Жесткое порно

Неон режет глаза, засахаривает окутанное туманом алкоголя зрение в ярко-розовом. Надпись гласит: "Самый прекрасный, счастливый момент в вашей жизни". Чонгук кривит губы в ухмылке, увлажненные хмелью темного немецкого и, потушив недокуренную до конца сигарету об асфальт, толкает дверь, ведущую к этому самому моменту. Душный полумрак, клубы дыма, стелющиеся по лакированному полу, медленная, но очень сексуальная музыка, подкрепляющая нарастающее с каждой секундой возбуждение. Все, как положено. К нему, в дорогом костюме с шелковыми лацканами и с солидными часами на запястье, сразу подплывают на алкогольных волнах, увещевая о "самых опытных и умелых" танцорах, подсовывая в руки бокал игристого шампанского и предлагая лучший сервис из всех возможных. - Я сам. Чонгук отстраняет от себя молоденького парня с кислотной челкой и вальяжно располагается на кожаном диване, стоящем прямо в середине огромного зала, переполненного обнаженными телами, закидывая ногу на ногу. Он хочет самую роскошную блядь из всех присутствующих. Его взгляд рыщет по помещению, отмечает довольно большой бар, задерживается на изрядно пьяном мужчине лет сорока, накрепко вцепившимся в бедра хорошенького мальчика с ярко-красными волосами и скромной /такой не к месту/ улыбкой, и наконец спотыкается об него. Об ослепительно-белоснежное пятно, состоящее из бесцветных волос и почти прозрачной кожи. Мышца, перегоняющая кровь по телу, пропускает удар и застревает где-то в глотке. Уголок губы машинально взлетает вверх, выдавая в нем хищника, но Чонгуку все равно - здесь маска не нужна и даже не желанна. Здесь все пришли по одной причине, о которой говорить - табу. - Мне вон того парня, - Чон не отрывает завороженного взгляда от восхитительной суки, покачивающей бедрами в такт музыке, льющейся из дорогих колонок. - О, у вас хороший вкус. Он самый... - Мне плевать, просто приведите его мне. Чонгук не любит лишнюю болтовню. Считает это пустой тратой драгоценного времени, которого всегда катастрофически не хватает. Как и сейчас, когда сладкое ожидание - каких-то двадцать секунд - томит и злит, заставляя вцепиться пальцами в хрупкий хрусталь бокала. Умопомрачительное нечто - первый снег, подтаявший на солнце сахар, сводящий с ума героин в пакетике, надежно покоящийся во внутреннем кармане пиджака - вот, что лезет голову при виде изумительного парня во всем его блядском очаровании, представшем перед ним. - И как тебя называть? ... - Чонгук ставит бокал на стеклянный столик сбоку, чуть не промахнувшись - смотрел на розовый язык, вылизывающий нижнюю губу в наилучшем исполнении. - Само совершенство... Он не скупится на комплименты, считая, что тот, кто танцует перед ним достоин самых громких слов. Темные глаза, с мутной космической пеленой на дне, бесстыдно проходятся по нему, прошибая все тело током, осматривают с ног до головы. Наглость поражает, но не отталкивает, наоборот - подогревает растущий интерес и желание не совсем обладать, но приручить. - Для тебя - кто угодно. Парень улыбается слегка, кривя распухшие от собственных укусов губы, и подходит ближе, встречая молчаливое желание, как должное - профессионально холодно и сдержанно. Просовывает изящную ножку меж крепких ног, ласкает коленкой бедро, водит ею вниз по ноге и отстраняется, давая вдоволь налюбоваться собой. Ладони - ладони квадратные, широкие, такие, что за них можно даже убить - скользят по шее до затылка, а затем обратно, спускаясь до тонких ключиц, выглядывающих из-под ворота рубашки. Он знает, что хорош собой и умело пользуется этим, возбуждая на "раз". Чонгук тянет к нему руку, чтобы прикоснуться, но тот ускользает из-под самых пальцев, совершая невероятные движения бедрами - самая опасная и ядовитая змея в человеческом обличье. Чонгук ведется на показушную дерзость, размазанную подводкой в уголках лисьих глаз, в которых плясал блядский огонек чертовщины. Навеки развращенный, перманентно окрашенный в самый изысканный цвет нежной похоти, страстно-горячий в своем собственном вожделении - парень перед ним являлся Богом. Плавные движения, завораживающие своей грациозностью, отзываются у него теснотой брюк и электрическими разрядами на кончиках пальцев в тысячи вольт. Чону хочется рассыпаться в лучших эпитетах и речевых оборотах, но не находит слов достаточно великолепных для трепещущей бабочки, которая дразняще касалась самой себя в самых интересных местах. - Ты... Прекрасен, - хмельное дыхание вырывается тяжело из приоткрытых губ. - Я хочу большего. Парень испускает короткий смешок, такой, от которого у Чонгука внутри все переворачивается. Тот продолжает соблазнять в лучших своих традициях, ведя острыми плечиками взад и вперед, закусив нижнюю губу: привычка не фатальная, но весьма удручающая - товар должен быть первого класса, без единого повреждения, без тени чужих рук и налета пьяных поцелуев, оставляемых украдкой на руках и тонкой шее. Но кому-то это даже нравится, нравится и Чонгуку. Нравится до безумно стучащего сердца и болезненного стояка. - Это не моя прерогатива. Я не шлюха, - деланно оскорбляется парень, наклоняясь ближе к нему. - Но ты можешь снять ВИП-комнату для более интимного танца. Вкрадчивый шепот жидкой сталью проникает в обостренный слух Чонгука, пускает миллионы ошалелых мурашек по коже. Танцор заискивающе улыбается и тянет за собой, тонкими пальчиками вцепившись в дорогую ткань манжеты. Гук следует ему беспрекословно, словно завороженный змеей кролик, достает купюры и сует его администратору в руки, закрывая за собой массивную дверь. Комната довольно просторная, выполнена в кроваво-темных тонах и сплошь обита мягкой кожей и шелком. Но это волнует сейчас Чонгука в самую последнюю очередь. Он в два счета оказывается рядом с парнем, тычась собственным возбуждением в крепкие ягодицы. - Так как мне тебя называть? - Гук носом тянет мускусный запах парня у самого основания его шеи. "Наверняка от его белесых волос пахнет чем-то невероятно сладко-приторным, вроде клубники или ванили..." - Говорю же... - он шепелявит и от этого маленького очаровательного изъяна Чону просто готово сорвать крышу. - Для тебя - кто угодно. - Будешь сахаром?... Шу-уга... - Мне нравится, - соглашается парень, разворачиваясь к нему лицом. Чонгук приникает к его губам, будто собирается лишить его воздуха, жадно и остервенело впечатывается в до странного для уличного отброса нежный рот, податливо впускающий его внутрь. Стойкий налет алкоголя отзывается на кончике языка не горечью - сладостью. "И правда сахар". Шуга льнет к его груди котенком, жмется, но в тот же миг выпускает острые коготки, отстраняясь. Дразнит, играет с ним, но Чонгук правилам игры поддаваться не хочет - здесь правила устанавливает он. - Ты ведь даже не досмотрел до конца, - парень мягко ступает назад, но сам себя загоняет в тупик, натыкаясь на широкий диван с кучей декоративных подушек, дабы создать атмосферу псевдо-уюта и спокойствия. - Не люблю ждать. Чонгук скидывает с себя пиджак, а следом принимается срывать со своего сахарного безумия рубашку, впечатываясь крепким телом в него так сильно, будто желая раствориться в нем /или растворить его/. Руки с годами наловчились раздевать и раздеваться - с этой задачей он справляется потрясающе быстро. Шуга шепчет что-то в страстном порыве, опаляя горячим дыханием мощную шею со взбухшими венами под смуглой кожей, загоревшей под палящим солнцем дорогого курорта. Музыка из зала смешивается с тяжелыми вздохами и сладкими стонами, разливается тягучей патокой по стенам и полу, рикошетом отзывается в помутненном кокаиновой пылью сознании, троекратно умножая удовольствие и разделяя ее на ожидаемый момент оргазма. Гук проникает в податливое тело без всякой подготовки, вырывая из парня сдавленный стон и заставляя того вцепиться себе в спину короткими ногтями. Шуга на удивление узкий и упругий, увлажненный естественной смазкой, сжимается вокруг него тугим, плотным кольцом, теперь вырывая у Чонгука протяжный стон. 1:1 Чон бросает парня в купель шелкового белья - все же стоя трахаться ни хера не удобно - а потом тянет на себя за тонкие лодыжки, которые, будь он в трезвом уме, он обязательно счел бы очень трогательными, но сейчас он размазывает его по бордовым простыням, плавит под пальцами его кожу, вгрызается зубами в шею, за что придется потом накинуть еще пару сотен хрустящих долларов, но сейчас это не имело значения. Он присасывается губами к ляжкам Шуги, худым и тощим, почти женским, вбирает в рот тонкую кожу с рисунком синюшных вен под ней, кусает зубами и тут же зализывает место укуса теплым языком, пока тот хнычет и путает пальцы в темных прядях. У Чонгука под веками взрываются вселенные, он ныряет между ног, грубо подхватывая суку за бедра и толкается в него так глубоко, что Шуга почти кончает, задетый за комок нервов, выгибаясь, словно сейчас сломает себе позвоночник. Изящные пальчики скребут по простыням, перебегают на сильные руки, царапают и оставляют следы-полумесяцы. Песня снаружи достигает своего апогея, как и двое внутри багровой комнаты. Между ними влажно и липко, пот смешался со спермой, а дыхания друг с другом. Шуга не горит желанием нежиться в постели дольше положенного и вскакивает с нее, собирая разбросанные на полу вещи. Чонгук наблюдает за ним, пока тот натягивает на себя белье. Парень после секса по-прежнему потрясающе красив, бесподобен в растрепанности, но уже помечен им самим, его ртом, за что Чон испытывает какую-то извращенную гордость. - На следующей неделе я загляну снова. В пятницу, - Гук не знает, зачем говорит это ему. - Ты будешь здесь? Шуга не останавливаясь идет к двери, хватается уже за ручку - потяни и открой, но потом замирает на секунду, чтобы пожать плечами и ехидно улыбнуться, обнажая ровный ряд белоснежных зубов. Действительно, самый прекрасный, счастливый момент в его жизни.