Сын императора

      Еще не кончился ноябрь, но уже на землю упали первые снежинки, создавая тонкий слой белой пелены, которая всего за ночь растает.       Но Ифаню некогда было любоваться.       Цзытао, удивительно продолжающий сохранять спокойствие, шел в сторону своей спальни вместе с Чунмёном, Ифанем и Ханем.

***

      У декоративного персикового дерева стояло три мешка с солью, а у самой двери еще два и немного было рассыпано на пол.       Цзытао долго изучал обстановку, пока медленно не повернулся к двум альфам и омеге, которые продолжали стоять позади него с открытыми ртами. Особенно Чунмён. У него адски чесались кулаки, а Ифань отказывался верить в происходящее. Ему совсем не хотелось признавать, что это может быть действительно его молодой господин. — Лу Хань, верно? — по привычке тихо спросил молодой император, подходя к альфе и поднимая его подбородок одним пальчиком, глядя сверху вниз. — Верно, — кивнул в подтверждение Лу, чувствуя, как холодеют его органы от этого аристократического высокомерия, которое Цзытао даже не пытался скрыть. — В Тёмную комнату его, — скомандовал юноша, отходя.

***

      Омега сидел на троне, читая какие-то письма и свободной рукой разглаживая складки на изумрудном ханьфу, которое было отлично подобрано к золотым сережкам и украшениям на голове. В тронный зал вошли Ифань с Чунмёном. — Не волнуйся, мешки с солью будут доставлены в Корё немедленно, если желаешь — можешь проследить за этим, — спокойно проговорил Цзытао, не отрываясь от листа. — Я пришел за другим, — отозвался Чунмён, подходя ближе под пристальным взглядом альфы, которому, если по правде, тоже было интересно. Молодой господин медленно перевел взгляд с листа на омегу и склонил голову набок, приготовившись к вопросу. — Я слушаю. — Почему Вы ни с того ни с сего отправили воина в какую-то Тёмную комнату? Мешки с солью нашли у Вас, так почему виноват он? — Цзытао ухмыльнулся. — Неужели вы оба еще не поняли?

Незадолго до этого.

— Почему так быстро?! Черт! — ругнулся один из воинов, затаскивая в покои Цзытао предпоследний мешок с солью. — Последний! — крикнул кто-то из коридора. Альфа вмиг оказался возле последнего мешка и старался как можно быстрее его донести, но тут из окна увидел приближающегося к дворцу императора. Чертыхнувшись, воин сбросил мешок и убежал, обтрепывая руки от соли.       Наблюдавший за этой процессией Исин ухмыльнулся и выбежал, чтобы незамедлительно подбежать к императору и прошептать что-то на ухо. — Как я определю его? — одними губами спросил юноша. — У него на подбородке будет соль.

***

— Шутите! Исин был возле меня! — горячо возразил Чунмён. — Нет. Помнишь, я попросил тебя вынуть из повозки клинок, который я там случайно забыл? Этого времени хватило. — Так значит, у нас завелись предатели, — прошипел Ифань, сжимая рукоять клинка. — О, и не один! — весело воскликнул Цзытао. — Что прикажите? — Убить, — ответил омега ледяным тоном, который создал резкий контраст с тоном в прежней фразе, что заставило Чунмёна и Ифаня нервно сглотнуть. — Как пожелаете, — поклонился Ифань и удалился, шагая в сторону Тёмной комнаты. Эта комната была создана, когда Цзытао попытались изнасиловать подвыпившие альфы и им это практически удалось. Они затащили императорского сына в переулок и начали рвать ханьфу, когда Цзытао внезапно достал из кармана второго короткий кинжал и проткнул им запястья насильников. Он ненавидел этих альф больше, чем кого-либо. И простой смерти он не допустил.       Комната была совсем не освещена и свет проникал сюда только когда открывалась дверь.       Тихо.       Но ненадолго.       Ифань подошел к сидящему в углу Ханю, который был привязан цепями к стене, и прикусил губу, чтобы не наговорить лишнего. — Зачем? — холодно спросил альфа, глядя на своего — уже бывшего — друга. Лу молчал. Воин резко притянул его к себе за горло и повторил вопрос еще раз. — Он этого не заслуживает, — прочеканил Хань, задыхаясь от кончающегося в легких воздуха. Но за ответ пальцы на шее сжались только крепче, заставляя альфу приоткрыть рот, чтобы вздохнуть как можно больше воздуха, и распахнуть глаза. Как только глазные яблоки начали наливаться кровью — Ифань разомкнул пальцы. Удушение — слишком большая роскошь для того, что он сделал. — А чем заслуживаешь ты? — усмехнулся Ву. — Ты жалок, Хань. Ты ненавидишь свою мать, потому что она отдала все, чтобы купить тебе хлеба. Ты защищаешь отца, потому что он альфа, потому что он всегда прав. Но это не так, дорогой мой. Альфы не всегда правы. Как и омеги. Они все одинаково ошибаются и так же одинаково имеют право на что-либо. Омеги не глупые рабы, которыми можно помыкать, и я думаю, что на примере молодого господина это можно хорошо заметить. Твои убеждения и стереотипы привели к гибели. Как думаешь, теперь ты прав? А может, ты всегда ошибался, Лу Хань? Когда бросил мать, когда влюбился в омегу-проститутку, хотя, якобы, их презирал. Ты мне противен, — воин поднялся, чтобы уйти, как услышал смешок. — И ты называешь это дружбой? Бросить друга из-за одной его оплошности? Бросить из-за омеги?! Ты серьезно, Ифань?! Этот сосунок не заслуживает ничего, кроме- — Закрой свой рот, пожалуйста, — тихий ледяной тон заставил Ханя заткнуться и сжаться, словно к нему приближается не омега, а дикий голодный тигр, готовый в любую минуту разодрать глотку. — Молодой господин? Как давно- — Ифань, закрой дверь, — приказал юноша, уже в который раз перебивая воина. Альфа выполнил приказ, подходя прямо к спине Цзытао, чтобы не дотрагиваться до этих стен. Стен, которые кишат смертью. В прямом смысле.       Молчание длилось несколько секунд, но за эти несколько секунд Хань успел вспомнить всю свою жизнь, все хорошие и не очень моменты. И он впервые признал, что ошибся. — Знаешь, — наконец подал голос молодой господин, — я не буду обращать внимания на твой ужасно грубый тон. За это ты и так заплатишь. Я хочу поговорить о тебе. В кого ты такой уродился? Кто тебе вбил в голову эти стандарты? Насколько ты жалок? — последнее Цзытао произнес с таким сочувствием и жалостью, что Хань невольно скрутился еще больше. Он ненавидел, когда к нему обращались с жалостью. Потому что это заставляло его чувствовать себя ничтожеством. Каким он, в принципе, и являлся.       Хань молчал. Хотя обязан был отвечать. Но он этого не делал, да и зачем? Все равно ведь умрет. — Хорошо, я понял, — кивнул самому себе омега, хотя в темноте этого не было видно. — Твою плоть будут терзать медленно, залезая под кожу, в глаза, в рот, в голову, в уши. И ты не умрешь до тех пор, пока не ответишь на мои вопросы. Я буду пытать тебя с перерывами, чтобы дать отдохнуть и не умереть, а после продолжу. Поверь, я знаю, как это ужасно, — последнее Цзытао произнес очень-очень тихо, словно впадая в воспоминания. — Я не хочу! Нет! Отец! Папочка!!! — кричал маленький мальчик, вырывающийся из цепких рук родного дяди. Тот скалился, в его глазах играло неподдельное доминирование и власть. Мальчик плакал, глотая собственные слезы и кричал, словно его мог кто-то услышать. Но никто тогда не пришел. И на следующий день тоже. И через три дня тоже никто не пришел. Отец вернулся с войны только когда все раны и следы насилия зажили. Цзытао неделю не выходил из своей комнаты. Помнил ожоги, помнил жесткие ремни, которыми его привязывали за непослушание. Помнил, как к нему в ухо забрался средних размеров паук. Помнил, как паук его укусил за нижнюю губу. Он помнил все. Все, до мельчайшей детали, до мельчайшего движения. И тогда мальчик впервые проклял свою превосходную память. Хотелось бы забыть, но это никуда не уходило. Всплывало, как только омега закрывал глаза, как только задумывался о чем-то. Паника. Ужас. Страх.       Лу Хань кричал. Неистово, не по-человечески. Цзытао сделал знак «стоп» и все прекратилось, пока через минуту молчания не возобновилось снова.       Ползучие твари лезли под кожу, заставляя воина плакать и срывать голос в нечеловеческом крике.       Кусали веки, уши, подбородок, губы.       Залезали в голову. В прямом смысле.       И Цзытао нравилось.       Он улыбался.       Нет, не так. Скалился.       Как маньяк, наблюдающий за страданиями своей жертвы.       Ифаню стало страшно.       Не за себя или Ханя. За Цзытао.       Он видел, что кроме ужасающей улыбки в уголках глаз были слезы.       Нет, не видел. Чувствовал.       Но схватить за руку не решался. Не решался прижать к себе и поцеловать. Не решался прошептать, что юноша теперь в безопасности и никто в жизни не повторит с ним некогда сотворенный ужас.       Ифань не видел, но слышал от слуг эту историю.       И только тогда начал понимать, почему к комнате Цзытао нельзя и близко подходить. Понял, почему юноша так оберегал себя. Именно юноша. Не отец. Отец волновался о его девственности, а Цзытао о себе в целом. О своей гордости. О своем внутреннем состоянии.       Которое пошатнулось.       Издав последний нечеловеческий вопль, Хань упал на пол, дергаясь в конвульсиях, а потом замер в скрюченной позе с открытым ртом и распахнутыми глазами, из которых лилась кровь. — Можем идти, — тихо произнес Цзытао, первым уходя из Тёмной комнаты.       Ифань надеялся, что больше никогда сюда не вернется.       И не увидит своего господина в таком состоянии.