Anomie

Ти-Бэг сжал кулак, чувствуя, как песок сухо шуршит, убегая между пальцев. На обласканный солнцем берег мягко накатывали волны, навевая приятное дремотное состояние, напоминая ему один уик-энд в далеком прошлом. Джимми взял его тогда с собой во Флориду. Они жили в фургончике, вечерами жарили на огне сосиски и маршмеллки[15] и смотрели в небо, усыпанное яркими звездами. Джим играл на губной гармошке, а Теодор слушал его, привалившись к теплому боку Сакса – Джимова ретривера. Пес дышал часто-часто, вывалив красный язык в улыбке. И мальчик чувствовал себя так, словно у него и правда была настоящая семья, и дома их ждали родители, натопленный камин и черничный пирог. Песок все тек с ладони, как небольшой водопад где-то на краю света. Потом он кончился, и Бэгвелл уставился на руку, сжимая и разжимая пальцы, неожиданно заинтересованный хитрым устройством мышц и сухожилий, приводящих эту самую руку в движение, скольжением кожи по выступающим косточкам суставов. – Медитируешь? – Дрочу. Джон опустился на песок рядом с ним. – Никогда не видел настолько экзотического способа... Теодор повернул к нему голову, прищурил глаза, рассматривая. – У меня есть много фокусов в запасе... Выглядел он как кот на теплой батарее. И в голосе звучала характерная хрипотца, напомнившая о том, что только утром Ти затащил его в сортир в ресторанчике, втолкнул в кабинку и... Ему в жизни никто так не отсасывал – так, как нужно, четко чувствуя, когда сжать член сразу за яйцами, когда отпустить или помочь рукой. Почти виртуозно. Жарко, быстро, напористо. И кто еще, кроме Ти-Бэга, мог потом встать, отереть ладонью рот, спокойно открыть кабинку и пойти отливать в писсуар, словно ничего особенного не произошло... У Абруцци заныло в паху. Черт... Точность, с которой паршивец находил нужные слова, правильное выражение лица, соответствующие жесты, порой просто поражала. И тем более удивительным было то, что Бэгвелл сам не осознавал, какое впечатление производит на людей. Словно был пианистом от Бога и всегда знал, какую клавишу нужно нажать в нужный момент, где играть adagio, где presto, но никогда не учился нотной грамоте и даже не подозревал о существовании таковой. Легкие бермуды показались неожиданно тесными и жаркими, а сидящий рядом мужчина, задумчиво глядящий в небо, – вполне подходящим объектом для того, чтобы выместить на нем раздражение. Джона страшно злила неспособность владеть собственным телом и контролировать дурацкие, несвоевременные желания. Вместо того чтобы накинуться на Бэгвелла прямо здесь, Абруцци глубоко вздохнул, успокаиваясь, и улегся на спину, заложив руки за голову. – Я был уверен, что ты сбежишь где-нибудь на полпути или в Форт-Лодере. Это даже для него самого прозвучало неуклюже, неловко. – А я был уверен, что ты вышвырнешь меня в море из самолета. Удивительно, он смеялся. – Ты был недалек от правды. И вновь Бэгвелл даже полшага не сделал за ту гипотетическую черту, что отгораживала собой предел джонова терпения. Не спросил, что ему помешало, не съязвил, не пустился в пространные рассуждения о загадочной душе простого мафиози. – Спасибо. Просто: спасибо. И все. Абруцци почувствовал себя хреново. Он желал Тедди смерти несметное количество раз, видит Бог. Он столько раз подставлял Ти-Бэга, продавал Ти-Бэга, отдавал своим людям... А в итоге этот самый нацист, педофил и извращенец спас ему жизнь и теперь благодарит. За то, что он, Джон Абруцци, не убил его – в обмен на спасенную жизнь. До чего я докатился... Удивление быстро ушло, изгнанное болью и тоской. А Бэгвелл, не подозревая о душевных терзаниях своего визави, поднялся, сбросил рубашку и направился навстречу прибою. Джон, приподнявшись на локте, смотрел ему вслед, ничего не понимая, ни о чем не думая, совсем запутавшись в себе. Мысли о возможной греховности их связи его не трогали. Почему-то это воспринималось как должное. Так воспринимается многое из всего того, на что решился самостоятельно – первое убийство, первая взятка, первый поход в казино... Он контролировал ситуацию. Значит, так и должно было быть. Джон все еще отказывался поверить в то, что больше не контролировал ситуацию. – Эй, Джонни! Иди сюда! Голос Бэгвелла, прорвавшийся через морской гул, заставил Абруцци на время отложить переживания. Он скинул майку и шорты и направился к Теодору, резвившемуся в волнах, словно ребенок. Сравнение педофила с ребенком навело его на одну мысль, которая вдруг высветилась с такой неожиданной яркостью, что он даже остановился. Дети... Школа... Джон никогда не утруждал себя изучением психологии, но жизненный опыт у него был немалый, и этот самый опыт наконец позволил ему сложить два и два и получить простой ответ. А может, Бэгвелл просто не мог сдержаться, потому что убитые дети напоминали ему чем-то однокашников?.. Впору идти к Фрейду... – Джонни, не спи. Зима приснится – замерзнешь. Где-то скомканная, местами тягучая, протяжная южная речь. Чуть больше века назад южане презрительно именовали таких как Бэгвелл голодранцами, белой швалью и воротили нос при их приближении. Точно так же, как их нью-йоркские или чикагские собратья – от итальянских иммигрантов. Кажется, психология мне противопоказана по определению. Потому что все, что приходило в голову дальше, удостаивалось исключительно нецензурного комментария. Бэгвелл вытащил на берег здоровенного краба и теперь забавлялся с ним, гоняя по берегу и не позволяя ускользнуть или ухватиться клешнями за пальцы и прочие части тела. – Перестань мучить животное, извращенец... Теодор поднял голову, окинул Джона хитрым взглядом, а в следующий момент Абруцци уже лежал под ним на песке, не понимая, что произошло. Краб, сердито выставивший клешни, боком убегал в прибой, а Теодор разлегся на итальянце, сложил ладони на его груди, придавив сверху подбородком. – Ну, что теперь? Джон и сам удивился грубоватой нежности, прозвучавшей в голосе. А Бэгвелл просто посмотрел насмешливо. – Поплыли? Кажущаяся простота в общении сменилась настоящей. (Когда?) И это было тем удивительнее, что Джон считал Ти совершенно неспособным на контакт или, если уж на то пошло, какую бы то ни было социальную адаптацию. Отчаянно заколотилась в голове прежняя мысль: что мне делать? Сколько уже раз. Дежавю. Висок заломило, словно кто-то проткнул иголочкой кожу, тонкие мимические мышцы и лицевые нервы и теперь медленно водил по обнаженной кости. Терпимо, но забыть об этой иголочке совершенно невозможно. Как любит выражаться Джейк: полный привет. Вынырнувший (Когда, черт побери, они успели оказаться в океане?) прямо под ним Ти заставил его наглотаться воды и наконец-то расшевелил. Джон подмял настырного алабамца под себя, стараясь потопить... В последний раз он так резвился лет в восемнадцать, когда они с Тони, Марио и шестнадцатилетним Фредом тайком удрали от своих и выехали на западное побережье. Нашли недорогой домик, днем плавали и загорали, вечером снимали там же, на пляже, девушек... Джон тогда был нескладным и тощим, ел как не в себя и очень любил шорты и футболки. Марио, у которого весь нос вечно был в смешных веснушках (он их жутко стеснялся), любил дразнить Абруцци аистом. Он погиб в перестрелке всего пять лет спустя. Зубоскала Тони Джон застрелил собственной рукой чуть меньше года назад. Но тогда – тогда они были молоды, честолюбивы и готовы жизнь положить друг за друга. Его лучшие годы... Лучшие друзья. Девушка Марио – невысокая, крутобедрая. Бойкая штучка. У нее был большой сексуальный ротик с очаровательной родинкой в уголке. После смерти жениха она выкинулась из окна, попала в реанимацию с тяжелыми переломами и через день вскрыла себе вены случайно оставленным в палате после обеда столовым ножом. Спасти ее уже не смогли. Джон изредка заходил к ним на могилы, каждый раз заставал их матерей – вместе или по очереди. Он хорошо помнил себя в те дни – самоуверенного, любящего необременительные случайные связи. Сильвия появилась слишком поздно, когда он уже смутно представлял, что такое супружеская верность. Но она смирилась с этим, сумев смягчить Джона, подарив ему тихие семейные вечера и двух замечательных детей: старшую дочь, которую Абруцци просто боготворил, и сына, наследника. Тюрьма, а затем и отказ Джона лететь с семьей на Сардинию все изменили... – Джонни... Встретившись с тяжелым взглядом Абруцци, Бэгвелл осекся, смешался и умолк. На столе у итальянца в беспорядке валялись бумаги – счета, какие-то документы, длинные бухгалтерские расчетные листы с колонками цифр. – Ну? Говори, раз пришел. Ти запустил в свои волосы пятерню, отчего они пришли в полный беспорядок, и неуверенно улыбнулся. – Я тут подумал... Заняться все равно особо нечем... Нельзя ли попросить, чтобы привезли несколько книг? – Книг? Абруцци выглядел откровенно изумленным. – Ну да. Книг. Что именно тебя удивляет? Что это не порно-журналы? – И какие именно книги тебе нужны? – Джон проигнорировал издевку в его голосе. – Пара конструкторских изданий, остальное – история германской армии. Вот, я составил список, – он протянул ему измятый клочок бумаги. – И было бы здорово, если бы тут нашелся ящик с инструментами. – И что ты с ним будешь делать? Джону стало по-настоящему интересно. – Скажи, а ты что-то покупаешь, чтобы просто на это... медитировать или чтобы этим пользоваться? Тонкие губы. Удивительно гибкий язык. Очень нервный. – У тебя язык как у ящерицы, – пробормотал Абруцци, вряд ли соображая, что несет. – Что, раздвоенный? Бэгвелл невольно улыбнулся. – Нет. Длинный. Дразнить Бэгвелл умел в совершенстве. И как только Джон сгреб его в охапку, чтобы поцеловать, изогнулся, оставив его губам только свое дыхание. Абруцци чертыхнулся, выпустил его из рук. Какого хрена?! Стояло так, что было больно. А проклятый Бэгвелл пожал плечами. – У тебя ошибка в расчетах. Там должно быть сто восемнадцать тысяч четыреста двадцать один, а не сто восемнадцать тысяч четыреста сорок... Так ты подумай, нельзя ли достать то, о чем я попросил? Ладно? Усмехнулся – уголок рта дернулся вниз – и вышел. Слышно было, как постанывали половицы, когда он шел по коридору, а затем скрипнула дверь в его комнату. Джон заметил, что вцепился в стол так, что непременно отломил бы кусок столешницы, будь она сделана из менее крепкого материала. Если бы в этот момент он был способен думать, то наверное удивился бы тому, как удачно и с куда большей пользой Бэгвелл пользовался классическими женскими приемами в общении с ним. Они не выглядели капризами и бабской придурью. Пидор, не пидор – Ти в последнюю очередь можно было назвать женственным. Это была грамотная и действенная атака. Впрочем, итальянцу было не до того, чтобы думать над этим. Он заставил себя успокоиться, медленно выдохнуть и вернуться к бумагам. Некоторое время спустя он взялся за подшивку газет за последние пять лет. Отложил. Многие заголовки причиняли боль. Я старею и становлюсь сентиментальным. Какая прелесть... Наверное, у всех есть эта незаметная грань, перейдя которую начинаешь желать беспамятства. Или чтобы тебе оставлены были только светлые и безмятежные воспоминания детства и юношества: о секретах в домиках в развилках деревьев, о первом велосипеде, первой влюбленности, о бескрайнем солнечном небе и душистых лужайках. Мысленное путешествие в детство – это всегда как маленькое возвращение в страну Оз, где все удивляет заново, а зеленые очки делают простые стекляшки дивными изумрудами. – Ave Maria gratia plena... Ave, ave dominus, Dominus tecum...[16] Впервые он влюбился в подготовительной школе, если верить родителям – сам он этого не помнил. Во Франческу, дочь Федерико Роско, партнера и друга отца Марио. Они везде ходили вместе, взявшись за руки, и Джон защищал ее, если кто-то пытался к ней приставать. Продолжал защищать и в старшей школе, когда у каждого появились свои привязанности и пассии. – ... Benedicta tu in mulieribus et benedictus. Et benetictus fructus ventris, ventris tuae, Jesus. Ave Maria... Франческа, Лючия, Джессика, София, Лаура, Джованна, Лидия... По какой-то причине (он вряд ли мог объяснить, по какой) он выбирал в основном итальянок. Семья Абруцци давно уже нашла пристанище в Америке, «стране великих возможностей и открытых путей», как называл ее отец, возможно, это была цитата – в этом Джон не был уверен. Джованни Абруцци родился в Чикаго, долгое время работал вместе с Карло Фибоначчи, затем к ним присоединился Фальцоне, и они образовали собственную ветвь. Они занялись нелегким бизнесом: финансами и политикой. И им уступили это, хоть и не без проблем. Верхушка. Власть и несомненное влияние во многих сферах. Зарвавшимся юнцам позволили самостоятельно наполучать шишек и обломать рога. Вместо этого юнцы не только не сдались, но и сумели взлететь, избавляясь по дороге от балласта и не особенно задумываясь о том, насколько это плохо или хорошо. Джованни завязал через два года после рождения первенца, которого назвал на американский манер Джоном. Партнеры с пониманием отнеслись к его решению, хотя и продолжали изредка консультироваться с ним в особо трудных вопросах. Он двух месяцев не дожил до совершеннолетия сына, умерев от рака желудка, и юный Джон, не понимавший стремления отца быть как можно дальше от дела, очень скоро с дипломом окончил юридический и пошел по стопам его друзей. Он открыл глаза. Было уже темно, и он все еще сидел над газетами. Снаружи гудел ветер, лампочка изредка мигала от перебоев напряжения. К утру грозил разыграться настоящий шторм. В общей комнате работал телевизор, то и дело доносился хохот то Фреда, то Джейка: Ти-Бэг рассказывал им что-то. Наверное, очередную байку про Авокадо или охранников. Джон сморгнул, потер глаза, виски, прогоняя усталость. Поднялся и прошел на кухню, не включая свет, налил стакан воды из-под крана... – Все в порядке? Чем Бэгвелл его убивал, так это способностью ощущать малейшую фальшь в голосе, изменения настроения или самочувствия. – Я хотел попить воды. Один. – Угу. Понятно-понятно. Ты не ужинал... Разогреть тебе что-нибудь? Абруцци долго молчал, ошарашенный. Обычно эти слова ожидаешь услышать от женщины, с которой уже не первый год делишь дом, постель и свою жизнь. Но – Ти? Забота, неподдельное беспокойство в голосе сбивали с толку, ломали защитные барьеры, которые Джон возводил всю свою жизнь. – Ладно, валяй... Тащи свою еду. Ти-Бэг хмыкнул и включил свет. – А я решил, что ты решил себя голодом уморить. – Не дождешься. На самом деле, из-за жары просто не хотелось есть. По меркам этого пояса, возможно, даже было не так жарко, но Джон всю жизнь провел в Чикаго, где в это время года обычно выпадал снег. – Я только что оттуда, с пляжа. Отличная погодка, – зубоскалил Бэгвелл, разогревая на сковороде бифштексы. – Если мы утром окажемся в стране Оз, я не удивлюсь. Джон усмехнулся. – Стоило бежать из Фокс Ривер, чтобы оказаться в Оз[17]. – Шуточки у тебя... Бэгвелл ловко перевернул бифштексы, прикрыл их крышкой. – А если серьезно, то если тебе дорога твоя тощая задница, то будет лучше, если ты поостережешься в такую погоду выходить из дома. Иначе тебя унесет ветром и выкинет где-нибудь посреди океана. На радость рыбам. – О, без сомнения, они будут охуительно рады моей тощей заднице, – в тон ему ответил Теодор, быстро обваливая мясо в яйце и обжаривая его еще раз. Джон устроился за столом, внимательно наблюдая за тем, как все ладится в этих тонких, нервных руках. Хотя Ти-Бэг так и норовил постоянно во что-то врезаться, еду он умудрился не пережарить и даже не уронить. – Ну вот... Он поставил перед итальянцем тарелку. – Я, конечно, не шеф-повар, но полагаю, что тебе понравится. – Лучше бы мне не понравилось. – Почему? – Потому что тогда тебе придется все время готовить. – Ну... Если ты уберешь отсюда этих двоих, я, возможно, действительно соглашусь на это. А так – они слишком много жрут. Он хитро улыбнулся и устроился на разделочном столе с яблоком в руках. Джон поморщился, но ничего не сказал, предпочтя попробовать мясо. В кухне воцарилось продолжительное молчание, нарушаемое только сочным хрустом – Ти ел яблоко. – Знаешь, Тедди, я всерьез подумаю о том, чтобы попросить их удалиться и найти себе жилище где-то еще поблизости. Джон доел последний кусочек и отодвинул тарелку. Переведя взгляд на собеседника, он увидел, что тот сполз со стола с видом крайнего изумления – немного комичного, но явно искреннего. – Что такое? – Как ты меня назвал? – Тедди. Что-то не так? Просто это было словно его имя. Не Теодор, не Тед, не Ти, именно Тедди. Ошарашенный Бэгвелл – зрелище просто потрясающее и неожиданно приятное. Джон даже улыбнулся, когда на подвижном лице отразилось что-то, подозрительно похожее на недоуменное смущение. Надо же, взрослый мужик, а до сих пор стесняется чего-то... Teddy bear... – Пиво в холодильнике, – наконец буркнул Ти. – Куда это ты? – Футбол смотреть с ребятами. Просто потрясающе, как быстро он умудрился сойтись с его «ребятами», поразив этим (Джон даже не сомневался) в первую очередь их самих. В каком-то смысле общение с ними – итальянец знал это совершенно точно – давалось ему куда как легче, чем взаимодействие с самим Джоном, что в принципе было неудивительно. Вообще, Абруцци в Бэгвелле поражало практически все. От на редкость уютной привычки сидеть по вечерам на веранде и неторопливо курить до умения чувствовать чужие эмоции, от анекдотов за завтраком до попыток читать одновременно по пять-шесть книг или газет, рассеянно забывая их по всему дому. – Послушай, ты при этом хоть что-то запоминаешь? – спросил он его как-то еще во Флориде. – И даже понимаю, – ощетинился тогда Бэгвелл. В конце концов, почему бы и нет? Осведомителем у Фреда был старый бомж, который знал художественную литературу лучше иного преподавателя, а по тому же Джейку нельзя было сказать, что он – ходячая библиотека военной истории, однако он таковой и являлся. У каждого свое хобби. Думать об этом не хотелось. Это почему-то больно царапало какую-то особо чувствительную струнку в глубине души. Словно Джон боялся. А он ненавидел бояться. Поэтому он открыл пиво и тоже пошел в гостиную, где работал телевизор и вовсю шел первый тайм. Ти-Бэг устроился на диване, аккурат между Конильо и О’Коннели, умудряясь, попутно размахивая бутылкой «Бадвайзера», одновременно комментировать первому игру, а второму рассказывать скабрезные анекдоты. Внезапно стало муторно, неприятно, свело челюсти, и он с изумлением осознал, что... ревнует. Ему самому хотелось сейчас сидеть рядом со смеющимся, оживленным, очаровывающим собеседников Бэгвеллом, слушать едкие шуточки в адрес игроков и пить пиво... Он вышел так же тихо, как вошел. Злился на себя. Злился на весь окружающий мир, сосредоточенный сейчас в одном-единственном человеке, который так небрежно, походя, разрушил все – пошатнул его веру в себя. Он обожал жену, боготворил детей. И Теодору Бэгвеллу нечего было делать рядом с Джоном Абруцци, в его жизни. Но, однако же, он в ней был, и Джон (очень хотел его убрать) не мог пока заставить его исчезнуть. – Мария и святые мученики! Он вышел на террасу. Ветер вырвал дверь у него из рук и со всей силы хлопнул ею. Щелкнул замок. Джон закатил глаза и внезапно улыбнулся. Дурацкая ситуация. Находился он рядом или далеко, Ти каким-то непостижимым образом умудрялся заставить его чувствовать себя нелепо. Ну прямо-таки картина – хоть сейчас в рамку. И совершенно правильно – хочется побушевать, изволь делать это за дверью. Сильвия всегда ему это говорила. Как видно, у нее имелись для этого все основания. Но как бы теперь попасть обратно?.. Обойдя вокруг дома, Джон только убедился в том, что очень педантично выполняет правила, диктуемые техникой безопасности, и умудрился поэтому даже подвальное окошко закрыть наглухо. – Аккуратность – зло, – пробормотал он себе под нос, возвращаясь на крыльцо и звоня в дверь. Удивительное это чувство – ощущать себя полным кретином по собственной вине, при том, как порой любишь выставлять таковыми окружающих. Прямо-таки лекарство от зазнайства. – Джонни, ты ополоумел – гулять в такую погоду? Абруцци выразительно посмотрел на Джейка, давая понять, что лучше ему заткнуться. Ирландец пожал плечами, впустил босса и закрыл дверь. К закидонам Джона он давно привык, ярости его не боялся, и портить себе удовольствие от просмотра матча не собирался. Тем более, что с появлением в их команде Бэгвелла у Джонни появился прекрасный громоотвод. Так быстро Абруцци не могла успокоить даже жена... А Ти-Бэг оказался еще и забавным и хорошим собеседником и совершенно не напрягал в общении. Джейк не выносил, когда его загружали бесконечными проблемами, хмурым молчанием или философскими умствованиями. Нет, это было совсем не по нему. «Жизнь так проста, почему люди не могут наслаждаться ею безо всей этой ерунды?» – наверное сказал бы он, спроси его кто об отношении к жизни. Иными словами, Джейку скорее нравилось то, что их стало четверо. Это Фредерико морщился, кривился и готов был подозревать неожиданно свалившегося им на головы алабамца невесть в чем, утверждая, что тот еще проявит себя во всей красе. А О’Коннели считал, что напарник сильно заблуждается на сей счет. Предмет Джейковых раздумий в этот момент уже безмятежно спал, решив, что футбол он увидит еще не раз, а до кровати не мешает добраться на своих двоих, и ему снился Бирмингем много лет назад... Засушливое алабамское лето в тот год просто поражало своей мягкостью. И все казалось таким хрупким, светящимся, блистательным, словно нарочно выкрашенным чьей-то рукой сусальным золотом и покрытым прозрачным лаком. Теодор запомнил это лето, потому что тогда он впервые увидел мертвого человека. Был замечательный воскресный вечер, когда не нужно было никуда спешить, и можно было сидеть на теплой старой запаске за домом, есть семечки и щуриться на удивительно высокое небо. Его полотно рассекал по диагонали такой же недосягаемый реактивный самолет. И пилот, должно быть, знал, что внизу Алабама, и даже знал, что это Бирмингем, но и помыслить не мог, что сейчас на старой запаске позади старого домика, отчасти ушедшего в землю, сидит одиннадцатилетний парнишка, ест семечки и смотрит на него. И мечтает стать таким пилотом – в специальном шлеме с подачей кислорода, недоступным для грязи внизу. – Тедди! Эй, иди-ка сюда! Где ты? Джим... Теодор сорвался с места, забыв о послеполуденной меланхолии и пустых мечтах. Пилот был там, далеко в небе, а брат – вот он. И наверняка порадует чем-то интересным. – Пойдешь со мной в гараж? Джимми был крутой. Тед не уверен был, что именно это слово характеризовало его высокого, тощего, слегка конопатого брата. Но знал точно – круче никого нет. Джиму было уже почти семнадцать, он работал на ближайшем пивном заводе, мог починить что угодно, от чего был хотя бы один остов, и мог плюнуть дальше младшего братишки на целых два метра! А еще он собирался жениться на смешливой Салли Джонс. Ее отец – Джонс-добряк – держал магазин в конце Линден-драйв и частенько поручал мелкому, вертлявому Бэгвеллу разную ерундовую работу, за которую платил ему сорок пять центов в час. А тот обычно тратил деньги на шоколад, кино и альбомы для рисования к удивлению обрюзгшей ворчливой матери. Но книги он не покупал – дорого. Он просто попросил Джимми записать его в библиотеку. К книгам он пристрастился совершенно неожиданно для самого себя, особенно к научной фантастике, когда перешел из младшей школы в среднюю. – Гляди, – Джим гордо провел рукой по капоту машины. – Это я купил. Подержанный «тандерберд» сверкал хромированной, чуть застенчивой улыбкой. – О-ого! Покатаешь? – Да. – А порулить дашь? – Может, и дам. Поможешь мне? Нужно сменить ходовую – будет бегать как новенький. – Конечно. С братом в гараже было положительно интереснее, чем на скучном, унылом заднем дворе. Мать Джима приходилась Теду теткой по отцовской линии. И хотя отец от них всех сбежал сразу после рождения второго ребенка, маленького Теодора здесь любили и обычно бывали рады его приходу. – Передай-ка мне ключ, – пробормотал Джим из-под машины. – Пятый. И шестой тоже... Чертова гайка! Мальчик, посмеиваясь, влез к брату под машину и вручил ему ключи. – Я сегодня видел Патти Уилкинсон, – сообщил он. – Это та, что прозвала тебя Прыщом? – Ну да. Тед нахмурился. Он не любил, когда ему напоминали, что в школе его терпеть не могут. – И что? – Ну, она, вроде как, собиралась сегодня вечером в кино... ну, и... Он замялся, не зная, как сказать брату, что хотел бы пойти с этой Уилкинсон (самой красивой девчонкой в их классе) в кино, как взрослый, но боится, что она поднимет его на смех и задразнит до слез. А потом еще долго будет по углам шептаться со своими визгливыми подружками, тыкая в его сторону пальцем. И о его позоре в конце концов узнает весь Бирмингем. И в этот самый момент снаружи послышался визг тормозов, прервавшийся глухим стуком. И тут же, явно спохватившись, что пропустил в этой какофонии свою партию, яростно взвыл клаксон. Джимми переглянулся с братом, и оба поспешно выскочили из гаража. Заходящее уже солнце окатывало улицу душной рыжиной. Первым бросался в глаза фордик с плаксиво наморщенным капотом, вдавленным в дерево. Тедди обошел его и увидел, что послужило причиной этого столкновения. Одной ногой на газоне, а всем остальным на проезжей части лежала девочка. Она не шевелилась. Она так изогнулась (как сломанная и брошенная кукла) и так нелепо выглядывали белые трусики у нее из-под клетчатой юбки, что Тедди почему-то сразу понял – это все. Конец. Подчиняясь извечному мальчишескому любопытству, он шагнул ближе. Под головой (куклы) девочки ширилась багровая лужица, на лице застыло удивленное и слегка испуганное выражение... И он знал ее. Патти Уилкинсон... Девочка, которая дразнила его в школе больше всех и обиднее всего. Девочка, которую он две минуты назад так боялся пригласить в кино. Они тоже умирают... Мы умираем. Как птицы, кошки и крысы. Эта мысль – внезапная и отчетливая – так шокировала его, что он замер, не сводя глаз с трещины на лбу Уилкинсон, уходившей под волосы, почти целиком уже покрасневшие, ставшие похожими на грязную мокрую тряпку. Он помнил эти волосы – гордость их обладательницы – наощупь. Сколько раз он таскал ее за косы. И знал, что они пахнут фиалками. ... как кошки... Позади послышался шум: из фордика вылезал шофер, зажимавший платком разбитый нос. Завидев Джима, он указал на Тедди, зачарованно смотревшего на тело бывшей одноклассницы. – Слушай, парень, я думаю, что тебе лучше увести его отсюда... Голос у него звучал гнусаво. Видимо, переносица была сломана. Джимми нервно оглянулся по сторонам – редкие в этот час прохожие уже начали останавливаться. Кто-то поспешно отворачивался, кто-то не менее поспешно крестился. Возгласу «вызовите полицию» тут же вторил заунывный вой сирены: видимо, кто-то из соседей уже озаботился этим. – Мартин, ты в порядке? – спросил Джим водителя. Мартин Уэйн был крупным мужчиной с мясистым красным лицом, но сейчас он стал белее простыней своей жены, которые она имела обыкновение стирать каждые три дня. И все же он нашел в себе силы кивнуть. – Д-да. Со мной все хорошо. Давай, уведи же его!.. Господи... Бедное дитя... Джимми так и не понял, кого имел в виду Уэйн. Он подошел к брату, положил руки ему на плечи. – Идем, ковбой. Тут тебе делать нечего – ей уже не поможешь. Тедди послушно зашагал рядом с ним к дому. Когда они вновь оказались в гараже, Джим долго не решался посмотреть на брата, не зная, как поступить, если тот станет задавать вопросы. Но все же поднял глаза. Тедди улыбался очень странной улыбкой, в которой одновременно сквозили жестокая, совсем не детская, радость и (похоть?) возбуждение. Глаза его подозрительно сверкали. – Представляешь? Они... Мы можем умереть – точно так же, как какой-нибудь голубь... или кошка... Джим потрясенно уставился на него, а Тед нервно облизал пересохшие губы. Патти Уилкинсон похоронили на городском кладбище. С Мартина взяли подписку о невыезде, к неудовольствию его жены, которая мечтала на недельку выбраться в Нью-Йорк. Через десять дней окружной суд признал ее мужа виновным в непредумышленном убийстве. Его освободили досрочно, приговорив к году общественных работ. За месяц, проведенный на острове, Бэгвелл смастерил несколько деревянных игрушек, два раскладных стула и какую-то непонятную плоскую резную штуковину квадратной формы. Дом пропах морилкой и лаком. Стулья Джон сразу же вынес на веранду, аргументировав это тем, что иначе они просто задохнутся. – Кто? – полюбопытствовал Ти. – Стулья? – Нет. Мы. Ты, я и Фред с Джейком. Бэгвелл только хмыкнул – последние двое часами пропадали в местном баре и в конце этой недели собирались и вовсе лететь в Чикаго, чтобы инкогнито сопровождать жену босса. Фред по этому поводу постоянно выдавал мрачные прогнозы, которые обычно сводились или к неминуемой авиакатастрофе или не менее неминуемому разоблачению. – Фред с Джейком все равно скоро уезжают. Он в последний раз провел кисточкой по резной дощечке и поставил ее на ребро – сушиться. Джон с удивлением признал в ней подставку для сковородок и кастрюль. – Где ты этому научился? Теодор уклончиво улыбнулся. Джон был почти готов не получить ответа. – В колонии для несовершеннолетних. Тон его был мягок, улыбка – такой беспечной, что казалось, в упомянутой колонии он провел лучшие годы своей жизни. Абруцци даже поверил бы в это, если бы руки Ти не задрожали так, что алюминиевая банка вырвалась из них и покатилась по полу, оставляя длинный, посверкивающий лаком след. – Черт! Он нагнулся, поднял банку и вновь уронил. Джон не стал задумываться, часто ли видел, чтобы Ти-Бэг не мог сдержать эмоций. Откровенно говоря, ему и в голову не пришло, что тот может играть. – Эй! – он ухватил Бэгвелла за руку и потянул к себе. – Эй, успокойся немедленно. Сейчас Теодор мог заорать на него, мог начать вырываться и даже дать ему в морду, обозвав кретинским макаронником, как делал в редкие минуты крайнего раздражения – и Джон ничего бы ему не сделал. Но Ти только вжался в него, забился ему в руки, словно насмерть перепуганный кошак. – Господь с тобой... Бэгвелл, да что такое?! Ошарашенный тон Абруцци заставил алабамца отшатнуться. – Н-ничего! – резко рявкнул он и стремительно покинул кухню. Джон в недоумении посмотрел ему вслед, гадая, какая муха его укусила, затем пожал плечами и выбросил это из головы, как выбрасывал все, что его раздражало или ставило в тупик. Он не понимал таких людей, как Бэгвелл, даже не пытался понять. Но впервые в жизни ему было неудобно из-за этого. Иногда начинало казаться, что безумие подкралось совсем близко, что этот паразит намеренно сводит его с ума. И зачем бы? – There goes my baby – she knows how to rock’n’roll. She drives me crazy, she gives me hot and cold fever – then she leaves me in a cool, cool sweat[18]... О, привет, Джонни! Абруцци вздрогнул. Джейк иногда умудрялся петь песенки, которые слишком метко попадали в настроение босса – ну прямо плеер какой-то на рандоме! – Какого черта ты тут делаешь? – Э-э... По правде, утро уже, босс. Я думал позавтракать. Джейк взглянул на Абруцци и был сильно удивлен, обнаружив, что тот, похоже, находился в полном душевном раздрае. И чем Тедди его так приложил?.. Вслух он мудро ничего не сказал. По вполне понятным причинам ему очень хотелось жить. – Все в порядке? – Да. Абруцци поставил наконец на стол маленькую игрушку, которую до того вертел в руках. – Ему здорово удаются такие штуки. Джон сумрачно уставился на жизнерадостного ирландца, уже всерьез начиная подозревать, что тот до сих пор совершенно явно намеренно скрывал свои телепатические способности. – О чем ты, Джейк? – Ну... Об этом. Он кивнул на забавного деревянного конька-качалку, стоящего на столе. А о чем ты подумал, Джонни? Что, черт, между вами происходит? – А... Джон поднялся – тяжело скрипнул стол, на который он оперся – и побрел прочь. У Джейка возникло жутковатое ощущение, что босс просто во мгновение ока забыл о его существовании. Как телевизор. Щелк! И в старом фильме скалится в улыбке Вуди Аллен. Щелк! И шоу Опры[19]. И одному каналу до фени, что на другом показывают. – Слушай, Фред, – окликнул он очень кстати подвернувшегося товарища. – А босс-то, по-моему, того... Совсем повернулся... – А что я тебе говорил! – сразу вскинулся Конильо. – Этот чертов извращенец во всем виноват! Он его с ума нарочно сводит! – Ну ты еще скажи, что Джонни ему жопу подставляет... Оба переглянулись. Взрыв хохота согнал с подоконника какую-то птичку, присевшую отдохнуть. Отсмеявшись и немного успокоившись, Фред принялся готовить завтрак, а вот Джейк задумался. Назвать Джона Абруцци педиком вздумал бы разве что камикадзе, но... чем-то же Бэгвеллу удавалось постоянно выводить его из себя. А Сильвия... – И того и другого? – Что? – бестолково переспросил О’Коннели. – Я спросил, тебе тосты с маслом, яичницу с беконом или и то, и другое? – А... Тосты. Ты же знаешь, что я терпеть не могу яйца. – Ну как же, как же... Джейк качнул лошадку, которую Джон оставил на столе. Чушь какая-то... Вечно ты о всякой ерунде думаешь... – Мамочка, а папа встретит нас во Флориде? – Нет, папа будет ждать нас на острове. – Здорово! Наш папа – Робинзон! Это же настоящий остров, как у Кузо? Сильвия устало присела на стул. В последние дни у нее все валилось из рук, как всегда бывало перед менструацией. Воодушевление детей, обычно увлекавшее, заводившее и ее, сейчас только раздражало и утомляло. – Крузо... – автоматически поправила она сына. – Нет, не совсем. Там давно уже живут люди. – Жалко. Она с легкой улыбкой посмотрела на Джонни. Он скучал без отца, в его отсутствие постоянно старался быть мужчиной, защитником семьи, но... Господи, Джон. Ты нам так нужен. Мне нужен. В юности ей не нравились такие, как Джон Абруцци – интеллигентные бандиты с реальной перспективой тюремного заключения если не за убийство, то в результате вскрытия какой-либо аферы в высших эшелонах власти. Ей нравились спокойные, тихие, мечтательные мальчики. Они носили очки в тонкой оправе, подавали дамам руки при выходе из транспорта. Они одевались порой недорого, но всегда чисто и аккуратно, брились дважды в день и писали стихи. Вот как Алекс. Все было так прекрасно, пока она не забеременела. Сейчас ей казалось даже странным, что она смогла поверить во все эти возвышенные манеры и горящие неземным пламенем глаза. Однажды он просто не позвонил. Деньги вечером принес совершенно незнакомый ей парень. Без записки. Но она и так понимала, что это – на аборт... – Джонни, дорогой, ты не мог бы положить это вон в тот чемодан? Она отдала мальчику их с сестрой полотенца и включила чайник. Она пыталась двигаться, занимая мысли и руки. Мелкая моторика всегда очень отвлекает. Все что угодно, лишь бы прогнать страшное иррациональное ощущение: течением ее забило в мутную темную заводь с полусгнившими ветвями и осклизлыми лягушачьими камнями на дне, а основной поток – стремительный и светлый – несется мимо. Успокойся, это все чертов ПМС! Мысленный окрик немного подействовал. Она огляделась. – Джон, а где Николь? Дочка в сборах не участвовала. Узнав, что они едут к отцу, девочка целыми днями пропадала у себя в комнате. Что она там делала, Сильвия не знала – дочь старательно прятала следы своей деятельности, стоило зайти к ней в комнату. Иногда Сильвия ночью заставала ее сидящей на подоконнике и смотрящей в окно, но стоило попросить ее лечь в кровать, Николь обижалась и начинала скандалить. Она вообще пугающе походила на отца своей скрытностью и вспыльчивостью. – Ники сказала, что очень-очень занята. Осталось только добавить: и просила ее не беспокоить. Сильвия вновь улыбнулась. К черту дурацкие переживания! Завтра вечером можно будет уткнуться Джону в плечо и забыть обо всем хоть на несколько часов... По берегу рыскала чайка. Серо-белая наглая птица с острым желтым клювом и злыми глазами. Ти-Бэг сидел на песке и смотрел на нее. Она иногда смотрела на него, но чаще всего делала вид, что не замечает невольного соседа. И поскольку человек не двигался, она не улетала. Чайки везде одинаковые. Спустя некоторое время она тревожно вскинула голову и поспешно поднялась в воздух. – А. Это ты. Теодор меланхолично кивнул Джейку, и тот уселся рядом. Заметно было, что О’Коннели нервничает. – Послушай... Ты только не обижайся. Я тут все спросить хотел... Ты в самом деле... того? Ну, голубой, то есть? Ти-Бэг вытянул ноги, зарывая пальцы в песок, и с уже большим интересом взглянул на собеседника. И пока насмешливые глаза неспешно оценивали его с ног до головы, Джейк ловил себя на мысли о том, что почти готов встать и немедленно ретироваться. Тедди был опасен. Иначе, чем Джон – тот напоминал медведя или буйвола. Бэгвелл же был как змея, готовая броситься. – Не заинтересован, приятель, извини, – наконец лениво бросил он. Словно бомба взорвалась, но где-то еще. Оба рассмеялись. – Ладно, а зачем ты на самом деле пришел? Джейк протянул ему губную гармошку. – Мне показалось, что ты умеешь на ней играть. – Умею. Правда, не очень хорошо. У него когда-то была гармоника – почти такая же. Джимми подарил на десятилетие. Эта была сделана лучше и, наверное, замечательно звучала в сумерках. – Идем. Мы с Фредом закопали Джонни, пока он спал. Бэгвелл уставился на него, откровенно шокированный. – В песок. Чтобы не замерз. Мы часто так делали в молодости. Джейк хохотнул и направился назад, загребая ногами теплый песок. Ти последовал за ним без дальнейших вопросов. И когда дошел до того места, где расположились чикагцы, не смог удержаться от улыбки. Абруцци, лежавший на спине, был заботливо прикопан по самую шею. Ниже его подручные придали песчаной горке легко узнаваемую форму русалки. Длиннющий рыбий хвост плавно изгибался и заканчивался прямо под ногами Бэгвелла, а Фред как раз любовно доделывал сосок на полной груди. – Жаль, фотоаппарата нет, – шепнул Теодору на ухо Джейк. Оба не выдержали и громко заржали. Абруцци проснулся и недоуменно уставился на них. В чем засада, он просек только когда попытался встать. – Ну, и чья это была прекрасная идея? – мрачно осведомился он, окинул взглядом импровизированный саркофаг. Бэгвелл поднял руки в знак того, что он тут ни при чем, а потом долго сидел в тени, любуясь тем, как Джон пытается макнуть в набегающие волны одновременно Джейка и Фреда. Кто бы мог подумать, что они друзья детства... _____________________________________ [15] Marshmallows – вид зефира. [16] Ave Maria (Богородице, Дево, радуйся) – одна из основных молитв христианства. [17] Отсылка к телесериалу «Тюрьма Оз». [18] Песня группы Queen “Crazy little thing called love”, альбом “The Game”, 1980 г. [19] Одна из знаменитых и высокорейтинговых телеведущих в США – Опра Уинфри.