Anomie

* * *

Джон вмял его в стену, как только Джейк и Фред выехали со двора, и долго, с наслаждением целовал, пока у обоих окончательно не сбилось дыхание. Потом Бэгвелл сполз по любовнику вниз, встал на колени и, уже расстегивая на нем джинсы, пробормотал: «Я уж боялся, они вообще никогда не уедут»... Джон, быть может, и хотел что-то ответить, но мысли (сварились) совершенно спутались. Бэгвелл отлично знал, что делать с попавшим в рот органом. Позже они перебрались в гостиную. Лунные лучи продирались сквозь ажурные листья пальм и клочьями осыпались на пол, казавшийся от этого пятнистым. Бэгвелл уселся на эти ошметки света, прислонился спиной к дивану и закрыл глаза. Абруцци даже не задумывался о том, что делает – просто свесил руку вниз и положил ее на плечо Тедди. За стенами звучно рокотал океан. Ти-Бэг лениво потянулся, достал из кармана губную гармошку, скользнул вдоль нее еще солеными от спермы губами. Взял несколько нот, показавшихся Джону знакомыми. – Что это? – And no-one saw the carny go And the weeks flew by Until they moved on the show Leaving his caravan behind It was parked out on the south east ridge And as the company crossed the bridge With the first rain filling the bone-dry river bed It shone, just so, upon the edge Away, away, we're sad, they said...[20] Хрипловатый голос звучал на удивление приятно. Джон закрыл глаза, представляя себе работника ярмарки, его ледащую – кожа да кости – лошаденку по имени Печаль[21], ее останки в высохшем русле реки. Удивительно образно представлялось, к слову... – Мрачно... Чье это? – Это Ника Кейва. Он большой шутник... – Заметно. Он потянул Бэгвелла к себе, и тот выронил гармонику, торопясь подчиниться его желанию и поскорее добраться до тела. Горячее тепло, нетерпение, удивительно нежная на этот раз властность... Теодор чувствовал, как сходит с ума. Ему хотелось остаться, хотелось всегда быть рядом с Джоном. Чтобы засыпать и просыпаться рядом с ним. И дурной нрав итальянца уже вовсе не казался преградой. Единственными препятствиями были сам Бэгвелл и его прошлое. Двигай, двигай, Тедди. Подумаешь об этом потом... Вообще-то он старался обычно молчать во время секса – тюремная привычка, немало удивлявшая Джона, привыкшего, что Ти-Бэга слышно везде и всегда, – но в этот вечер сдерживаться не стал. – Хорошо поёшь, – шепнул Джон у самого его виска, загоняя член на полную длину, чувствуя, как трется о простату головка. Лунные крапины поползли по спине Теодора, когда он выгнулся, закусывая губу. Было что-то глубоко (до омерзения, до пошлости) правильное в манере Джона овладевать партнером сразу полностью. И это заставляло Бэгвелла чувствовать себя необходимым – один Бог знал, как он нуждался в этом с самого детства. Быть нужным хоть кому-нибудь – отцу, матери, сестре. У него был Джимми, но и у того была собственная семья. – Джонни... – сипло протянул он, вцепляясь пальцами в спинку дивана и запрокидывая голову. Собственное имя отдалось в ушах, в крови так, что Джон едва не спустил сразу же, но сдержался – только крепче сжал сухопарые бедра, продолжая двигаться привычно размашисто, не особенно торопясь, но и не давая партнеру расслабиться. И, как ни пытался тот вырваться, отобрать инициативу, Абруцци не отпускал его, навязывая свой ритм, свои жесткие ладони, свой пульс – себя. Пока все не кончилось. А потом оба лежали рядом, перебравшись в спальню, и Бэгвелл тихо наигрывал “Sweet home Alabama”. Джон даже знал слова... Sweet home Alabama Where the skies are so blue... Петь он не умел и не любил. А потому молчал и слушал, разглядывая профиль Ти-Бэга, проступавший на фоне окна тем отчетливее, чем светлее становилось снаружи. Ему хотелось еще сильнее взлохматить его взъерошенные волосы, заглянуть в темные глаза – он знал, что сейчас они хмельные и одурело-томные. Но это желание было слишком сильным и слишком (извращенным) не (настоящего) Джона Абруцци. И поэтому он просто лежал рядом и смотрел. И сам не заметил, как уснул под какую-то тихую песню переселенцев с Восточного побережья. Бэгвелл разбудил его утром (если, конечно, два часа пополудни можно было так назвать) и сразу потянул в кухню – завтракать. – Куда мы торопимся? – рассмеялся Джон. – Хочу покататься на водных лыжах. – Но ты же не умеешь. – Нет. Но две недели назад, когда мы ездили за продуктами, ты сказал, что научишь меня. Теодор безмятежно улыбнулся, и Джон задумчиво потер переносицу. Выходило, что и в самом деле обещал, потому что как раз сетовал на то, что ему не с кем этим заняться. – И правда... Бэгвелл затолкал его в душ, а сам пристроился у раковины с бритвой в руке. Джон усмехнулся – Тедди порой до ужаса напоминал ему своими замашками Сильвию (разве что вот брился, в отличие от нее...), – а когда он поймал себя на этой мысли, улыбаться резко расхотелось. Каким, черт возьми, образом Бэгвелл стал ему так близок?! Абруцци уже с трудом представлял себе, как обходился без этого раньше. Без взгляда, пробуждающего по утрам лучше кофе. Без возможности ничего не говорить – Бэгвеллу ничего не нужно было объяснять, он сам был мужиком. Без возможности не сдерживаться в таких простых вещах, как пиво или бургер с луком, или еще чем-то, что почему-то так страшно нервируют большинство женщин. Видит Бог, Сильвия была прекрасной женой. Она с пониманием относилась к слабостям вроде привычки Джона не снимать ботинки и ходить в них по ковру или любви к пасте с морепродуктами. Но она именно что терпела их, в то время как Бэгвелл грешил теми же или очень похожими вещами, что и Джон. Любил класть ноги на журнальный столик, трогать себя за нос или ходить по дому (и особенно в кухне) в чем мать родила. Он не поджимал губы и не отводил глаза. Он или спокойно уходил или сразу высказывал все, что думал. И Джону нравилось это. В достаточной степени, чтобы забыть, кто такой (а точнее – что такое) Теодор Бэгвелл, и отправиться учить его кататься на водных лыжах вместо того, чтобы сдать... – Руки лучше держать на ширине груди, локти согнуть и чуть прижать к бокам. Вот так. Джон заставил Ти перехватить руки как положено. – И ноги должны быть полусогнуты – так проще идти по волне. Окончательно промокший Ти-Бэг кивнул. С носа у него капало, торчавшие, как иглы морского ежа, волосы лезли в глаза. – А что делать, когда я все-таки падаю?.. – Ну, для этого и существует спасательный жилет. Отпускаешь буксир, садишься на задницу и качаешься себе на волнах, пока катер заходит на круг. И все пробуешь заново. – Знаешь, я не думал, что у тебя такой педагогический талант. Вокруг уголков рта заиграли уже до боли знакомые складочки, и Джон едва удержался от того, чтобы перегнуться через борт и поцеловать тонкие ироничные губы, наверняка прохладные и горьковато-соленые от морской воды... – О... – Бэгвелл, как птица, склонил голову набок, явно оценивая уровень проявленного к нему интереса. – А я ведь вроде даже ничего не сделал. Абруцци нахмурился. Не сделал. Верно. Просто улыбнулся... С ума меня сводишь... Намеренно? – Поехали, – буркнул он вслух. Бэгвелл посмотрел на него, удерживая взгляд, наверное, с минуту, прежде чем нарочито медленно облизнуться. Джон яростно вывел катер с места в полную скорость. Как же Ти любил его дразнить! Джон так искренне, так предсказуемо реагировал... Его эмоции были как нектар, как редчайшее лакомство, которое можно было смаковать часами, почти доводя Абруцци до точки кипения и отступая в самый последний момент. Трос натянулся, и Теодор послушно сгруппировался, как учили. Это оказалось удивительно просто и приятно. Судно словно немного приминало волны своим весом, прокладывая путь для следующего за ним человека. Вода пружинила под ногами, разбегалась в стороны... А потом очередная коварная волна вновь ставила ему подножку, и Ти-Бэг, споткнувшись, заваливался вперед носом или набок, переворачивался, ложился на спину и смотрел в бездумную синеву неба, пока катер не возвращался. К своему удивлению, Бэгвелл обнаружил, что счастлив. Может быть, впервые в жизни... – Ну что, загораешь? Джон бросил ему трос. – Еще кружок? Теодор лишь молча кивнул, не желая спугнуть это чудесное, незнакомое ощущение. Они вернулись к пирсу, когда по морю уже плавали апельсиново-красные сполохи. Солнце тихо осыпалось прямо в соленую воду. Довольные собой и окружающим миром, Теодор с Джоном разлеглись прямо на шершавом теплом настиле. Бэгвелл закурил – скорее по привычке, чем потому что действительно хотелось. – Отличный денек. – Рад, что тебе понравилось. Только сказав это, Абруцци понял, что и в самом деле рад. Черт с ним. Черт с ним со всем... Может, не так страшно, если Ти-Бэг будет рядом. Они налетели внезапно – двое маленьких соскучившихся детей. Оседлали Джона, не дав ему даже подняться на ноги. – Папа! – Папочка! – Мы так скучали... – А у меня выпал зуб... – А я сломал палец... – ... он две недели ходил в гипсе. – Ты представляешь? Джон с трудом поднялся, подхватив обоих на руки. Надо же... Он знал, что они приедут сегодня вечером, но совершенно забыл об этом. Кажется, психологи называют это однозадачностью. Он посмотрел в направлении берега, ожидая увидеть там жену. И, да, она была там, в начале пирса – стояла и ждала, пока истосковавшиеся дети первыми с ним наобнимаются и поделятся своими секретами. Львица моя... – Ммм... – Ти неспешно поднялся и направился к дому. – Не буду вам мешать. Комментарий сильно смахивал на плевок. Джон так и воспринял бы это, если бы за время пути не успел узнать Теодора лучше. По кривящимся книзу уголкам рта, по нарочито небрежной походке, но главное – по мелькнувшей в глазах тоске – вполне можно было понять, как Бэгвеллу плохо. А тому и правда очень хотелось оказаться сейчас где-нибудь на Аляске, но вместо этого он приветливо сощурил глаза на высокую женщину в белой рубашке и светлых джинсах. – Мэ-э-эм... Хорошо, что вы приехали. Джон так без вас скучал. – О, – только и нашла, что ответить, Сильвия. О Бэгвелле ей все уши прожужжали по дороге на Багамы: сначала осторожный, недоверчивый Фред, а потом проницательный, всегда веселый Джейк. И теперь она не знала, кому верить. Теодор уже ловко спрыгнул с пирса прямо в прибой и удалялся, засунув руки в карманы брюк. – Привет, – произнес Джон над самым ее ухом. Сильвия даже вздрогнула и вместо того, чтобы обнять, как собиралась, несколько мгновений смотрела на него, не понимая, кто перед ней. Осознание того, что он совсем рядом, так близко, и их не разделяют ни стол, ни решетка, приходило медленно. – Господи, Джон, я так скучала... Шепот, движение... Они нашли друг друга губами. Джон на долгое мгновение забылся в ее мягкости, от которой успел отвыкнуть за время, проведенное с Бэгвеллом, и не сразу понял, что делает ей больно с непривычки. – Уф-ф, извини. – Ничего. Идем в дом? Вы, небось, поросли пылью и питаетесь исключительно пиццей и пивом... Джон собирался ответить ей утвердительно, в той же шутливой манере, но вдруг понял, что Бэгвелл не только умудрялся готовить, но еще и каким-то образом держал в руках довольно неторопливую островную обслугу, заставляя их убираться чаще, и почувствовал угрызения совести. Вновь. – Идем. Джонни-младший и Николь, чувствуя его смятение, притихли, обвив руками за шею. Зверь, попавший в капкан, – и тот, наверное, не ощущал себя в ловушке больше, чем Абруцци. Зверь хотя бы мог отгрызть себе хвост или лапу и убежать. Джон ничего не мог себе отгрызть. Он даже не мог застрелиться, потому что считал такой способ решения проблем путем трусов и истеричек. – Джон, у тебя все в порядке? Ты так странно себя ведешь... – Я просто рад вас видеть и немного... порастерял слова. Он всегда вел себя холодно, отстраненно, пока не оказывался дома, наедине с ними. Что, черт возьми, такого странного нашла в его поведении Сильвия?! И почему он чувствовал себя словно нашкодивший мальчишка, которого не вовремя застукал школьный наставник[22]?.. Ответ напрашивался сам собой – раньше, когда ему случалось изменять жене, особых мук совести он не испытывал. Как и каких-либо чувств к предмету случайной страсти. Теодор – пьяный и очень недовольный – пришел уже за полночь, привычно скользнул в приоткрытое окно на кухне, опустил его за собой. И замер, заслышав тихий, испуганный возглас. Еще не разобравшись, в чем дело, он потянулся за ножом, но вспомнив, что в доме теперь прибавилось обитателей, сложил руки на груди и замер, склонив голову набок. – Не пугайтесь... Сильвия, да? – Д-да. А вы? В полумраке – в холле горела тусклая ночная лампа – заметно было, как пристально она вглядывается в ночного гостя. – Я просто Бэгвелл, которому очень хочется спать. Он понимал, конечно, как сварливо и отчасти резко это звучит, но слишком изнервничался и устал, чтобы выписывать кренделя еще и вокруг этой бабы. Для придворных экивоков ему вполне хватало ее мужа. Из крана капала вода и с раздражающим звуком била (по нервам) по стальному днищу раковины... Ти-Бэг шагнул вперед и закрыл кран. В тишине стало слышно низкое электрическое гудение – работал холодильник. – Можете звать меня Теодором, – наконец неохотно буркнул он, правильно истолковав причину ее молчания. Она не желала звать его по фамилии. – Сильвия. Ну и зачем она это сказала? Он ведь и так знает, как ее зовут. Похоже, Джейк был прав, и в этом человеке действительно было что-то, совершенно сбивающее с толку. – Ну, вот и познакомились... Удивительно, но странный, местами протяжный, местами чуть скомканный выговор совершенно не раздражал, скорее, даже прибавлял Ти очарования. Сильвия включила свет, и Бэгвелл часто-часто заморгал с непривычки. Над бровью у него красовалась длинная царапина, губа вздулась, и он постоянно проводил по ней языком, слизывая выступавшую при разговоре кровь. – Боже... Что случилось? Она шагнула к нему, но тут же замерла, остановленная недоверчивым прищуром. – Подрался. Он улыбался – беззаботно, как мальчишка, и если бы Сильвия уже не была замужем, она всерьез бы задумалась, не стоит ли поддаться этой обаятельной, чуть сухой улыбке. Но у нее был Джон. Поэтому к любому мужчине на своем пути она относилась отчасти как к другу, отчасти как к брату. – Вы позволите мне взглянуть? – Сначала я налью себе выпить... Вздохнув, он прошел в гостиную. Вскоре там что-то звякнуло – должно быть, горлышко графина о край бокала. По привычке Сильвия потянулась к шкафчику над раковиной. – Аптечка здесь. Бэгвелл картинно уронил сумку-контейнер на стол. – Мы ее храним в гостиной. Кто – мы? Мы – мужики? Или мы – я и Джон? Мысль даже не успела оформиться, как была откинута прочь. – Вы не могли бы присесть? Теодор едва не промахнулся мимо стула, но сел с явным облегчением. Его буквально трясло, хмель как рукой сняло, но он все же надеялся, что эта женщина спишет внешнюю неловкость именно на спиртное. Все они считают, что мужчины обязательно нарезаются в барах до изумления. – У вас есть еще повреждения? А ты кто, детка, доктор? Не доктор, конечно, не доктор. Она – мать. А говорит так, потому что сама волнуется и напряжена. Вместо ответа он протянул ей руку с разбитыми костяшками пальцев. – Зачем вы это делаете, мэм? Он скривился – от перекиси щипало лоб. Можно было закрыть глаза и сделать вид, что не замечаешь растрепанных волос, легкого румянца на щеках, припухших губ... Притвориться, что не чувствуешь запаха любви, ощущавшегося слабее, чем на мужском теле, но угадываемого безошибочно. Он не имел никакого права на злость или ревность. Вообще ни на что и никогда. А в глазах Джона он не имел права даже на жизнь. Но это вовсе не значило, что он не мог ничего чувствовать. Если бы отсутствие прав убивало в нас еще и чувства, которые оно запрещает проявлять, мир был бы чуточку счастливее. Бэгвелл сцепил зубы, молясь про себя, сам не зная кому. Только бы сдержать свой мерзкий язык, не наговорить гадостей... – Куда ты подевалась, родная? Теодор дернулся, Сильвия едва не угодила ему марлевым тампоном с антисептиком в глаз, но вовремя удержала своего невольного пациента за плечо. Затем нерешительно оглянулась, улыбнулась мужу. – Теодор... – ... просто подрался в баре, – закончил за нее Ти-Бэг, почувствовав, что она собирается выгораживать его. Кто угодно, но не она! – Дай-ка, я сам посмотрю. Не смотреть. Не чувствовать тепло его пальцев. Поиграли – и хватит. Ты, Бэгвелл, никто, и звать тебя никак. Ты одиночка, и только одиночкой можешь быть. – Тедди, открой глаза. И он послушался, как ребенок, открыл глаза, чтобы Джон мог убедиться, что и они в порядке. – Ты не могла бы оставить нас, Сильвия? Он проводил жену взглядом, затем повернулся к Бэгвеллу. – Что ты вытворяешь, сукин сын? Совсем рехнулся?! – Джонни, а в чем дело? Я вроде не маленький мальчик... Что, я не могу напиться и прийти домой поздно? Не могу подраться? – Нет! – Я тебе не собственность, сколько бы ты меня ни ебал. И советую тебе это запомнить! Звука удара он не услышал – в и без того пострадавшей голове словно беззвучно распустился багровый цветок. Ти-Бэг отшатнулся, слетел со стула и съежился на полу. Во рту снова ржавел вкус крови. Джон сжал кулаки, сдерживая яростное желание пнуть скорчившееся на полу тело, отошел к окну. Бэгвелл с усилием поднялся. – Знаешь, давай договорим, когда ты будешь хоть немного более адекватен. Он медленно вышел. В глубине холла увидел Сильвию – бледную, с прижатой ко рту рукой, и ему вдруг стало ее ужасно жалко. – Лучше вернитесь в спальню, мэм, – тихо сказал он, поравнявшись с ней. – Если, конечно, не желаете мне немедленной насильственной смерти. Хотя, впрочем, я вас пойму, если все же желаете. Она помотала головой и исчезла в джоновой комнате, а Бэгвелл вошел к себе и заперся на ключ. Впервые с момента прибытия на остров. В виски колотились отвратительные маленькие молоточки. Две таблетки перкодана[23] помогли бы, но они остались в кухне. Поэтому он рукавом отер кровь с лица, разделся и лег в постель. Уснуть сразу, естественно, не удалось. Ныло все тело – от желания оказаться сейчас рядом с Абруцци, прижаться к нему, пристроить разламывающуюся голову к его плечу. За приоткрытым окном непрерывно тенькала какая-то ебанутая птаха-полуночница. Звук был настолько заунывным, что Теодор отчаянно старался отгородиться от него. Он даже услышал звяканье бокала на кухне, тяжелые джоновы шаги в холле, замершие у двери в гостевую спальню. Скрипнула ручка, но в конце концов шаги зазвучали вновь. Джон ушел к себе. И это было правильно... Ти наконец-то смог закрыть глаза. Боль притупилась немного, и подкрался сон. Во сне ему было шестнадцать, и он отсиживал полгода за попытку ограбления. И у него был Фил. По ту сторону решетки его называли бы, наверное, парнем Ти-Бэга. Но по эту – он был просто кем-то, кто мог защитить от остальных мальчишек. И, естественно, брал за это плату. Только у парня из сна не было красивого, поджарого тела и доброжелательных, чуточку насмешливых глаз Фила-Проныры. Это мертвые глаза Джона Абруцци смотрели на него со знакомого лица, и его жилистые пальцы сжимали ствол. Бэгвелл хорошо видел, как ширится дуло, из черной точки становясь тоннелем, из которого с визгом и искрами несется скорый поезд... Он вскочил, должно быть, слишком резко – голову словно пронзило раскаленной спицей. Теодор тяжело вздохнул, осторожно спустил ноги с кровати, встал, держась за тумбочку, и поплелся за перкоданом, каждую минуту ожидая падения. После, запив таблетки изрядным глотком виски, он долго сидел на диване в гостиной, вспоминая, как вечером плечо грела широкая ладонь Джона. Он, видно, задремал и вздрогнул, когда Джейк потормошил его за плечо. – Ты что, всю ночь тут просидел, чудила? – И я рад тебя видеть... Спасибо, что разбудил. – Да не за что, – Джейк закурил, уселся рядом. – Кто это тебя так? Теодор пожал плечами и направился в душ. Надо было что-то решать, куда-то двигаться, что-то делать, но он совершенно растерялся, словно птица, выхваченная в темноте лучом прожектора. И вот его тащит прямо на огромную стеклянную стену, а он может только беспомощно кувыркаться над разъяренным морем – жалкий комок перьев. Спать уже не хотелось. Единственным желанием было метаться туда-сюда, избывая бурлящую нервную энергию. Он чувствовал себя в ловушке на этом острове и даже не подозревал, что вчера те же чувства обуревали Джона. В конце концов он выключил воду, вытерся и устроился на кровати. Сильвия проснулась рано. И долго лежала, не шевелясь, глядя в потолок. Невольно услышанное ночью шокировало ее, заставило по-новому взглянуть на Джона и многое переосмыслить. С тем, что он позволяет себе проводить время на стороне, она давно смирилась и мудро молчала по этому поводу – он всегда возвращался к ней. И она всегда была уверена в муже. Знала, что только она может дать то, что ему нужно. Но... мужчина? В первую очередь она не ожидала этого именно от Абруцци – в молодости, если верить его матери, он не пропускал ни одной юбки. Но как же тогда... Зачем? Почему? В конце концов мысли до такой степени перемешались, что она решила оставить все как есть и просто ждать, что будет дальше. Бэгвелл оказался очень странным. Или она имела совершенно неправильное представление о том, каким должен быть педофил, или что-то здесь было не так. Теодор отлично ладил с детьми, умел играть с ними, заинтересовать их и явно получал удовольствие от общения с Николь и Джонни. Но ни разу, как она ни приглядывалась, Сильвия не могла углядеть того, что можно было бы назвать «нездоровым интересом». Теодор возился с ее детьми, словно они были его собственными, но никогда не засматривался на них, не старался прикоснуться всякий раз, когда представлялась возможность. Ему даже удалось научить Джонни счету до ста и азам арифметики. И Сильвия, и гувернантка до сих пор терпели поражение за поражением – Джонни понимать математику отказывался наотрез. Бесполезно было о чем-то спрашивать мужа. Задавать подобные вопросы Бэгвеллу казалось ей бестактным. Но однажды вечером она зачем-то отправилась в подвал, да так и замерла у приоткрытой двери, из-за которой пробивался тоненький лучик света и слышались два голоса. – Тедди, а сколько детей ты, собственно, убил? Сильный, глубокий – голос явно принадлежал Джейку. Причем Джейку сильно датому, поскольку вряд ли он способен был на подобные разговоры в трезвом виде. Последовало молчание, во время которого Сильвии очень захотелось уйти. С момента своего приезда она только и делала, что подслушивала, и ей казалось, что она участвует в съемках одного из фильмов «бондианы». Но она не смогла заставить себя двигаться и так и осталась перед дверью в подвал, прислонившись к стене спиной и закрыв глаза. – Скажи-ка... А с чего ты, собственно, взял, что это были дети? – наконец заговорил Теодор. Что-то звякнуло, потом послышались странные скребущие звуки, и вскоре потянуло запахом свежей стружки. Очевидно, Теодор делал очередную игрушку, когда пришел Джейк. – Ну... Джонни сказал, что... – О. А Джонни случайно не упоминал, какого возраста были эти «дети»? Голос Бэгвелла почти звенел от злой иронии. – Знаешь, Джейки, меня потрясают люди... Особенно заключенные. Вот так ляпнет кто-то один, что его сокамерник людоед и жрет младенцев на завтрак, и все тут же развесят уши. Люди почему-то с куда большей готовностью верят в худшее. Он со стуком отложил рубанок. Что-то зашуршало – похоже, наждак. – Слушай сюда. Я никогда и никому этого не говорил. И ты постарайся тоже об этом забыть. Представь себе, я тоже когда-то был мелким пацаном. Прыщавым, тощим и некрасивым. И сверстники постарались сделать все, чтобы я не смог после школы поступить в колледж. Твоим «младенцам», которых я убил, было по пятнадцать-семнадцать лет, и было их трое, а не пятеро. А теперь катись проспись и дай мне поработать! Сильвия едва успела отшатнуться за дверь, как Джейк вышел и, пошатываясь, побрел в сторону своей комнаты. Она посмотрела ему вслед, не двигаясь с места. Страстно хотелось открыто войти в подвал и честно признаться в том, что все слышала. Словно много лет назад, когда она подсмотрела, как родители занимаются сексом. И, как и тогда, она просто дождалась, пока все стихнет, и вернулась к себе. По необъяснимой причине она верила Теодору куда больше, чем Джону. Ну да. Ты и в Санту верила до восемнадцати лет... Но тут – другое. Другое ли?.. Позже, когда они в сопровождении Фреда выехали в супермаркет, оставив детей на Джейка, она окончательно успокоилась. Пожалуй, в данной ситуации это было единственно правильным. Джон вел катер немного напряженно, но каждый раз, когда он бросал взгляд на жену, лицо его смягчалось и светилось искренней, теплой нежностью. Такой он – только мой... Черт с ними, постоянными связями на стороне. С кем бы он ни спал, он не оставит ее. И от этой уверенности испытываемая изначально невольная, какая-то инстинктивная симпатия к Бэгвеллу только возросла и окончательно укрепилась. _______________________________ [20] Nick Cave and The Bad Seeds – The Carny (альбом “Your funeral my trial” 1986 г). [21] Sorrow [22] Школьный наставник обычно занимается воспитательной частью работы с учениками. В его обязанности входит оповещать родителей об успеваемости, посещать учеников с целью проверки, все ли благополучно у них в семье, и не препятствует ли домашняя обстановка учебному процессу. [23] Оксикодон (аспирин), oxycodone – комбинированный препарат: наркотический анальгетик + НПВС. Оксикодон – производное морфина, обладающее анальгетической активностью, часто становящееся объектом злоупотребления. Показания: умеренная и сильная боль. Отпускается исключительно по рецепту.