Жесткое порно

В глаза ярко-розовым врезается знакомая надпись перед входом в здание, от чего воспоминания недавних дней оживают в голове, проносясь легкими мурашками по коже. Мужчина ступает в обитель разврата, как к себе домой - свободно и уверенно, тянет ручку массивной дубовой двери на себя и окунается в атмосферу чистой концентрированной похоти, растворяясь в приятной джаз-музыке, ласкающей обольщенный слух, взращенный на лучших композициях Фицжеральда и симфониях Баха. Чонгук находит его в беснующейся под алкогольно-наркотическим опьянением толпе сразу, облаченного в строгий костюм в тонкую полоску на голое, молочно-белое тело. Руки невольно тянутся к шелковому черному галстуку, ослабляя его узел - дышать становится внезапно очень трудной задачей, а этот предмет одежды, будто душил его теперь, лишая необходимого так кислорода. Он хочет сразу подойти к нему, взять за острые плечи и властно вжаться в податливое тело бляди, выбивая сладостные стоны, но что-то переклинивает в голове и Чон остается в тени бара, за который он садится, устраиваясь поудобнее на высоком стуле. Мужчина рукой тянется к подносу с шампанским: "Dom Perignon Oenotheque", как гласила аккуратная табличка рядом. Он наблюдает за Шугой издалека, пока тот крутится около шеста, очерчивая бедрами в темно-синих брюках плавные восьмерки, которые могли бы свести с ума любого. Хищник высматривает свою жертву. Шампанское изысканное, воздушное, щекочет пузырьками воздуха небо и язык. Не слишком сладкое, совсем не горькое, приятно увлажняет пересохшее от возбуждения горло. Бокал оказывается опустошен могучим глотком почти мгновенно, чего бы в высоком обществе непременно ужаснулись, но душный полумрак Содома и Гоморры не давал осуждающим взглядом ни единого шанса, обращая все внимание на прекрасных бабочек, уличая их в мягком свете софитов, трепещущих на невысокой сцене. Самые редкие и диковинные экземпляры были собраны здесь на радость ценителям, чтобы исполнять свои прекрасные танцы и ублажать глаза. Музыка прерывается на секунду, заканчиваясь, и сменяется другой композицией. Шуга спускается со сцены в зал, заманчиво всем улыбаясь и ловя на себе восхищенные взгляды тех, кто был готов высоко ему заплатить за одного его лишь существование. Хищник готов напасть. Чонгук срывается с места и проворно курсирует между островками кожаных диванов, следуя прямо к своей цели. Сильные руки вцепляются в тонкие запястья, разворачивая к себе, а у того на лице лишь тень секундного недоумения, сменяемое хитрым прищуром и блядо-ухмылкой тонких губ. - О, - срывается из уст Шуги. - Желаете приватный танец? Чону хочется вытрахать из него весь этот пафос, стереть губами хуеву улыбку, разбить об себя бесконечное эго. В первую их встречу его дерзость подкупила, а сейчас она больше раздражала, чем нравилась. Ему хотелось встретить иную реакцию на красивом лице. Не радость, но предвкушение и огонь желания, пляшущий в чернильных зрачках. Его сахарное безумие дрейфовало айсбергом в океане наркотического экстаза, что читался на дне глаз. Убийственно прекрасный, он заставлял себя желать и лелеять "от" и "до", начиная от розовеющих губ до кончиков тонких пальцев. Это желание мешало Чонгуку, въевшись под кожу, зудя под самыми ногтями и гудя в голове навязчивой мыслью завладеть. - Эй, - обращается к нему мужчина, скалясь и обнажая ровные зубы. - Неужели ты меня не узнаешь? Тот ухмыляется широко и громко фыркает, откидывая небрежно-ленивым движением головы мокрую челку со лба. Под тонкой кожей шеи молниеносно дергается острый кадык, будто готовый вспороть ее. - Я не обязан помнить каждого, перед кем танцевал. У Чонгука злоба вскипает в венах, что начинает стучать молоточками в висках. Вот же блядь. - Но ты, наверное, должен помнить, с кем спал? Так, Шуга? - А, - парень смотрит куда-то мимо него, будто его здесь и вовсе не было. - Из-за тебя я потерял два рабочих дня. Засосы запрещены. Чон тянет ядовитую улыбку. Победоносную и крайне самодовольную, острую настолько, что можно было бы порезаться, будь она материальной. Эту улыбку он вонзает в Шугу секунду за секундой, вонзает в его узкую грудь, надеясь потопить корабль его уверенности в себе, но тот совсем не обращает на него внимания, бросая по сторонам ленивые взгляды и покачивая головой в такт музыке. Пальцы сильнее сжимают тонкие запястья, накрывая знойными песками арктический холод и синеву рек, сделанных из хитросплетенных вен. - Так вам приватный танец? - Будьте так любезны, - шипит Чон, стискивая мощные челюсти, что почти скрипят. Он не ждал громких признаний в любви или того, что блядь кинется ему под ноги, расцеловывая кожаные ботинки, но такое пренебрежение к своей персоне мужчина встречает впервые, отчего не злиться просто не может. Шуга подталкивает его к близстоящему дивану, призывая занять лучшее место в первом ряду и встает прямо перед ним, дразня проблескивающей молочной наготой под пиджаком. Музыка все льется и льется по огромному залу, окутывая все окружающее в свои душные объятия, вовлекая в некий транс, искушающий и призывный. Парень не смотрит ему в глаза на этот раз, поворачивает голову то вправо, то влево, трепещет пушистыми ресницами, опуская взгляд вниз. Блестящие капли пота на его висках кажутся росой, не утренней и свежей, но смертельно-ядовитой. Губы, что так раздражающе изгибались в ухмылке ранее, теперь крошились друг об друга, вылизывались теплотой шершавого языка. Стройные бедра угадывались под невесомой тканью брюк; Чонгуку хочется прикоснуться к ним, прочувствовать их до каждого миллиметра, сжать в своих руках до боли, до слез, наворачивающихся на лисьих глазах. Он тянет пальцы к нему, медленно и осторожно, но тот не дает до себя дотронуться, все извивается змеей и заискивающе улыбается, пряча глаза под тенью челки, все-таки спавшей на лоб. Чон откидывается на спинку дивана и наблюдает, как его личное помешательство рассекает воздух телом, отравляя его своим запахом. Мускусный, оставляющий тень табачной горечи на кончике языка и нещадно засахаривающий пазухи нотами то ли вишни, то ли черешни - мужчина не может понять до конца. Он тянет носом этот воздух, вдыхая как можно глубже, сам себя приговаривая на смертную казнь. Теснота в брюках уже отдается некоторой болью, терпеть еще кажется пыткой. Шуга приближается к нему совсем вплотную, расставляет ноги пошире и касается острыми коленками внешней стороны бедер, сводя их Гуку вместе. Издевается. Чонгук цепляется пальцами за манжету рукава и тянет, роняя его на себя. Легкий и невесомый Шуга ощущается на его ногах приятной тяжестью, притирается задницей, обтянутой эластичной тканью, к чужому возбуждению. Он прекрасно чувствует член под собой, виртуозно по нему елозит, задевая аккурат чувствительные места, из-за чего Чон сжимает руки на его талии, приближая еще ближе к себе. Тот совсем не смущается и начинает двигаться еще активнее, набирая скорость в темп музыке. Он хватается за Гукову шею, будто норовя придушить, но уже перебегает пальцами за шею, на затылок, где цепляется за загривок. Шуга опаляет горячим дыханием с налетом хорошего коньяка область около уха с аккуратной серьгой в ней, мажет влагой распухших от собственных укусов губ по виску, чуть ниже, в щеку, в линию подбородка, уклоняется резко от Чона, потянувшегося за настоящим поцелуем. - Я хочу тебя, - Гук сжимает крупные ладони на его ягодицах, причиняя ощутимую боль. - Хочу выебать тебя. Парень в ответ лишь тянет уголок губы вверх и продолжает танцевать, сидя на мужчине, пробираясь руками под складки пиджака, мимолетно затрагивая пальчиками затвердевшие бусины сосков и сам будто ненароком обнажая грудь. Чонгук больше терпеть не в силах. Шуга оказывается сброшен с колен, словно надоедливый котенок, и тут же схвачен крепкими руками за тонкую талию. Голову кружит от слишком резких движений и доброй дозы кокаина в гремучем коктейле из разных сортов алкоголя. Танцор слегка пошатывается, цепляясь за плечи Чона. Наконец, на его лице растерянность. Шуга потерял контроль. Чонгук с легкостью подхватывает его на руки и идет на выход под попытки охранников остановить его. К нему подлетает тот самый парень с кислотной челкой, который заговаривал ему зубы неделю назад, возбужденный и разозленный. - Вы не можете так делать, сэр! Наши мальчики не покидают пределов этого клуба, - человек активно жестикулирует и почти брызжет слюной. - Немедленно оставьте его в покое, иначе я спущу на вас охрану! Гук окидывает взглядом присутствующих, которые обратили внимание на него. В форме охранников всего лишь два человека, он может предположить, что ими оружие не применяется. Похуй. Он выбегает из здания прежде, чем кто-либо успевает понять, что произошло. Шуга на счастье легкий и невесомый, как пушинка; его скидывают на заднее сиденье "Ауди" и увозят на бешеных ста двадцати. - Ты какого хуя творишь? - парень пытается сморгнуть с глаз туман эйфории, всматриваясь в сосредоточенного на дороге Чонгука. - Алло, блять?! Снаружи салона желто-оранжевое марево из плывущих огоньков необъятного города. Пролетают проспекты, улицы, площади. Мотор ревет громко, набирая еще большую скорость. Чон ведет машину сам не зная куда, лишь бы подальше от любопытных взглядов и чутких ушей. - Ты ебнутый, - парень сзади подает дрожащий голос, пытаясь не поддаться легкому приступу тошноты. - Открой окно что ли, а то драить тебе эту малышку месяцами. Его мутит: желудок недоволен тем, чем он "отужинал" и теперь бунтует, переходя в самую настоящую революцию, заключив союз с белым порошком, циркулирующем в крови, по венам. Сиденье под задницей куда-то уплывает, ровно как и поручень, за который он держался. Салют отгремел и теперь с неба сыпался только пепел. - Блять, чувак, мне хуево, - Шуга бьет ладошкой по плечу Чонгука. - Останови, прошу. Чон тормозит, резко сбрасывая скорость, отчего пассажир чуть не впечатывается носом об переднее сиденье. Громко матерясь, он вываливается наружу, садясь на гравий и опираясь спиной о машину. Запах бензина и машинного масла не помогают ситуации, поэтому он отползает чуть дальше, марая недешевую ткань костюма. Гук вылезает из машины с кошачьей грацией, выхватывая по пути из бардачка бутылку воды, и протягивает ее своей ужасно-не-в-состоянии-бляди. Тот принимает ее, кивая головой в знак благодарности, и жадно присасывается к горлышку пересохшими губами. - А ты не такой уж и загадочный, будучи трезвым, - Чон пропускает усмешку, слетевшую с губ и лезет в карман брюк за пачкой сигарет. - Я думал, дивы не блюют. - Нахуй пошел, - Шуга дышит тяжело, прикрыв глаза и подперев руки под колени. У него рот блестит заманчиво от воды, а в свете уличных фонарей, он кажется еще более привлекательным, чем там, в клубе. Чону интересно, в чем же секрет его ебаной притягательности, которая до сих пор теснила брюки. - Из-за тебя меня уволят. - Не уволят, - отрезает Гук, делая могучую затяжку. Никотин приятно окутывает легкие, спирая весь кислород. Парень лишь нарочито громко фыркает, вставая с земли и отряхивая одежду от грязи. Его все еще слегка шатает, но он выглядит куда лучше, чем несколько раньше, когда он хватался за пиджак Чона, чтобы удержать равновесие. - Эй, - Шуга недоумевающе смотрит, когда Чонгук, потушив так и не выкуренную сигарету о землю, кладет руки на его талию. - Ты что делаешь? Охуел? - Ты слишком много болтаешь, оказывается. Лучше молчи. Чон прижимает его ближе к себе, затягивает в глубокий, неторопливый поцелуй. Тот неохотно, даже с некоторой ленцой, но все же отвечает, подаваясь вперед. В руках Гука он кажется совсем маленьким и хрупким, и чтобы в полной мере отвечать на поцелуй, ему пришлось слегка вытянуться. Горячие языки сплетаются друг с другом, сталкиваются в секундной борьбе, снова расплетаются, скользят по губам, проходятся по деснам. Хмельные дыхания соединяются в одно - воздуха катастрофически не хватает. Чонгук чувствует, как нарастает его возбуждение тугим узлом в низу живота, разливается теплом по телу и доходит дрожью до колен. Тело Шуги аккуратное, миниатюрное, податливое и охотно отвечающее на ласки, прогибаясь в спине. Он будто искал укрытия, защиты у Гука - так сильно он жался к нему, цеплялся за запястья, плечи и ребра, начал шептать горячее: "Давай". Чонгук подхватывает его за бедра и сажает на капот машины, уже ловко стягивая с него брюки. Тот морщится от контраста холодного воздуха и не остывшего еще после езды капота, но ничего не говорит и лишь тянет его ближе к себе, расстегивая перламутровые пуговицы на рубашке от модного дома. Осенний воздух мурашками ползет по шее, на затылок, оттуда вниз по спине, растекается по ребрам и охватывает грудь. Первый толчок вырывает у Шуги приглушенный стон, он видит сноп искр перед глазами, от того, что слишком сильно зажмурился. Он рисует губами узоры под адамовым яблоком, вбирает кожу в горячий рот, пока сам растекается мороженым на солнце от чутких прикосновений Чонгука прямо в десятку. Их дробит на целые, десятые, четные и нечетные, крошит в первозданную космическую пыль. Они пробуют друг друга на вкус, вгрызаясь зубами друг в друга, метят и следят на коже, впиваются в позвонки. Шуга беспрекословно следует ритму, заданному Гуком, вырисовывая невероятные фигуры в воздухе, двигает навстречу бедрами вперед, чтобы глубоко и как можно сильнее; сжимает его в себе, срывая из чужих уст протяжное: "Ох-х". Оба готовы достигнуть оргазма, здесь, на капоте серебряной "Ауди", на их личном Олимпе удовольствия. Шуга скрещивает стопы, впуская совсем глу-бо-ко, а Чонгук полосует губами ключицы, мажет недопоцелуем в родинку на плече и сотрясается от удовольствия, накрывшего с головой. Сахарное безумие своего не достигло, продолжает прижиматься к Гуку всем телом, а потом накрывает его ладонью свою плоть, после чего изливается, долго и чувственно выстанывая: "Бля-ять", лбом припав ко лбу. Глаза в глаза - так высекаются искры и рождаются вселенные. Чонгук медленно отходит назад, понимая, что костюм безнадежно испорчен, да и капот машины он бы не назвал в идеальном состоянии. Надо бы заехать в химчистку и отогнать машину на мойку. - Эй, - Шуга сидит на авто, подперевшись ладонями. - Как тебя зовут-то вообще? - Чонгук. - Юнги. Юнги. Чон обкатывает имя у себя во рту, повторяет несколько раз, смакует и пробует на вкус. Губы складываются в трубочку, язык толкается о передние зубы, выходит совсем слабая улыбка. Юн-ги. Тот спрыгивает с капота и снимает с себя испачканную одежду, оставаясь в одних трусах и заливая о компенсации "сценического костюма". Он выкидывает его рядом с машиной, а сам залезает внутрь, призывно светя стройными ногами. - Ну ты идешь там, нет? - немного грубовато и нетерпеливо. - Я еще хочу. Чонгука вдруг пробивает на смех и он садится в машину вслед за Юнги, повторять свой самый прекрасный, счастливый момент своей жизни.