Проект

      На кухню я ввалился в одних трусах, не особо заботясь о соблюдении приличий. Мисаки, хлопочущий над плитой, смерил меня взглядом, фыркнул, но говорить ничего не стал — видимо, эта выходка была из разряда предсказуемых, и вполне соответствовала представлению Яты о моих манерах. — Что на завтрак, дорогая? — жизнерадостно спросил я, жадно присасываясь к кувшину с водой. Он был почти пуст: мой гость успел к нему приложиться, заливая последствия вчерашнего вечера. — Что дадут, — проворчал Ята, выключая газ и ловко раскидывая по тарелкам что-то похожее на яичницу. — Надо сказать, ты встал очень вовремя — ещё немного, и я съел бы всё в одиночку. — Поверь мне, это неслучайно: приём пищи я пропускаю только в самых крайних случаях, — заверил я его, набрасываясь на еду. Мисаки пробормотал что-то по поводу моих феноменальных и абсолютно бесполезных способностей, и последовал моему примеру. Какое-то время мы молчали, увлечённо набивая животы, пока Ята не решил разнообразить нашу трапезу беседой: — Какие планы на сегодня, чудовище? — Это я-то чудовище? — весело отозвался я. — Хорошее же у тебя сложилось мнение.... Впрочем, так мне и надо: нечего было пугать бедного мальчика своими варварскими привычками! — Вот и я о том же, — согласился Мисаки. — Вижу, у тебя нет никаких идей? — Я бы пригласил тебя на свидание, так ты же откажешься, — я пожал плечами, улыбаясь во весь рот, будто эта прискорбная новость была лучшим, что случалось со мной в последнее время. — Так что готов выслушать твои предложения. Вчера, помнится, у тебя был какой-то грандиозный список того, что нам предстоит совершить... — Не очень-то грандиозный. Но погода располагает, — Мисаки выглянул в окно и остался доволен результатом. — Да, всё в силе! Приводи себя в божеский вид, натягивай то, что вы, варвары, почитаете за одежду, и можем выдвигаться. Кстати, ты это серьёзно, насчёт свидания? Или снова несёшь всякую чушь, лишь бы сказать? — А кто меня знает, — я беспечно махнул рукой и пошёл в сторону спальни. — Может, серьёзно, а может, просто дразнюсь... — Говорю же — чудовище! — сделал вывод Ята, удручённо берясь за губку. Я засмеялся и поскакал инспектировать содержимое шкафа на предмет того, что сошло бы за одеяния интеллигентного человека.       Через четверть часа мы уже вышагивали по улице, взяв привычный неторопливый темп. Мисаки наотрез отказывался обсуждать предстоящее веселье, поэтому я не стал настаивать и принялся развлекать его историями о вылазках в штаб Скипетра. Первое время Ята хмурил брови, отказываясь слушать сплетни, касающиеся Мунакаты, но я не унывал и продолжал болтать за двоих. На пятом случае Мисаки сдался и захохотал, не выдержав воображаемой картины: в его голове с трудом помещался я в образе ниндзя и свирепый Рейши, бросающийся чашкой. Такой эпизод действительно имел место быть, и я до сих пор привожу Мунакату в ярость одним упоминанием. Эта маленькая деталь привела Яту в полный восторг, и он снисходительно объявил меня нарушителем спокойствия — дескать, кем же надо быть, чтобы вывести из себя Мунакату, о чьём самоконтроле ходят легенды. Я раскрыл небольшую тайну: Рейши просто нравится иметь повод сорваться, поэтому-то я и обиваю порог Скипетра с такой регулярностью. Это, конечно, открыло Мисаки глаза на многие вещи, и его видение ситуации кардинально изменилось: теперь он даже сочувствовал Мунакате, который был вынужден искать столь ничтожный повод выпустить пар, не уронив достоинство. Признаться, на этом месте растрогался даже я, и остаток пути мы совместно жалели несчастного Рейши, чья жизнь без меня была бы сплошным стрессом.       За этой нехитрой беседой мы незаметно дошагали до заброшенного стадиона. Мисаки провёл нас вдоль забора, целеустремлённо двигаясь вперёд, и в итоге затормозил возле огромной дыры, прикрытой удачно растущим кустом сирени. Через эту брешь мы проникли на стадион, пробрались по усыпанным мусором рядам и остановились на краю поля.       Насколько я знал, стадион закрылся около пяти лет назад. При нынешних темпах застройки удивительно, что это огромное пространство до сих пор обходили стороной, но факт, вот он: вокруг год за годом громоздили здания, оставляя стадион нетронутым. Ремонтировать его тоже не собрались, и в итоге он стал походить на типичные разрушающиеся дома, что выглядят загадочно, но в то же время жалко и мрачно. Формально вход был воспрещён, но все желающие пробирались сквозь лазейки, пользуясь полным отсутствием какой-либо охраны. За пять лет подростки накидали кучу банок из-под пива и пачек из-под сигарет, засыпали всё окурками и растащили металлолом. Итог, конечно, выглядел печально, но в целом мне понравилось — всегда любил места, где редко бывают люди, даже если они больше смахивают на помойку.       Мы устроились на одной из обветшалых скамеек в первом ряду. На стадионе раньше проводили соревнования по бегу, и на асфальте ещё сохранились бледные тени прочерченных дорожек, сплошь испещренных выбоинами и трещинами. Ещё здесь играли в бейсбол — иногда по телевизору велись трансляции матчей, которые я никогда не смотрел. Я подумал, что вечером здесь не очень-то уютно: с четырёх сторон смотрят разбитые прожекторы, завывает ветер, и огромное пространство, где когда-то кипела жизнь, теперь такое пустое и одинокое... Я вдруг ощутил нечто вроде сочувствия — если к неживым объектам такое вообще применимо, — и похлопал тёплый камень под рукой. — Это здесь ты хотел повеселиться? — спросил я умиротворённого Мисаки. — Если да, то у тебя очень странное понятие о веселье. — Я не говорил, что мы будем веселиться, — возразил он, потягиваясь и извлекая из-под скамейки внушительных размеров биту. Я вдруг вспомнил, как он с ними управляется, и отодвинулся: — Если ты решил убить меня без свидетелей, то учти: я буду сопротивляться! — Да сдалось оно мне! — фыркнул он. — Чтоб ты знал, я прихожу сюда не ради того, чтобы всласть погоняться за невинными жертвами. Это просто привычка, чтобы рука не забыла, как двигаться...       Он начал спускать к полю. Я помедлил, пока он не обернулся и не крикнул: — Чего расселся, Сару? Давай сюда! Мне нужна помощь! — Какого рода? — осведомился я, нагнав его уже на дорожке. Ята не ответил. Мы прошли ещё немного, сошли с дорожек и направились к центру стадиона. Там обнаружился кое-как сколоченный ящик, в который Мисаки полез с видом собственника. — Ну, слава богу, не всё растащили! — с облегчением воскликнул он, вытаскивая с десяток мячиков для бейсбола. — А то ведь вечно берут, что плохо лежит... — Так у тебя тут заначка? — уточнил я. — А можно спросить, зачем?       Мисаки пожал плечами и принялся разминать руку. — Можешь, только какой смысл? Неужели непонятно? — Понятно, да верится с трудом, — промямлил я, присаживаясь на ящик. — Ты никогда не рассказывал о своём маленьком хобби. — Разве нет? — удивился он. — Ох, а я-то думал, что посвятил тебя.... Но я же говорил, что играл в школьной команде, правда? — Ага, — подтвердил я. Мисаки укоряюще покосился — какие тогда могут быть вопросы? — и скомандовал: — Ладно, а теперь вставай! Будешь бросать мне мячи. Обычно я один тренируюсь, но это совсем не то. Гораздо лучше, когда не приходится одной рукой подавать, а другой — отбивать!       Я послушно взял один мяч и отошёл на нужное расстояние. Мисаки подхватил биту, сделал пару пробных замахов и остался вполне доволен. — Только учти — я бросать совсем не умею! — предупредил я, замахиваясь. — Могу кинуть вообще не в ту степь! — Это ничего! — задиристо крикнул он в ответ, становясь наизготовку. — В том-то и состоит моя задача — отбить самый кошмарно поданный мяч!       Что ж, моя подача вполне подходила под это описание. Первый же бросок улетел куда-то в тартарары. Мисаки скроил ужасающее лицо. Я только пожал плечами — предупреждал же, — и снова кинул мяч. В этот раз получилось чуть лучше — по крайней мере, направление верное. После нескольких бросков дело пошло, и мои подачи начали достигать Яты, который весь напрягся, следя за моими движениями. В какой-то момент броски набрали достаточную силу, Мисаки взмахнул рукой — и мяч улетел куда-то за мою голову, описав ровную белую дугу. — Ничего себе! — присвистнул я, оценив расстояние. — Да ты будто совсем не напрягался! Раз — и отбил. Вот уж не подозревал, что провёл ночь с таким талантом! — А ты думал, меня в команде за красивые глаза держали? — с напускным равнодушием проворчал он и помахал битой. — Давай, кидай ещё! Мне надо как минимум тридцать таких же пробить.       Я послушно принялся подавать. Вскоре всё устаканилось, разговоры прекратились, и по полю разносились только чёткие удары битой. За полчаса Мисаки умудрился отбить каждый второй мяч, но всё равно выглядел недовольным собой и заставлял меня бросать снова и снова. В его светлых глазах вспыхнул азарт, которого я не ожидал. Ята, кажется, забыл, что это никакая не игра, что нас тут всего двое — он с упоением следил за полётом мяча и отточенным движением посылал его обратно, безо всяких усилий взмахивая битой. Наблюдая за этим, я вдруг понял, что никогда прежде не видел этого выражения лица: собранного, немного заносчивого и счастливого одновременно. Это открытие вновь заставило меня задуматься, насколько хорошо я знаю Мисаки, и насколько близко к правде моё представление о нём.       С моего места было плохо видно, но я знал, что под широкой футболкой Яты перекатываются мышцы. Сам я всегда предпочитал нагружать мозг, а не тело, поэтому часто поражался, как вообще сумел сохранить себя в форме к данному моменту. Наверное, сказались прилежные посещения физкультуры в школе и университете, совершаемые скорее по необходимости. Однако с Мисаки дело обстояло иначе, и сейчас разница между нами была заметна. При маленьком росте и некоторой худощавости Ята обладал прекрасным мышечным корсетом, обычно спрятанным под несуразными вещами. Но стоило ему поднять руку, обнажая предплечье, как я явственно видел мягкие движения мышц под кожей, ощущал заложенную в них силу и снова удивлялся своей невнимательности. Я всегда об этом знал — что Мисаки крепкий и действительно сильный, — но никогда не принимал его всерьёз, а он не пытался продемонстрировать свой потенциал. Мисаки не считал это чем-то важным, как я сам не старался выставлять напоказ свой багаж знаний, но случайный взгляд за занавес внезапно приобрёл характер откровения. Почему-то это зрелище выбило меня из колеи настолько, что ритм подачи сбился, и мячи снова полетели в никуда. Ята некоторое время пытался их ловить, а потом махнул рукой и сказал: — Ладно, хватит. Я тоже устал.       Мы уселись на траву, откинувшись на ящик. От нагретой земли поднималось тепло, и я бессознательно прижался к ней ладонями, распрямляя уставшие пальцы. Мисаки положил биту на колени и теперь крутил запястья, восстанавливая кровоток. — Эх, хорошая получилась тренировка! — благодарно сказал он мне, разминая руки. — Давно я не делал этого в компании. Здорово, что у тебя полно свободного времени.       Если это и был упрёк моему безделью, то какой-то слабый, скорее по привычке. Мисаки был доволен и признателен; он растёкся по земле, расслабляя мышцы, и счастливо жмурился от солнца. Я, напротив, был несколько обескуражен собственными наблюдениями и выводами, и никак не мог сопоставить их с тем, что мне уже было известно. Наверное, я выглядел так потерянно, что Ята встревожился и легонько пихнул меня в бок: — Сару, ты в порядке? Неужто переутомился? — Нет, просто у меня в голове не укладывается, — озадаченно признался я. — Часто ты сюда приходишь вообще? — Когда как, — задумчиво ответил он. — Иногда каждый день, иногда только раз в неделю получается. Стараюсь, конечно, бывать почаще, но тут уже не от меня зависит.       Мисаки ласково погладил лежащую на коленях биту. Не удивлюсь, если её он хранил ещё со школы: бита вся была испещрена царапинами, кое-где виднелись небольшие вмятины, краска местами стёрлась и облупилась. Я отстранённо подумал, что стоит подарить ему новую, раз он так увлечён подобным времяпровождением. — Я всё-таки не могу понять. Школа давным-давно закончилась, в клубе ты уже не состоишь. Какой смысл приходить сюда и отрабатывать удары? Ты говоришь — чтобы рука не забыла, но пригодится ли тебе это? Не подумай, что я осуждаю, — поспешно добавил я, заметив, как Ята начинает мрачнеть, — просто я считал, что ты более... — Поверхностный? Ветреный? — резко спросил он. — Не стесняйся, Сару! Я всё это уже слышал много раз. — Я хотел сказать, увлекающийся.       Мисаки со вздохом откинул голову назад: — Неважно. Как ни назови, а смысл тот же. Я давно не обижаюсь на подобное — мне всегда говорили, что я неспособен удерживать внимание на чём-то одном. И родители, и учителя. Только в клубе всё получалось безо всяких усилий. Там всё было просто: берёшь в руки биту и делаешь замах.... Я быстро научился не обращать внимания на тех, кто не воспринимает бейсбол всерьёз; просто я считал, что ты знаешь меня лучше многих. — Я тоже так считал, — честно сказал я. — Но эта твоя сторона никогда не бросалась в глаза. — А я и не выставлял её напоказ, — усмехнулся он, натягивая шапку. — А может, стоило бы. Людям кажется странным, что кто-то вроде меня способен серьёзно заниматься, даже если это всего лишь бесцельное махание битой в свободное время. Когда я не поступил в колледж, родители порывались выкинуть биту — говорили, что раз будущее в спорте мне не светит, то и нечего тратить время на ерунду. Хорошо, что я успел её спрятать! Все мои уверения в том, что это единственное, что меня интересует, почему-то не показались им решающим аргументом. — Погоди! Ты подавал документы в колледж? — изумился я. — Но ведь ты говорил, что даже не думал о продолжении учёбы! — Мы тогда только познакомились! — возмутился Ята. — Или мне нужно было рассказывать о своём позоре первому встречному? Да, я подавал заявку на грант, потому что платить моя семья всё равно не в состоянии, и у меня были неплохие шансы выиграть, учитывая успехи в клубе. Но меня подвели естественные науки. — Получил неуд? — Нет, я мог бы и на четвёрку вытянуть, больше не требовалось. Но мои отношения с учителем не сложились — наверное, из-за того, что он считал меня самым бесперспективным учеником в классе. Сколько я не бился, результатов ноль: он поставил мне трояк и написал такую рекомендацию, что о какой-либо конкуренции даже речи не шло. Я пролетел с колледжем, настроил против себя родителей, которые хотели пристроить меня в какое-то ремесленное училище взамен спортивного, и в итоге оказался вынужденным работать. — Вот оно как! Я... — Только не говори, что сочувствуешь! — прервал он меня, глядя куда-то вбок. — Ненавижу это выслушивать. В каком-то смысле я сам виноват, что упустил шанс, поэтому мне не нужна чужая жалость. — Хорошо, — вздохнул я, ободряюще гладя его по голове. — Но что я могу сделать? — Как будто мне что-то от тебя надо, — пробормотал он, инстинктивно подставляя затылок моей руке. — Хотя нет, ты мог бы спокойно отнестись к моим тренировкам. Да, вряд ли я смогу продолжить играть в бейсбол, но почему это должно меня останавливать? Тебя же выгнали из университета, но это не помешало тебе копаться в компьютерах и по сей день — так почему я обязан забросить биту в дальний угол и забыть? Это единственное, что у меня получается хорошо, и что я действительно люблю, но люди находят странным моё стремление продолжать... — Люди просто не переносят таких, как мы с тобой, — объяснил я, прикрывая глаза. От травы поднимался приятный запах сена, солнце грело лицо, нагоняя дрёму. Мисаки облокотился на меня, съехав спиной по ящику, и лениво разглядывал свою драгоценную биту. — Они любят жалеть несчастных и смотреть на неудачников сверху вниз, но когда мы отвергаем их подачки, нас начинают бояться. Мы не оправдываем их ожиданий, когда жизненные препятствия не сбивают нас с пути, и это кажется им немыслимым делом. Будто все вокруг обязаны быть жалкими в угоду тем немногим, у кого всё получилось с первого раза...       Мисаки зевнул и положил голову мне на плечо. Его тоже разморило от солнца и усталости; я осторожно натянул шапку ему на глаза, решив устроить маленький перерыв. — Ты всегда так правильно говоришь, Сару, — лениво ответил он, обнимая биту, — словно читаешь мои мысли. Это немного пугает, но я не буду бояться, обещаю.... Я посплю чуть-чуть, ладно? — Ага, — так же сонно согласился я. — Поспи, Мисаки. Я тоже вздремну, пожалуй.       В итоге мы так и задремали, прислонившись к этому грешному ящику. Какое-то время я ощущал тяжесть Мисаки на своём плече, но потом пришёл сон, и я вообще перестал чувствовать что-либо — только смутное изумление многогранности Яты, которого я словно начал открывать заново.       Проснулся я в одиночестве, зато полный сил и готовый к свершениям. На примятой траве валялось несколько мячей, которые я аккуратно убрал в ящик, памятуя о привычке местного населения брать всё, что плохо лежит. Несколько минут ушли на потягивания и разминку затёкших конечностей. Плечо, на котором Мисаки изволил отсыпаться, почти не болело, указывая на длительное пребывание моего тела без лишней нагрузки. Ещё я вдруг осознал, что страстно хочу пить, поэтому решил поскорее найти моего пропавшего друга и ринуться на розыски любой забегаловки, подающей что-нибудь холодное.       Далеко бежать не пришлось — Мисаки обнаружился на последнем ряду стадиона. Пришлось потратить некоторое количество сил, чтобы добраться до него по вывороченным ступенькам, но дело того стоило: рядом с ним стояла батарея из пяти запотевших банок с газировкой. Я с облегчением приземлился на скамью и схватил первую попавшуюся банку, обжигая тёплые ладони о холоднющие бока. Ята, прихлёбывающий газировку неспешными глотками, с неодобрением поглядел на мои попытки проглотить всё за один заход, но наставления читать не стал — то ли хотел проверить, захлебнусь ли я, то ли просто привык к моим выкрутасам. Я таки остался жив, хоть и заработал небольшое головокружение, и даже нашёл в себе силы откупорить вторую банку — правда, с поглощением её содержимого можно было уже не торопиться. — Правильно я решил сходить в магазин, — задумчиво прокомментировал Ята. — Будем считать, что это моя плата за постоянные попытки всучить мне что-то, купленное на твои деньги. — Поверить не могу, что тебя заботит такая ерунда, — отмахнулся я, с наслаждением делая ещё глоток. — Но спасибо, в этот раз твой ответственный подход к делу оказался очень кстати... — А то я не вижу, — хмыкнул он, опираясь на руку. — Наверное, нужно было запастись водой до тренировки, но я совсем забыл. Вернее, я не ожидал, что мы устроим привал прямо посреди поля, да ещё и так неожиданно.       Я пожал плечами, показывая, что такой поворот был сюрпризом не для него одного. Однако никаких сожалений по этому поводу я не испытывал: день был в самом разгаре, от недавней усталости не осталось и следа, а вестей от Сэнди всё ещё не намечалось. Впору было расслабиться и просиживать штаны хоть до вечера, благо это единственное, на что мы были способны в такой ситуации. Мисаки явно хотелось действовать, но он понимал — без новой информации мы и шагу ступить не можем. Поэтому он вздыхал, беспокойно ёрзал, порывался нестись и совершать подвиги, а я меланхолично пил газировку, прикидывая, сколько вообще может продолжаться такая сладкая жизнь.       Я поглядел на дёргающегося Мисаки, на запотевшую банку в руках, на огромное пустое поле — и решился испортить момент: — Почему ты взял меня с собой? — Что? — переспросил он. Я почесал затылок, прикидывая, как лучше описать своё любопытство, но ничего путного не придумал. — Ну.... Ты же бываешь тут чуть ли не каждый день на протяжении нескольких лет. И когда мы с тобой познакомились, ты уже регулярно приходил сюда помахать битой, так ведь?       Ята согласно кивнул. Я воодушевился: — Так я к чему и клоню: мы знакомы столько лет, а я узнаю об этом немаловажном событии только сегодня! При этом мы давно уже не такие хорошие друзья, как это было до моего ухода из Хомры, но ты всё равно приводишь меня сюда... — А, вот что тебя беспокоит, — лицо Мисаки тут же просветлело. — В этом нет ничего загадочного, Сару. Это что-то вроде ответной услуги.       На моём лице, наверное, было написано полное недоумение, потому что Ята вздохнул и пояснил: — Ты рассказал мне про Сэнди, хотя мог оставить это при себе, особенно если учитывать наши непростые отношения. Мне показалось, что та история действительно выбила тебя из колеи, поэтому решил, что должен отплатить за доверие. — Вот оно как. Отплатить, значит.... — протянул я. — А платой является это место? — Ага, — Мисаки с нежностью обвёл взглядом поле. — Я никому не рассказывал, что прихожу сюда, и уж тем более не приглашал поучаствовать. Так что ты, можно сказать, первый, кого я посвятил в эту тайну. — Он вдруг смутился. — Конечно, это совсем не тот уровень, что заслуживают твои воспоминания, но у меня больше ничего нет... — Этого вполне достаточно, даже слишком, — уверил я его, и Ята расплылся в улыбке. На радостях он решил присоединиться и открыл вторую банку, заливая пеной поросший травой бетон. Я вдруг подумал, что Мисаки всегда остаётся собой — даже покупая мне газировку или приобщая к великой тайне своей жизни в ответ на моё признание. — Для тебя, значит, самое важное — это отдать долг?       Он серьёзно кивнул. У Яты были свои странные и немного наивные понятия о чести и ответственности, но мне они грели душу. В конце концов, так я получал шанс узнать его поближе, пусть даже толчком к этому служило его стремление быть не обязанным никому — в том числе и мне. — Раз уж ты задал вопрос, то я тоже хочу, — нерешительно сказал он. Я махнул рукой — дескать, валяй, спрашивай, — и доброжелательно уставился на него. — Ты злишься на меня? — За что? — искренне удивился я. — Ты только что угостил меня газировкой, посвятил в свою страшную тайну — почему бы я должен злиться?       Мисаки застонал и натянул на лицо шапку. Я терпеливо подождал, пока он переживёт свой внутренний коллапс и придёт в норму. Мисаки пару раз глубоко вздохнул, что-то пробормотал и снял шапку. Когда он снова водрузил её на место — то бишь, на макушку, — вид у него был абсолютно несчастный. — Да я не об этом, — грустно сказал он. — Я о твоём побеге из Хомры.       Я напрягся. Данная тема всегда вызывала между нами отчуждение, поскольку мы активно не сходились во мнениях. Моё решение было перемусолено множество раз, и я не видел смысла начинать всё сначала — переубедить меня Мисаки бы не смог, а вот завестись и опять устроить сцену — пожалуйста. В условиях нашего держащегося равновесия, последнее, что бы мне хотелось — это обсуждать события, не подлежащие исправлению. — Я думал, это ты злишься на меня, — осторожно сказал я. Мисаки как-то неуверенно кивнул, немного отвернувшись. — Вообще да, я злился, причём очень долго, — тихо ответил он, разглядывая трещинки в бетоне. — Но нельзя же делать это вечно. Я довольно эмоциональный... впрочем, ты сам это знаешь. — Добавил он, заметив мою улыбку. — Но прошло уже столько времени, что я засомневался, стоит ли Проект нашей дружбы. — И что решил? — я затаил дыхание, не ожидая от Мисаки столь осмысленных поступков. Он покачал головой, делая такое скорбное лицо, что я понял — он всё ещё во власти своих внутренних противоречий. — Ничего. — Выдохнул он. — Но если бы нас не поставили в пару, я бы всё равно связался с тобой, рано или поздно. Последнее время я слишком часто думал о нашей ссоре, чтобы на это можно было не обращать внимания. Когда меня отпустила злость, я вдруг понял, что действительно вёл себя не лучшим образом по отношению к тебе — и когда мы оба были в Хомре, и когда ты решил из неё уйти... — Вот оно что, Мисаки, — усмехнулся я, неожиданно поняв, к чему он ведёт. — Тебя, значит, замучила совесть. Ты вдруг осознал, что плохим в этой истории был не только я — ты тоже показал себя не с лучшей стороны, и это порушило весь твой тщательно построенный идеализированный мир. Я ведь прав, да? И теперь ты спрашиваешь меня, втайне надеясь, что я достаточно благороден, чтобы простить, и тогда всё вернётся на своё место. Ты — хороший, я — не очень. Почему-то только при таком раскладе ты можешь спать спокойно.       Ята опустил голову, не желая смотреть на меня. Я не был уверен, что довёл его до слёз — в конце концов, он мужчина, а не слезливая девчонка, — но мои слова однозначно его задели. Это прекрасно доказывало правоту моих догадок и прозрачные намерения Мисаки извлечь выгоду из нашего совместного предприятия. — Тебе здорово повезло с этим Широ, — сказал я, ставя банку на скамейку. — Спасаешь Хомру, попутно решая свои личные проблемы. Никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким расчётливым. Нет, правда: я наивно считал, что знаю тебя, как облупленного, но сегодня уже несколько раз понял, насколько ты отличаешься от Мисаки, которого я рисовал в воображении. Такой борец за правое дело просто не может оказываться столь двуличным, ты не считаешь? — Я вовсе не такой! — возразил он сдавленным голосом. — И я тоже могу ошибаться. Я лишь хотел, чтобы эти разногласия не были тем, чем закончилась наша дружба. — Даже так? — восхитился я, упорно пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ты, значит, просто хотел закончить всё чин по чину? А я-то решил, что ты не против начать всё заново! Тебе стоило быть менее приветливым, если ты не хотел вводить меня в заблуждение, Мисаки.       Он рефлекторно потянулся к шапке, но я схватил его за запястье, не давая сбежать. Брови Яты дрожали — верный признак того, что я расстроил его, чуть ли не до слёз, — но я не собирался делать ему скидку только из-за этого. Внутри меня клокотал гнев, сдерживаемый годами, и я сдавил его руку почти до синяков. Мисаки тихонько пискнул от боли, уставившись на меня расширившимися зрачками. Я поймал этот полный страха взгляд и отрезвел. — Ладно, Мисаки, успокойся, — ровно сказал я, отпуская его и отодвигаясь в сторону. — Тебе не стоило всё это затевать. Мы прекрасно поставили точку в первый раз, и я почти не страдал по этому поводу, хоть ты и сделал мне больно. Я быстро забываю и легко прощаю; тебя я давным-давно простил. Я не злился на тебя, Мисаки.... Но я делаю это теперь.       Я сказал это, и желание продолжать бессмысленный разговор пропало. Я принялся осторожно спускаться вниз, намереваясь уйти со стадиона и переждать бурю где-нибудь в другом месте, а Ята остался сидеть, глядя мне в спину. Лопатками я ощущал его взгляд, в котором мешались страх, грусть, непонимание, и что-то во мне порывалось вернуться и всё исправить. Та часть меня, которая по-прежнему безоговорочно верила Мисаки, плакала и просилась обратно, но я сжал зубы и затолкал эти позывы поглубже, не собираясь выставлять себя глупцом. Я вновь чуть не наступил на те же грабли — мне удалось вырваться из капкана за секунду до того, как он перекусил меня пополам. Я сбегал, чувствуя, как на сердце становится всё тяжелее, а где-то позади сжался в комочек несчастный и огорошенный произошедшим Мисаки.       Когда я выходил со стадиона, он всё ещё смотрел мне вслед.