Воспоминания Гермеса. Весна и Владычица

Не в моих правилах отвлекаться от поручения, тем более, если я выполняю приказ Царя богов. Однако, в этот раз я сделал исключение и, повинуясь непонятному мне самому порыву, завернул на Сицилию. Кора, весело кружащаяся в танце с нимфами, задорно улыбнулась мне и помахала рукой. — Ты поиграешь со мной? — спросила она, лукаво прищурившись на солнце. — Не сейчас, — ответил я, искренне сожалея о своих обязанностях вестника, — спешу с важным поручением Великого Зевса и залетел лишь на минутку, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. — Да, я в порядке, — весело сказала Кора, — хотя мне уже становится скучно: мама завтра отправляется в Египет возводить там сады, и я останусь с нимфами. Ты ведь будешь меня навещать? — Конечно, сестренка, — произнес я, чувствуя непонятное беспокойство. При всем желании остаться с ней я должен был покинуть ее и лететь к Прометею — в который раз пытаться выяснить, что он знает о свержении Зевса. Ощущая подступивший к горлу ком, я неожиданно подумал: может быть, забрать Кору на Олимп? Хотя бы на то время, пока тетя будет в Египте? Пусть поживет если не у меня, так у Афины или у Артемиды. Нелепая мысль. Деметра ни за что не согласится отпустить свою дочь на Олимп. Удивляюсь, как она позволяет мне общаться с Корой. И все же, стоило попытаться. — Я только поздороваюсь с тетей, — сказал я, направляясь во дворец Деметры. Богиня Плодородия сидела в одной из комнат и, горько вздыхая, отбирала семена, которые собиралась посадить по берегам Нила. Я видел по ее лицу, насколько ей не хочется оставлять Кору. О чем точно никогда не приходится спорить — так это о том, что другой такой матери на Олимпе нет. Я невольно вспомнил собственное детство: моя матушка, плеяда Майя, спокойно засыпала рядом с моей колыбелью. В такие моменты я с радостью убегал из нашего грота и что-нибудь воровал у моих родных или у смертных. — Доброе утро, тетя, — сказал я, заходя в комнату, — залетел справиться о ваших делах. — А, это ты, Гермес, — рассеянно проговорила Деметра, — доброе утро. Вот, разбираю семена, а Кора танцует. Ты видел ее? — Да, видел. Судя по всему, она очень опечалена вашей предстоящей разлукой. Деметра нахмурилась. — И когда я, наконец, научу свою дочь держать язык за зубами? Совсем необязательно рассказывать всем подряд, что я уезжаю и она остается одна. — Ну, насколько я понимаю, — ответил я, — Кора останется с нимфами. К тому же, тетя, об этом и так знает весь Олимп: ты же сама говорила о своем решении озеленить Египет. Я вот что хотел предложить... — И что же? — Деметра явно встревожилась. — Ты только не волнуйся. Я думаю, Коре было бы интересно немного погостить у Афины или Артемиды. И ей развлечение, и тебе спокойнее. — Спокойнее? Отнюдь! На Олимпе столько молодых богов! — Но Афина и Артемида не дадут Кору в обиду. И я тоже. — Я их прекрасно знаю! Научат ее метать копье и стрелять из лука! И от моей нежной, чувствительной дочурки останутся лишь воспоминания! Нет, Гермес, я не позволю Коре стать мальчишкой! А что касается тебя — как часто ты бываешь на Олимпе? Не думай, что я не знаю, о чем ты ей рассказываешь, когда прилетаешь к нам! — Но, Деметра... — Да уж, знаю! Я запретила произносить при Коре слова Подземелья! А на днях ты рассказывал ей о Мнемозине! — Мнемозина никому из нас не причинила вреда, — я пожал плечами, — если не хочешь, не надо. Мне пора по поручению Великого Зевса. До свидания, Деметра. — До свидания, Гермес, — и богиня Плодородия возобновила прерванное занятие. Покидая дом Деметры и Коры, я ощутил наступившую в сердце пустоту. Странное, пугающее предчувствие чего-то неизбежного охватило меня. Я оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на богиню Весны, собирающую цветы на лугу. Вдруг у меня возникло чувство, что больше я ее такой не увижу. «Нет, надо успокоиться, — сказал я себе, — у тебя просто воображение разыгралось». Ничего, вот выполню поручение, доложу отцу и сразу вернусь. Если бы мне знать тогда, где состоится наша следующая встреча! *** Пролетая над Аркадией, я услышал звуки пастушеской свирели. Я знал многих пастухов, которые прекрасно играли на свирели, но в этот раз сомнений не было — то звучала сиринга. Питая еще с детства любовь к музыке и гармонии, я спустился вниз и, притаившись за деревом, с улыбкой смотрел на танцующих нимф, наслаждаясь чудесной мелодией. Ни нимфы, ни козлоногий музыкант не замечали меня, что неудивительно: когда слышишь такие прекрасные звуки, хочется до конца предаваться восторгу, и окружающая обстановка становится малой, несущественной деталью. Сладостный экстаз возродил во мне воспоминания о том, как я впервые перебрал струны лиры, которую сам же и смастерил из случайно подвернувшейся мне черепахи. Увы, я был очень непоседлив и нетерпелив и забросил свою детскую забаву, едва она мне наскучила. Лиру я потом выменял Аполлону на его стада, так что с тех пор слушал музыку либо на Олимпе или Парнасе в исполнении своего лучезарного брата, либо здесь, на склонах аркадских гор. Я искренне радовался и благодарил Судьбу за то, что моя любовь к музыке передалась Пану, оказавшемуся более усердным в своем увлечении, чем я. Гордость за сына переполняла меня; наслаждаясь его игрой, я радовался тому, насколько он счастлив. Некрасивый и неприглядный внешне — козлоногий, с рогами и длинной бородой — Пан, тем не менее, имел чувствительную, утонченную душу. Надо сказать, что, отдаваясь вдохновенно увлечению музыкой, Пан не пренебрегает и другими своими делами. Лишенный с самого рождения материнской ласки*, он искренне привязан ко мне; однако, проведя детство со мной на Олимпе, Пан не пожелал оставаться там, когда вырос, и удалился в леса Аркадии, взятые им под свое покровительство. Также он помогает мне заботиться о пастухах и стадах, и, насколько я знаю, мечтает о том, чтобы я полностью передал ему эту обязанность. Близился полдень — час, когда Пан обыкновенно прекращает игру на свирели и ложится отдыхать. Пастухи, знающие его распорядок, следуют его примеру, стараясь вести себя тихо, дабы не потревожить сон покровителя стад. Нарушителям же приходится несладко: разгневанный или испуганный, Пан может наслать сильный, безотчетный страх, лишающий возможности соображать и заставляющий хаотично метаться из стороны в сторону. Это его качество помогло нам в Титаномахию, когда, испугавшись грохота битвы, он издал страшный крик, полностью дезориентировавший противника. Правда, и нас тоже, так что мне пришлось спешно возвращать его на Олимп. — Молодец, сынок, — сказал я, выходя из-за дерева, — сегодня ты превзошел в мастерстве самого себя. Еще немного — и Аполлон будет завидовать твоему искусству. — Ну, что ты, отец, — ответил со смущенной улыбкой Пан, — я еще только начал осваивать сирингу, вот как освою — вызову сребролукого на состязание. — Ты уже играешь лучше Аполлона, однако, берегись: он не выносит соперничества. — Сиринга меня не подведет, — промолвил Пан печальным голосом. Никак он не может позабыть ту нимфу, которую полюбил благодаря злой шутке Эрота. В честь нее назвал мой сын свою свирель, сделанную из тростника, коим обернулась злосчастная нимфа, спасаясь от его преследований. — Не грусти, сынок, — сказал я ему, — тебя сейчас окружает множество нимф, которые ценят твою игру, — я огляделся, — обрати внимание, — продолжил я на языке, понятном лишь богам, — крайняя нимфа заинтересованно смотрит на тебя. — Это Пития, — ответил Пан, — она мне нравится. — Хороший выбор, — одобрил я, — постарайся развлечь ее, и она ответит тебе взаимностью. — Я только и делаю, что развлекаю их, — произнес Пан, — они танцуют, смеются и больше ничего. Что поделать: уродство, — обреченно добавил он. — Зато красавец Аполлон не приносит никому столько радости, как ты, — ответил я. — Эх, — вздохнул Пан, — все равно порой тоска одолевает. Когда становится невмоготу, начинаю всех пугать — облегчение кратковременное, но иногда помогает. Неожиданно мне пришла в голову мысль. — Послушай, сынок, — предложил я, — а полетим со мной к Прометею? Испугать его не просто, спорим, что тебе не удастся? Пан похож на меня: он скор на споры и на заключение сделок. — Спорим, — ответил он, мгновенно повеселев, — если мне удастся испугать Прометея, ты полностью отдашь мне покровительство над стадами. — А если не удастся, — сказал я, — ты отдашь мне сирингу. На том и порешили, и Пан, надев одну из моих сандалий, отправился со мной к титану.