Оставить прошлое позади

      За открытым окном ветер шевелил ветки деревьев, тянуло густым сладким запахом — зацвела марайя, невысокий кустарник с невзрачными и невкусными ягодами. Зато цветы у него были на диво — густые, наполненные медовым ароматом кисти свисали с веток, роняя на землю светло-жёлтые лепестки. В народе это время считали переломным: весна закончилась, начиналось жаркое и душное лето, и отмечали весёлым праздником. Девушки плели венки из цветущих веток, букеты марайи ставили в вазы, из лепестков варили первое «весеннее» варенье и подавали с маленьким хрустящим печеньем. Анри иногда казалось, что он пропитался этим запахом насквозь, скоро, наверное, гадить начнёт марайей. Но надоедливый аромат не самое страшное в этой жизни.       Прошёл месяц с принесения присяги, и за это время Анри уже успел не раз порадоваться тому, что принц Кларенс так затянул время с процедурой изгнания. Даже сейчас ему предстоит приложить просто колоссальные усилия, чтобы вытащить клан из финансовой ямы. И как бы ни цинично это звучало — смерть отца пришлась очень кстати. Дела множились с каждым днём, но одним из самых главных было решить, что делать сначала с Торисом, а потом с женами и гаремом Генриха. Торис, к сожалению, пока был неприкосновенным — объявленный официальный наследник, за здоровьем и благополучием, которого бдительно следит имперский наместник. И как бы ни хотелось наказать его за всё «хорошее», пока приходилось скрепя сердце терпеть братца. Анри только ограничил его в развлечениях, запретил отправлять к нему рабов, закрыл доступ к общедомовому гарему, приставил охрану. Больше он сделать ничего не мог, вот родится сын, с Ториса снимут титул наследника и тогда ему воздастся за всё.       А вот шесть женщин, бывших жён отца — с ними нужно было срочно что-то решать. По внутреннему закону у Анри было три решения вдовьей проблемы: первый, и самый простой — изгнание из дома. На этот случай женщины увешивались самыми дорогими побрякушками, чтобы не остаться совсем без средств. Понятно, что в виде самоцветных витрин они далеко бы не ушли, каждую ждало бы, если не новое замужество, так хотя бы опека, пока не вытянут всех драгоценностей. Это не очень одобрялось обществом, но никто бы и не осудил Анри, поступи он подобным образом. Кроме, разве что собственной совести, с ней обычно удавалось договориться. Однако новый глава сразу отбросил это решение вопроса, памятуя, что его будущий сын и наследник может поступить так же с уже вдовами Анри. Второй выход из положения был уже немного более затратным и подразумевал взнос в монастырь, куда вдовы уйдут молиться за усопшего супруга. А вот третий, был самым дорогим: вдов отправляли жить на полное содержание в специальный домик на территории усадьбы. К ним должны были относиться со всем почётом и выделять немаленькие деньги на содержание — этот вариант всячески приветствовался и поддерживался общественным мнением. В принципе, Анри был не против — главное, поумерить аппетиты женщин, а вот что делать с гаремом он вообще не представлял. Чаще всего всем обитателям теневой половины предлагали на выбор: вернуться домой, согласиться на брак по выбору нового главы клана или умереть. Семьи очень неохотно принимали обратно бывших наложников, считая их давно отрезанным ломтем, умирать многие не хотели — хорошо, что дикий обычай замуровывать в склепе вместе с покойником ушёл в прошлое. А искать мужей соглашался не каждый глава. Это не касалось дочерей соседей, их в любом случае ждал почёт и уважение, ведь каждый брак приносил новый союз, но Генрих, похоронив последнюю из леди, обратил свой взор на девушек своего клана, а вот они-то как раз и попадали под юрисдикцию внутренних законов. — Ну, что, драгоценные вы мои… — начал Анри, рассматривая блестящих женщин.       Назвать их так не было преувеличением: увешанные с ног до головы украшениями, они больше всего напоминали выставку драгоценных камней и металлов. Женщины же с готовностью подобрались, учитывая напряжённые отношения между прежним главой и наследником, конфликт из-за «недостойного» поведения двух братьев, в котором охотно приняли участие все желающие и вовсе не на стороне Элиса. Расходы на содержание Вдовьего двора или, на худой конец, дома, хорошего ни одна из них не ждала. Ни самая старшая, заменившая на посту главной жены мать Анри, ни последняя.       Анри осмотрел женщин, перелистал заключение придворных врачей, свидетельствующее, что ни одна из них не беременна, и снова вернулся к созерцанию склоненных голов и сложенных смиренно рук. — Вы все знаете законы, выбор у вас небогатый. Если вы сейчас выйдете за ворота, далеко не уйдёте, учитывая стоимость всего, что на вас одето. Вот она, — Анри кивнул на последнюю жену отца, — ещё может надеяться на новое замужество, а остальных быстро избавят от лишних деталей одежды, и никто не сможет сказать, в какой канаве найдут ваши тела. Но выбор у вас всё равно есть. Я готов внести вклад за вас в монастырь Сестёр Молчальниц, ибо сёстры его славятся своей набожностью, а устав строгостью.       Дружный вздох был ему ответом: дамы явно не хотели прозябать на краю мира в полном молчании и вечных молитвах. — Это было бы очень кстати: батюшка мой успел немало нагрешить, ваши молитвы облегчили бы ему посмертие, — он оглядел вдов. Энтузиазма не увидел и продолжил. — Последний вариант, это переселить вас во Вдовий дом. Честно скажу, мне он очень не нравится. Вы, мои дорогие, привыкли жить в роскоши, а казна клана оскудела, во многом благодаря вам. — Нам уже собираться? — подала голос одна из вдов. — Я предлагаю вам сделать самим выбор, но с некоторыми оговорками. Если вы остаётесь в клане, то вносите свою лепту в ваше содержание. — Что? — удивленно спросила старшая из женщин. — Вы отрабатываете своё проживание, по мере сил, само собой. — Мы ничего не умеем! — Ещё как умеете. Каждую знатную даму обучают шить и вышивать, вот вы и будете этим заниматься. — Это позор! Если бы мы были дочерьми глав других кланов, вы не осмелились бы так поступить! — Да, но батюшка мой отличался похотливостью и вместо того, чтобы, овдовев в последний раз, угомониться и заняться исключительно гаремом, набрал себе новых жён, — усмехнулся Анри.       Он прекрасно понимал, что вдовы никому не были нужны, кроме мошенников. Лучше всего, конечно было бы отправить их в монастырь, ладно не к сёстрам-молчальницам, а поближе. Платить бы всё равно пришлось, но хотя бы единожды, ну, а если они не захотят молиться, пусть отрабатывают своё содержание.       Елена встала и, поджав губы, осведомилась, имеет ли она право выбирать себе монастырь. Анри согласился, что вполне, и поинтересовался, где она собирается возносить молитвы. Услышав название одного из богатейших, принадлежащих столичной епархии, чуть не присвистнул, но вовремя удержался, подсчитав, что один взнос лучше постоянного содержания.       Остальные вдовы согласились остаться, принимая правила Анри. Тут глава тоже и не подумал спорить, по нескольким причинам: если дамы всё же начнут вышивать, то какой-то взнос на своё содержание от них поступит, а самое главное — во Вдовий домик можно будет отправлять на проверку кандидаток в наложницы, вроде Ирейны.       Анри вспомнил о девушке и сдержал горестный вздох: за прошедший месяц, он так и не решил, нравится ему Ирейна или нет. Привлекательная, обаятельная, красавица и умница — казалось бы, хватай и беги, но непонятно чем она отпугивала Анри. То ли высокомерным отношением к двум обитателям гарема, то ли намёками, что стоит ей там появиться, как иерархия гаремных обитателей сложится раз и навсегда. То ли тем, что Анри никак не мог понять, искренне ли она желает стать наложницей — слишком аккуратно Ирейна держала дистанцию. Пожалуй, стоит пригласить её на прогулку, например, покататься на лодке.       Элис за этот месяц тоже не терял времени зря. Поначалу он ещё боялся ходить по дому, ожидая, что вот сейчас его ткнут носом в стену или диван, стянут штаны и… но время шло, на него косились, цедили что-то сквозь зубы, но дальше этого дело не заходило. Днём это ещё как-то можно было объяснить недвусмысленным запретом Анри, но ночью-то никто не мог помешать желающим навестить Элиса в спальне.       Первым делом юноша поставил на двери крепкий засов, но даже это не уменьшило страхов, он по полночи не спал, вслушиваясь в темноту, а если сон и приходил к нему, то не один, а с кошмарами. Часто Элис просыпался от собственных криков, когда снова и снова оказывался в подвалах, беспомощный перед своими мучителями.       Анри пытался как-то помочь, пригласил врача из Императорского госпиталя, где раньше работал, но ничего не помогало. Днём Элис бродил по дому бледной тенью самого себя, а ночами кричал и грыз подушку. Врач пытался достучаться до него, выписал какие-то таблетки, но от них становилось ещё хуже — теперь Элис не мог проснуться, и вынужден был снова и снова смотреть жуткие кошмары. Но, то ли время потихоньку брало своё, постепенно стирая жуткие воспоминания, то ли помогли препараты, но постепенно юноша стал чуть спокойнее, уже не вздрагивал, когда кто-то проходил рядом, не застывал с мёртвой маской на лице, если его случайно касались, но всё так же молчал по большей части, очень редко выходя из своей комнаты.        Остальные домочадцы предпочитали не замечать его — отношение к бывшей шлюхе хорошим не назовёшь, но хоть руки не распускали. Понятно, что за это нужно было благодарить Анри: не заставляя остальных относиться к Элису по-другому, он просто показывал им, что никакая грязь не прилипла к младшему братишке, что всё так же любим. И Элис ценил это, стараясь вести себя так, чтобы ни один поборник нравственности не мог его ни в чём упрекнуть, чтобы не навредить брату. Когда-то, очень давно, ещё в самом начале, Элис однажды решил, что он настоящий уснёт, спрячется под толстой скорлупой, а мучители получат только внешнюю оболочку, фальшивку. Пусть думают, что сломали его, радуются своей победе. Он настоящий притаится в глубине кокона, будет наблюдать оттуда, запоминать, а когда понадобится выйдет и вспомнит всё. Каждый, кто причинил ему боль, поплатится за это, каждый. Поначалу, Элис не торопился выходить, присматривался, но теперь он знает, что время пришло. Толстая, уродливая скорлупа отваливалась кусок за куском, выпуская на свет прежнего весёлого и озорного мальчишку. Только таким он будет не для всех, лишь для самых близких, для тех, кто не обманул доверия, кто поддержал, словом, взглядом или делом. Элис помнил как зло, так и добро, считая, что каждому должно воздастся по заслугам. А ещё очень хотелось стать полезным, уважаемым, доказать, что достоин уважения Анри.       Как только Элис убедился, что на него хоть и смотрят с презрением, хоть и шипят вслед, но руки больше не тянут и в углах не зажимают, так сразу начал потихоньку плести свою собственную паутину. Желание отомстить тем, кто так охотно унижал его, кто поверил гнусным наговорам Ториса, никуда не делось. Но опускаться до мелких пакостей он не хотел, решив не только избавиться от самых неадекватных «родственников», но и помочь брату, удалив из дома, как можно больше нахлебников. Кто, как не Элис знал все страсти, кипящие за внешне благополучным фасадом дома. Вот, например, троюродный кузен, редкостный мерзавец, обожал завлекать в свои сети молоденьких глупеньких девушек, а потом, вдоволь наигравшись, отправлял их в дальние деревни, частенько после того, как заставлял вытравить плод. А другой, уже внучатый племянник, тоже не пропускал ни одной юбки, зато его оправдывало то, что, во-первых, он не издевался и не унижал своих временных возлюбленных, а, во-вторых, умудрялся расставаться с ними так, что девушки благословляли щедрого господина. Правда, среди них не было знатных особ, он предпочитал весёлых крестьяночек или дочек ремесленников, а щедрое приданное, оставленное бывшим пассиям, быстро помогали тем найти себе мужа. И то, что он ни разу не тронул самого Элиса, тоже говорило в пользу племянника. У одной из тётушек, всегда строго и чопорно одетой, есть маленькая тайна, вот уже пять лет бегает по двору на одном из хуторов, а ещё у кого-то наоборот своих детей нет, а наследника жена родила от слуги. Муж знает, но молчит, других-то всё равно нет и не будет. И таких секретов и грешков Элис знал множество, собираясь использовать некоторые из них для блага брата и, так и быть, клана.       Юноша неслышно скользил по коридорам дома, замечая то, что обычно скрыто от глаз: целующуюся с племянником служаночку, дебелую повариху, подкармливающую влюблённого в неё стражника, прошмыгнувших мимо детей, сбежавших от нерадивой няни, и многое другое. Малышей он, кстати, удержал и вернул запыхавшейся женщине, тихо посоветовав той быть более внимательной.       Элис выглянул во двор, отмечая, что слуги, вместо того, чтобы мести мусор, сгрудились в кучку и что-то обсуждают. Да так активно, что вот-вот мётлы пойдут в ход. И что они там не поделили? Он присмотрелся и поморщился, между ними что-то крутилось, словно пыталось сбежать. — Кажется, вы забыли о своих обязанностях, — негромко проговорил Элис, подойдя к возбуждённым работникам. — Простите, благородный кэр, но тут приблудившийся зверь.       Даже самое чуткое ухо не могло бы уловить даже тень насмешки или непочтительности в голосе отвечавшего: простодушные слуги прекрасно понимали, что судьба особа капризная, сегодня кто-то на самом дне, а завтра он вновь рядом с высшими мира сего. Да и Элис никогда не причинял им зла, даже когда самому было очень плохо, он сдерживался и не срывался на работниках.       Перед Элисом расступились, и на чисто выметенных плитах он увидел серого щенка с задорно стоящими ушками. Несмотря на возраст, тот грозно рычал, демонстрируя нешуточные зубы, хотя маленьким его назвать было трудно — собака уже достигала колен, а ведь это был ещё детёныш.       Элис шагнул к зверю и без страха присел рядом. Протянул осторожно ладонь, давая обнюхать пальцы и, когда щенок сомкнул на них зубы, даже не дрогнул. — Не нужно, я не враг тебе, — мягко проговорил Элис, не делая попыток освободиться. — Агррррр, — щенок внимательно смотрел на него, будто ждал, что будет дальше. — Отпусти мою руку. И, если хочешь, пойдём со мной.       Почему-то юноша не чувствовал себя глупо, разговаривая со зверем, как с человеком. Слуги, по-прежнему окружавшие их кольцом, тоже молчали. Щенок склонил голову, разглядывая Элиса, потом выплюнул чуть пожёванные пальцы и сел на землю, почесал лапой за ухом, словно что-то решив, подошёл к парню, толкнул его лобастой головой в колени и солидно гавкнул. Мол, чего стоишь, я согласен стать твоим, веди, показывай, где я буду жить. Это было настолько явно выражено, что вокруг послышались смешки. Элис встал и пошёл к дому, твёрдо зная, что щенок бежит следом.       Никто во дворе не заметил, что за этой сценой наблюдали две пары внимательных глаз, и если Анри радовался выбору собаки и тому, что у брата появился такой защитник и друг, то второй взгляд был далек от доброжелательности. — Ненавижу… — шептал Торис, — как я всех вас ненавижу…       Он захлопнул створку окна и с раздражением дёрнул занавесь, едва не оторвав её от карниза. Всё складывалось не так, буквально всё. Любовница не появлялась уже несколько дней, бросив напоследок, что она будет очень занята в ближайшее время — что-то слишком много стала себе позволять, укоротить бы надо. Торис шумно втянул воздух, лишённый привычных забав он скучал, почти не выходя из своих покоев. А если и выходил, то от вида ускользающих взоров вчерашних преданных сокланников становилось тошно. Ему хотелось вдавить эти бесстыжие глаза прямо в череп, чтобы лопнули, чтобы не видеть, как те переметнулись к брату. А ведь есть еще и Элис. Вот кого Торису хотелось снова получить в свои руки, какое же это наслаждение, слушать звуки ударов, стоны и крики. Жаль отец запретил калечить братца, столько возможностей упущено. А теперь не подобраться, сначала запретил этот… глава… Ториса снова свело судорогой ненависти, потом за парнем стал незаметно ходить телохранитель из отряда прибывшего вместе с Анри. Сегодня вот ещё и пёс появился, отравить бы, да нечем пока. Торис плеснул в бокал вина, выпил залпом, желая успокоиться и забыться. Не получилось, кувшин уже опустел, а он всё так же смотрел в стену ненавидящим взглядом. — Эй, кто там? Ещё вина!       Когда спустя два часа из потайного коридора вышла женщина, она увидела лишь храпящего во всю мочь Ториса, да разбитый кувшин. Женщина с досадой влепила ему пару пощёчин, результата не получила и добавив ещё хороший тычок под рёбра, исчезла. ***       «Интересно, откуда здесь такая собака?» — Элис прислушался к топоту мягких тяжёлых лап за спиной. Знаменитые горные псы, которых называли Тихими Тенями, Тихими убийцами или Порождениями Ночи, славились тем, что сами выбирали себе хозяина и служили ему до самой смерти, передавая своему преемнику. А ещё они были лучшими охранниками и никогда не лаяли, предпочитая нападать молча.       Псёныш зашёл вслед за хозяином в комнату, осмотрел и обнюхал всё, а затем стащил с кровати покрывало и улёгся с обречённым видом: раз ничего другого нет, так и быть, посплю на этом. Это было так явно написано на лохматой морде, что Элис невольно улыбнулся, впервые за много лет.