, если я не слишком много прошу. Гермиона не верила своим ушам. Он смеет говорить о достоинстве? После того, что они почти совершили… он напоминает им проявлять достоинство? Но Гермиона не могла терять время на размышления об этом. Она почувствовала, будто нечто тяжёлое свалилось с её плеч, и она снова могла дышать полной грудью. Её так сильно трясло, что она испугалась, что может случайно прикусить язык. Чужие руки убрались с тела, и вес придавливающего её мужчины исчез. — Это был интересный вечер, — вежливо сообщил им Люциус. — Действительно, — ответил ему кто-то. Они обменялись ещё несколькими вежливыми фразами, а потом Гермиона услышала их удаляющиеся шаги. Она снова осталась с ним наедине. Не сопротивляясь, она просто стиснула зубы от боли, когда её подняли с пола. Затем он молча повёл её обратно в свою спальню. Гермиона словно оцепенела. Она не знала, что говорить, что чувствовать. И он также не проронил ни слова. Минуту спустя они снова были в спальне. Люциус выпустил её руку, и она отошла на несколько шагов от него, обхватив себя руками. — Я думаю, что достоин некоторой благодарности, — с сарказмом в голосе напомнил он ей. — Ч -что? — Ты ещё не благодарила меня. В ней снова начала закипать ярость. Люциус медленно подошёл к ней и остановился напротив её трясущегося тела. — Я спас тебя. Я, конечно, знал, что маглы неблагодарны и ничего не заслуживают, но я требую, чтобы ты проявила ко мне некоторое уважение, грязнокровка, — прошипел Малфой. Гермиона прошипела сквозь боль и гнев: — Вы и правда больной. Он в ответ безжалостно рассмеялся: — Но ты под моим контролем. Ты в моей власти. Ты даже представить не можешь, как мне понравилось видеть тебя напуганной, словно ты маленькая девочка... Люциус склонился к ней, и Гермиона почувствовала, насколько сблизились их лица. Не успев осознать, что делает, она отвесила ему звонкую пощёчину. Этой же самой рукой она в ужасе прикрыла рот. Она должна была заставить его замолчать, потому что больше не могла это слышать. И ей удалось. Воцарилась гробовая тишина. Гермиона не слышала даже его дыхания. О боже, что же я наделала?