Воспоминания Гермеса. Весна и Владычица

Утром за мной пришел Танат. Его холодные, беспощадные глаза горели лютой ненавистью, вызванной моими вчерашними действиями. Железные перья на крыльях подергивались, издавая неприятный скрежет, рука нервно сжимала обнаженный меч. — Следуй за мной, — хмуро проговорил он, — без глупостей. Владыка ждет тебя. — Ты не можешь мне приказывать, и твой Владыка тоже. Я олимпиец, — ответил я. — Могу, и Владыка может, раз ты вмешался в дела нашего мира. Встать! — рявкнул мой подземный коллега. — Иди, Гермес, — нежно проговорила Геката, — не спорь с ним. Ты не сможешь его одолеть, только лишних неприятностей наживешь. — Не пойду, пока Танат не извинится передо мной. — Я должен извиняться? Это ты усыпил меня. Иди, не вынуждай Владыку лично приходить за тобой! Я не трогался с места. — Я потащу тебя силой, если ты не пойдешь добровольно, — прохрипел Танат. — Иди, иди, Гермес, — ворковала богиня Колдовства. — Тебе с ним не справиться: у тебя нет ни макового настоя, ни воды из Леты. Даже кадуцей твой хранится сейчас у Владыки. И ты хотел видеть Владычицу. — Ладно, — сказал я, вставая и одеваясь, — только я расскажу дяде о твоих методах. Танат остался невозмутимым. Ну, что говорить, если Владыка ему скорее друг, нежели Повелитель? Мы прошли в Тронный зал. Царь и Царица Подземелья сидели рядом друг с другом в окружении своей свиты. При взгляде на сестру я удивился: от прежней Коры не осталось ни следа. Это была уже не Кора, но Персефона: величественная, с высоко поднятой головой и властным взглядом. Скрытое страдание, которое, как я знал, поселилось в ее сердце и стало ее вечным и неизменным спутником, никак не проявлялось внешне; прежняя суетность движений уступила место повелительным жестам, исполненным гордости и царской надменности. Никогда бы не поверил, что она может так измениться, если бы не видел сам. Даже у Геры не было столько величия. Дядя остановил на мне суровый взгляд, не предвещающий ничего хорошего: так он смотрел лишь на самых отъявленных грешников, которым были уготованы даже не Поля Мук, а Тартар. Пальцы его крепче сжали двузубец, глаза метнули молнии. Гнев и ярость читались на его лице, и он даже, вопреки обыкновению, не пытался этого скрыть. — Гермес, — глухо, но жестко проговорил он, — в моей власти рассказать о твоем поступке Громовержцу и потребовать для тебя заслуженной кары. В этом случае Зевс передаст тебя мне, и тогда не жди пощады. Как ты посмел вмешиваться в дела моего мира? — Позволь мне ответить на твой вопрос, Владыка, — я старался вести себя смирно и безропотно: это была единственная возможность спастись. — Мне не приходило в голову похищать твою жену до последнего момента, я лишь хотел поговорить со своей сестрой. Все, чего я хотел — это убедиться в том, что она здесь счастлива. Но, увидев ее растерянную и испуганную, решил дать ей возможность попрощаться с Деметрой. Ты слишком поторопился с действиями. Деметра не смирится с разлукой с дочерью, ты ведь знаешь ее не хуже, чем я. Боюсь, она может совершить непоправимое. — Это уже дело моего младшего брата, — ответил Аид, — не твое и не мое. Царь богов самолично отдал мне Персефону в жены и дал свое согласие на наш брак. Он знал, что делает. — Ты угрожал ему? Поэтому он согласился? — Может быть, он и согласился из страха потерять престол, но клянусь Стиксом, я ему ничем не угрожал. И отвечаешь здесь ты, а не я. Твоя попытка вмешаться в дела моего мира, в котором ты не живешь, передает тебя в мое распоряжение. И Зевс, я уверен, не станет с этим спорить. А что касается Деметры — Персефона теперь моя жена, и пусть моя сестра поймет это! — Я желаю сама поговорить с моим братом, — произнесла Персефона, — наедине. Пусть свита оставит нас. И ты тоже, — добавила моя «маленькая» сестренка, обращаясь к мужу. Я испугался: к дяде нельзя было обращаться таким «равным» тоном: даже Зевс говорил с ним с глубоким почтением, хотя и пытался это скрыть. Однако вопреки моим опасениям Аид не ударил свою супругу и даже не возвысил голос, а приказал свите удалиться и сам вышел, бросив на Персефону полный любви и нежности взгляд. — Гермес, — простонала Кора (сейчас передо мной была прежняя богиня Весны), — прости меня, прости! — За что? — я все больше и больше приходил в изумление. — Я хотела вернуться, и теперь ты пострадал из-за моего каприза. — Напротив, сестренка, — ответил я, — это я виноват, что не смог как следует справиться со столь привычным для меня делом. Я благодарен тебе; Геката мне все рассказала. Ты вернулась, чтобы спасти меня? — Ты столько сделал для меня, братик, — Кора расплакалась и обняла меня, — я не могла поступить иначе. Он был в ярости, — шептала она, — и ужасен как никогда. Я не знала, как еще помочь тебе, и сказала, что вернусь, если он тебя не тронет. Не осуждай меня, Гермес. Я сделала свой выбор. — Сестренка, — я заплакал вместе с ней, — ты принесла себя в жертву. — Я в порядке. Лучше, чем ожидала. Он оказался внимательным и чутким. Со мной он совсем другой, не такой, как со всеми. — Я заметил. Для меня очень странно то, что я сейчас увидел. — Я решила помочь ему, Гермес. А для этого я должна находиться рядом с ним. — Помочь? — я не верил тому, что слышу. — У него глубокая душевная травма. Поэтому он такой мрачный. Он ведь не всегда был таким. Я напряг свою память. Мне доводилось видеть дядю «прежним» еще до наступления олимпийской эпохи — до того момента, когда он добровольно сопровождал нашего отца в Тартар освобождать циклопов и сторуких великанов. Не могу сказать, чтобы разница была существенной. Аид всегда отличался суровым, непримиримым характером и с той поры не сильно изменился. Решимость моей сестры и ее готовность принести себя в жертву — в жертву этому миру и его беспощадному Повелителю — пугала меня. — Кора, — нежно начал я. — Персефона, — поправила меня Владычица, — теперь меня так зовут. — Опомнись, сестра! Неужели ты так и останешься здесь навеки? Позабудешь свою мать, всех своих друзей, Олимп, свет Солнца, наконец? — Да, я решилась остаться здесь. Но я никого не забуду. Гермес, прошу тебя, успокой мою мать, передай ей, чтобы она не волновалась. Это отныне мой мир, и этот мир повинуется мне. Я не нашла здесь своего счастья и вряд ли найду, но я постараюсь сделать жизнь моих подданных светлее и счастливее, ты не хуже меня знаешь, как они нуждаются в этом. — Я сделаю все так, как ты скажешь, но сомневаюсь, что Деметра смирится с этим. — Гермес, — прошептала Кора, снимая ожерелье из пшеничных зерен, — возьми, передай его моей матери и скажи ей, что я ее очень люблю, но не могу вернуться. Царица должна быть со своими подданными. И скажи мне еще одно. Ты знаешь, что отец сам отдал меня в Подземелье и Аид похитил меня с его согласия? — Да, Кора, знаю. Отец поступил с тобой жестоко. — Значит, это правда... Аид мне не лгал. Что же, — Персефона улыбнулась сквозь слезы горькой улыбкой, — против воли Громовержца идти опасно. Хорошо, что наша затея не удалась. Я могу спасти тебя от гнева Аида, но я бессильна против Зевса. Не забывай меня. — Я не забуду тебя, сестренка. Я буду ежедневно тебя навещать, у меня ведь здесь тоже есть обязанности. Я буду приносить тебе вести из Верхнего мира. — Спасибо тебе, Гермес. За все тебе спасибо, — сказала Персефона, целуя меня в щеку и пожимая руку. — Береги себя. — Хорошо, сестренка. Держись. Благодарю тебя за заботу обо мне, — голос мой дрогнул, и слезы вновь навернулись на глаза. — Не вини себя, Гермес, — грустным голосом прошептала Персефона и позвала в зал своего супруга. Дядя тут же вошел и вопросительно посмотрел на мою сестру. — Мы обо всем поговорили, Царь мой, — сказала Персефона. — Я решила отпустить Гермеса на землю и сохранить за ним обязанности Душеводителя. — Твое слово — закон для этого мира и для меня, дорогая, — ответил Аид, — если ты решила простить его, я не возражаю. — У меня к тебе просьба, Аид, — продолжала Персефона, — обещай, что исполнишь ее. — Для тебя все что угодно, моя Царица. — Не рассказывай Зевсу о том, что здесь произошло. Я не желаю, чтобы Громовержец гневался на моего брата за попытку забрать меня обратно. — Я сделаю так, как ты желаешь, — проговорил Владыка Мертвых, и в голосе его промелькнула теплота. — Что же, Гермес, — сказал он мне, — тебе повезло. Царица вступилась за тебя, и я тебя прощаю. Но не пытайся повторить это вновь: тогда и слово Царицы не поможет тебе. — Не попытаюсь, дядя. Персефона убедила меня, что ей нужно остаться здесь. — Ступай на землю. Жду тебя сегодня с новыми душами. — Хорошо, дядя. Благодарю вас обоих за то, что простили меня. До свидания. — До свидания, Гермес, — ответили мне Владыки, и я полетел на Олимп, гадая, что там происходит.