Проект

      Утреннее солнце ощутимо припекало мою многострадальную макушку, поэтому я отказался от пешей прогулки в пользу общественного транспорта. Что, к слову, было не лучшим решением, поскольку немногочисленные автобусы до центра оказались набиты. Я притулился в хвосте, схватившись за поручень и облокотившись на стекло, приято греющее спину. Автобус резко тронулся с места, вызвав у меня неожиданный приступ тошноты; я сглотнул, начиная жалеть о своём опрометчивом выборе, и принялся отсчитывать мелочь, в надежде отвлечься от мыслей о духоте.       День обещал быть жарким. Ели честно, я даже не помнил, какое сегодня число, поэтому никак не мог предсказать скопление народу на своём маршруте, о чём неоднократно пожалел, мечтая о свободном месте. Все сиденья были заняты едущими по делам молодыми парами с детьми — эти, как известно, гуляют в любую погоду, — и неизменными старушками весьма интеллигентного вида. Неподалёку от меня толпились подростки, одетые повседневно, из чего я сделал вывод, что день всё же выходной. Это не прибавило мне оптимизма, потому что обещало огромные толпы, что я терпеть не могу ещё со времён начальной школы.       Впрочем, даже если бы не это, настроение бы не поднялось. Так бывает, когда есть необходимость сделать что-то очень неприятное, но позарез нужное и важное. Например, когда в такой же хороший жаркий день идёшь по улице, обдуваемый ветерком, размахиваешь пляжной сумкой и предвкушаешь веселье — но в глубине души всё же предпочитаешь вернуться домой, лишь бы не надо было до пляжа заскочить к зубному. В общем, одна такая деталь — и, считай, всё потеряно. Вот и я находился в таком же положении, только вместо врача меня ожидал Мисаки.       Признаться, это меня злило. В смысле не наша предстоящая встреча, а собственное отношение к ней. Разговор с Сэнди и неожиданное осознание истинной причины моего откровенно стервозного поведения дали своеобразные плоды: теперь я просто-напросто боялся встретиться с Мисаки лицом к лицу. Я прекрасно знал, что этот неконтролируемый страх обязательно обернётся злостью, которая, за неимением лучшего, выплеснется на Яту, чего мне совсем не хотелось. В конце концов, не его вина, что я настолько плохо разбираюсь в собственных мотивах и даже с собой, бывает, не могу быть честным. Не он виноват, что я отказываюсь принять извинения, лишь бы не видеть его виноватое лицо. Наверное, я один и был причиной нависшей над нами тучи, и только я это понимал, но не представлял, как можно всё исправить, если каждая такая попытка вызывает во мне непреодолимое отторжение.       Разобраться с подобным в одиночку было дохлым делом. Я пообещал себе, что хотя бы попытаюсь донести до Мисаки суть моих внутренних противоречий, и на этом временно заглушил беспокойные мысли. Это оказалось весьма кстати, потому что за всеми размышлениями я и не заметил, что автобус уже подъезжает к нужной остановке, и теперь был вынужден поспешно проталкиваться к выходу. Уже сходя по ступенькам, я сообразил, что не рассчитал время: мы договорились встретиться в двенадцать, но на часах уже было пять минут первого, а место назначения находилось метрах в двухстах от остановки. Я чертыхнулся, кляня свою рассеянность, и взял неплохой темп, надеясь всё же сильно не опоздать.       Как бы я ни старался, Мисаки всё равно пришёл быстрее. Он сидел на скамейке под кустом сирени и напряжённо отмахивался от мерно жужжащих вокруг шмелей. Удушливый запах сирени, нагретой солнцем, наполнил лёгкие, когда я подошёл достаточно близко, заставляя меня закашляться и проглотить приветствие. Мисаки вскинулся, щурясь на свету, задел головой ветку, вспугнув ползающих по цветам насекомых, испуганно ойкнул, когда какая-то пчела слепо ткнулась ему в шею, и поспешно встал. Мы неловко отвели глаза, разглядывая пейзаж; он потирал нетронутую шею, я делал вид, что пытаюсь откашляться. Честно сказать, было страшно некомфортно. — У тебя аллергия? — неуверенно спросил он, когда мой кашель слишком уж затянулся. — Может, отойдём в сторону?       Я ещё разок кашлянул и понял, что пора завязывать. Мы сместились чуть правее и оказались прямо напротив входа в магазин. Дверь была полуоткрыта, оттуда тянуло заманчивым прохладным полумраком, слышались тихие звуки какой-то ненавязчивой музыки. Над входом висели ветерки, тоненько подрагивающие от порывов ветра, и их мелодичный перезвон слегка меня успокоил и отрезвил. Я достал телефон и сверился с адресом, на всякий случай, хотя у меня и без того не было сомнений — мы уже на месте. — Нам сюда? — уточнил Мисаки, с преувеличенным вниманием глядя на дверь. — Уверен? — А сам-то как думаешь? — начал я, но тут же спохватился: историю о Псе и Кошке Мунаката рассказал мне одному. Поэтому я быстро пересказал основные её моменты, вводя Мисаки в курс дела; он понятливо покивал и согласился: — Тогда да, без вариантов. — Ещё бы, — усмехнулся я. — К тому же, вывеска говорит сама за себя.       Мы одновременно поглядели вверх. Магазин назывался «Чёрный Пёс», что позволяло сделать определённые выводы на основе рассказа Рейши. Я был почти уверен, что при хорошей доле везения где-нибудь в задних комнатах мы можем найти и Широ, сидящего за компьютером и планирующего очередную пакость. Такой расклад, конечно, был бы слишком прост, но помечтать никогда не вредно. Мисаки, кажется, подумал о том же, потому что лицо у него приобрело мечтательное выражение. Я вспомнил, что собирался поговорить с ним по душам по пути сюда, но теперь это благородное желание пропало: я с трудом представлял себе, как смогу спокойно обсуждать с ним что-то настолько личное и сдерживать эмоции. Импульсивным полагалось быть ему, а не мне, так что я вновь отложил отношения в сторону, памятуя о принципах разделения их с работой.       Ветерки зазвенели громче, оповещая о посетителях. Мы вошли друг за другом, вдыхая неожиданно сладкий прохладный воздух. Глаза постепенно привыкли к полутьме помещения, и я оглядел нехитрый, но уютный интерьер. Нас окружали деревянные светлые стены, увешанные потёртыми выцветшими постерами. Я узнал изображения некоторых знакомых мне джазовых музыкантов — Птицу* и Дэвиса, некоторых других, — но дальше мои познания не простирались. По периметру высились стеллажи с пластинками, однако большая их часть стояла в центре. Высотой они доходили примерно до пояса; мы медленно прошли к прилавку, разглядывая обложки. Насколько я мог судить, некоторые полки отводились специально под собрания наиболее знаменитых исполнителей, а другие секции — под андеграундных, но все они были тщательно подобраны и аккуратно расставлены. Здесь не было ничего лишнего: только невероятное количество пластинок, постеры, да свисающие сверху лампочки-шары. На прилавке стоял поцарапанный проигрыватель, в котором крутилась угольно-чёрная пластинка. Под мягким касанием иглы из неё вырывалась знакомая мне музыка; я наморщился, вспоминая, и спросил у Мисаки: — Не знаешь композицию?       Он помотал головой, с интересом разглядывая помещение: — Я вообще в джазе не разбираюсь. Или, лучше сказать, в музыке. Но мне ужасно нравятся такие вот магазинчики. — Понимаю, сам питаю к ним слабость, — кивнул я и обратился к девушке за кассой: — Скажите, это случайно не «Summertime»?       Девушка, до того усердно читающая журнал, повернулась на мой голос и широко распахнула светлые удивлённые глаза. Я тут же поразился её полной гетерохромии: левый глаз девушки был чистого голубого цвета, а правый — зелёного. Это меня слегка ошарашило, и я даже умудрился забыть про свой вопрос. Какое-то время девушка молчала, разглядывая меня, и я занялся тем же в ответ, тем более что поглядеть было на что. О приличиях эта особа подозревала весьма смутно: одежды на ней был самый необходимый минимум. Я подумал, что при такой фигуре сам бы ходил в такой же короткой, откровенно девчачьей юбке и маечке с глубоким вырезом. Длинные ноги девушки прятались под прилавком, но когда она встала и подошла ко мне, я услышал характерные шлёпающие звуки — скорее всего, она была босая. Пока я размышлял об этом, она немного перегнулась через прилавок, оказываясь со мной лицом к лицу, и доверительно сказала: — Я и понятия не имею. Честно сказать, не разбираюсь в музыке.       Краем глаза я заметил, как стоящий рядом Мисаки уронил взгляд на её декольте, тут же залившись краской. Девушка внимания не обратила; она задумчиво уставилась на меня, будто ожидая ответа, и начала накручивать на палец прядь светлых длинных волос. В ушах у неё я заметил отблеск золотых серёжек-бубенчиков; это натолкнуло меня на какую-то ассоциацию, но вспомнить так и не удалось. На шее девушка носила нечто, похожее то ли на ошейник, то ли на атласную ленту; вкупе с её откровенным внешним видом это смотрелось несколько вызывающе, но в то же время очень мило. Я, в принципе, остался равнодушен к её внешности, поскольку на тот момент у нас были дела поважнее, чем созерцание женских прелестей, а вот Мисаки явно ощутил себя не в своей тарелке. Он честно старался смотреть в другую сторону и усердно пялился на забитый пластинками стеллаж, но глаза его нет-нет, да возвращались обратно. Шапку он натянул как можно ниже, будто это могло уберечь его от румянца до ушей, а сам спрятался за мной. Девушка на его поведение не среагировала: она, видимо, полагала, что всё в порядке, потому что одарила нас обоих приветливой улыбкой и спросила: — Так вам что-нибудь нужно?       Я открыл и закрыл рот, слегка озадаченный её противоречивыми словами. Я не представлял, как она вообще могла бы помочь с выбором, не разбираясь в музыке — даже если бы нам действительно хотелось купить что-то. Этот вопрос настолько занял меня, что я не постеснялся его задать. Девушку ирония не проняла. Уголки её красиво очерченных губ взлетели вверх, превращая лицо в подобие хитрой кошачьей мордочки, и тут же по магазину разнёсся мелодичный, но очень громкий смех: — И правда, как же? Вы правы, от меня никакого толку! Я просто на кассе стою. А с консультацией вам поможет Куроске.       Имя было неимоверно похоже, но всё же немного не то. Я даже засомневался, что Мунаката дал нам правильный адрес, когда она повернулась и закричала куда-то вглубь магазина: — Куроске! Покупатели пришли!       Мисаки понял, что сейчас начнётся что-то важное, поскольку нашёл в себе храбрость вынырнуть из-за моей спины. Он тут же натолкнулся на взгляд девушки, и чуть было не ретировался обратно; к счастью, она отвернулась на голос выходящего из подсобки парня: — Я же просил не звать меня так, — проворчал он, дав ей лёгкий подзатыльник, и переключился на нас. — Чем могу быть полезен?       Я перевёл дух. Как бы его не звали, он был тем, кого мы искали — настолько хорошо совпадал описанный Мунакатой портрет с тем, что я видел. Куро был чуть ниже меня, плотно сбитым, достаточно изящным и напряжённым. Вернее, держался он с нарочитой расслабленностью, но я заметил, как напрягаются мышцы под чёрной тканью рубашки при каждом его лёгком движении. Он стоял, скрестив руки на груди, и выжидающе смотрел на нас; его выразительные глаза глубокого синего цвета бесстрастно осматривали меня с ног до головы, не выказывая никаких эмоций. У Куро было действительно бледное — даже по сравнению со мной, — лицо, обрамлённое чёрными, собранными в хвост волосами, абсолютно спокойное и отстранённое. Я подумал, что он напоминает мне Мунакату, и решил — их кратковременная дружба была более чем оправдана.       Мисаки толкнул меня в бок, призывая к действию. Я очнулся и наобум спросил: — Это «Summertime»? — Уже её конец. Но да, вы правы. — Куро неожиданно оттаял, и его глаза засветились. — У меня есть пластинка с синглом, если хотите. — Не нужно, — поспешно открестился я. Впрочем, мне в голову тут же пришла отличная идея, и я взял быка за рога: — А какая из них ваша любимая?       Куро крепко задумался. Я мог его понять: трудно выбрать что-то одно из множества замечательных произведений. Девушка, до того молча наблюдавшая за беседой, внезапно оживилась и принялась шептать что-то ему на ухо, но Куро раздражённо цыкнул, и она послушно уселась на стул, показушно надув щёки. Я с трудом бы поверил, что она пыталась дать ему подсказку, учитывая недавние события; скорее уж хотела поделиться своими предпочтениями. Как бы то ни было, девушка обиженно уткнулась в свой журнал, игнорируя Куро всем своим видом. Тот либо не заметил этого, то ли не придал значения; он беззвучно шевелил губами, очевидно, вспоминая названия, и за этим делом перестал замечать всех вокруг. Мы неловко переминались с ноги на ногу, терпеливо дожидаясь ответа; Мисаки, пока не понимающий смысл вопроса, недоумённо косился в мою сторону, но я не решился нарушить тишину ради объяснения. Так прошло несколько минут, за которые девушка успела прочитать полторы страницы, когда Куро, наконец, просветлел и сказал: — Трудный же вопрос вы задали! Но если уж выбирать, то это должна быть «Georgia in my mind». — Классика жанра? Хороший выбор, — искренне похвалил я. — Не то чтобы я разбирался, но эта композиция мне тоже нравится. Есть пластинка?       Куро улыбнулся. У меня возникло чувство, что кто-то за секунду слепил нового человека из пластилина его лица — настолько этот простой жест изменил наружность хозяина. Напряжённость куда-то исчезла; он опустил руки, перенёс вес тела на другую ногу и заправил за ухо прядь волос. Я улыбнулся ему в ответ, думая, что примитивная психология бывает чрезвычайно полезна, кто бы что ни говорил. — Должна быть. Неко, принесёшь?       Девушка оторвала взгляд от журнала. Я с ликованием ощутил, как ёкнуло сердце при звуках этого странного имени-прозвища, и тут же услышал позади прерывистый вздох Мисаки. Я уж решил, что сейчас она припомнит Куро недавнюю отмашку, но Неко оказалась на удивление отходчивой — она улыбнулась, кивнула и подскочила со стула, тут же исчезнув в закоулках задних помещений. Её улыбка была куда теплее, чем Куро, но и за душу не взяла — она казалась будто вросшей в неё, повседневной и привычной. От улыбки лицо Неко не расцветало и не играло по-новому, оно лишь становилось чуть светлее и красивее. Впрочем, это было только моё мнение: Мисаки, мимо которого преображение Куро прошло незамеченным, снова покраснел и уткнулся мне в плечо. Я с сожалением понял, что ему пока трудно видеть то, что внутри, и пообещал себе всегда помнить об этом, когда он снова начнёт судить слишком поверхностно. — Что-нибудь ещё? — приветливо поинтересовался Куро. Я решил, что это идеальный момент для наступления, и небрежно сказал: — Да. Вообще-то, мы ищем кое-кого. Его зовут Широ. — О, — бесстрастно произнёс хозяин. Его улыбка тут же вытянулась в тонкую нить и пропала, брови непроизвольно сдвинулись. — И почему вы решили, что я его знаю? — Есть некоторые основания. Долгая история, на самом деле. — Рассказывать, как понимаю, не собираетесь? — усмехнулся он. — Впрочем, не очень-то и надо. Не знаю я никакого Широ. — Он сказал «Широ»? — послышалось сзади. Куро обернулся, и мы уставились на девушку, нервно прижимающую к груди пластинку. Она вопросительно переводила взгляд на каждого из нас, ожидая ответа, и я хотел было что-то произнести, но Куро меня опередил: он резко взмахнул рукой и процедил: — Нет. Никто такого не говорил. — Вообще-то да! — неожиданно возмутился Мисаки. — И нечего пытаться это скрыть. — Да уж, с таким поведением нетрудно догадаться, что про Широ вам известно не понаслышке, — подхватил я, глядя больше на Неко, по лицу которой всё было ясно. Она с упрёком смотрела на Куро, сжав пальцы на картоне обложки, и губы её подрагивали, словно она хотела что-то сказать, но пока не решалась. Куро же сложил руки на груди, встав между ней и нами каменной стеной. Мисаки вцепился мне в запястье, напряжённо сжимая его до боли; я выдохнул и ровно сказал: — Давайте немного расслабимся. Нам нужно всего лишь несколько ответов, а потом мы уйдём, обещаю. — Уходите прямо сейчас, — хмуро сказал Куро. — Здесь никто не станет с вами разговаривать. — Да что с тобой? — воскликнула Неко, возбуждённо хватая его за плечо. — Вдруг они что-то знают? Как ты можешь упускать такую возможность?       Куро раздражённо закатил глаза. Я терпеливо ждал, пока они договорятся, вернее, пока Куро сдаст позиции, поскольку это было неизбежно. Неко напирала как паровоз; я видел, что если хозяин не возьмёт дело в свои руки, то она выболтает всё нужное и ненужное. Куро, очевидно, понимал это не хуже меня, потому что вымученно вздохнул и признался: — Ладно, стараниями Неко мы всё же раскрыты. Что же натворил Широ в этот раз? — Почему же сразу натворил? — удивился я. — Потому что по другим поводам его никто не ищет, — пояснил Куро. — Ещё хорошо, что сейчас пришли только вы двое. В прошлый раз к нам нагрянули копы: подозревали, что он убил какого-то парня. — И что, вправду убил? — влез Мисаки. Куро кисло посмотрел на него и покачал головой: — Нет, конечно. Широ безобидный засранец... — Широ хороший! — с горячностью перебила его девушка. — Широ очень добрый и отзывчивый! — Что есть, того не отнять, — согласился Куро. — Но в то же время проблем от него не оберёшься. Что приводит нас к моему вопросу — что он натворил?       Я вкратце пересказал несколько предыдущих дней, ограничившись рабочими моментами. Мисаки тоже вставил свою пару слов. Куро молча слушал, изредка кивая, и выглядел сосредоточенным; Неко же вертелась на стуле, вскинув на нас свои огромные глазищи, и теребила в руках подол юбки. Когда я закончил, они оба шумно вздохнули и обеспокоенно поглядели друг на друга. — Мда, нехорошо он с вами обошёлся, — посочувствовал Куро. — Но вот что... — Что ему за это будет? — взволнованно перебила девушка. — Ничего ужасного, правда? Он ведь не со зла, он же... — Ничего мы ему не сделаем, — успокоил её осмелевший Мисаки. — Может, пнём пару раз, так ведь он это заслужил! Столько геморроя... — Мой коллега хочет сказать, — поспешно заткнул я его, — что если Широ согласится всё исправить, то и проблем у него не будет. И кстати, почему вы сказали, что он это не со зла?       Неко открыла рот, но ответил за неё Куро: — Потому что так и есть. Этот придурок никогда ничего не делает, чтобы кому-то насолить. Он, как бы это сказать, чрезмерно любопытный. Как ребёнок — хорошо хоть пальцы в розетки не суёт. Так что и в ваш Проект он влез, скорее всего, из любопытства, а не чтобы попортить кому-то жизнь. Другое дело, что ему и в голову не пришло, сколько неприятностей это вам доставило.       Куро говорил всё это со странным, немного отстранённым выражением, так что я толком не понял, какие эмоции он испытывает по поводу этой особенности Широ. Возможно, он был слегка раздражён, но я бы не взялся судить. Что касается Неко, то она, видимо, слишком сильно любила Широ, чтобы обращать внимание на его недостатки. Учитывая её собственный характер и некую импульсивность, это было ожидаемо. Я же начинал потихоньку злиться на нашего хакера за подобную безалаберность и некое сходство с Мисаки — тот тоже вечно лез на рожон, не испытывая угрызений совести. — А что с головоломкой? — возразил Ята, пока я предавался размышлениям. — Если бы он просто так всё сломал, то не стал бы оставлять подсказки. Скорее, бросил бы как есть. Так и смысл приводить нас сюда? Или, может, чтобы вы сказали, где его искать?       Куро с Неко выглядели немного сконфуженными этим вопросом. Они виновато переглянулись; Неко опустила глаза, разглядывая свои ногти, а Куро побарабанил пальцами по прилавку, задумчиво глядя куда-то вбок. Моё приподнятое настроение улетучилось с этим печальным зрелищем — стало ясно, что эта зацепка почти ни к чему не приведёт. Догадка подтвердилась буквально через минуту, когда Куро набрал в грудь воздуха и пробормотал: — Мы бы не сказали, даже если б знали. Но мы и не знаем, так что это неважно... — В смысле не знаете? — удивился Мисаки. Неко всхлипнула: — Он исчез! Месяца два назад пропал куда-то!       Она выглядела подавленной. Куро осторожно погладил её по волосам, призывая успокоиться, хотя сам казался таким же грустным. Очевидно, эти трое были весьма близкими друзьями, раз Куро с Неко так переживали уход Широ. — У него бывает такое, — сдержанно пояснил хозяин. — Широ и раньше пропадал, но ненадолго, максимум на неделю.... А тут — два месяца! Мы до сих пор и понятия не имели, всё ли с ним в порядке. Так что я даже рад, что он вломился в Проект, уж извините — хоть какая-то весть, пусть и не напрямую. — Чёрт побери! — ахнул Мисаки, мрачнея на глазах, — только не говорите, что эта головоломка была не для нас!       Куро виновато кивнул: — Да, скорее всего он просто хотел дать нам знать, что всё хорошо. Жаль, конечно, что так вышло, но мы помочь ничем не сможем.       Я испытал смешанные чувства по этому поводу. С одной стороны, меня неимоверно злило, что мы в очередной раз зашли в тупик благодаря Широ. С другой — посветлевшие лица Куро и Неко заставили меня подумать о себе как о вестнике счастья — хоть это и произошло случайно и за мой собственный счёт. Что касается Мисаки, то он был разозлён и не пытался этого скрыть: буркнув что-то, отдалённо похожее на «пока», он развернулся и направился к выходу. Я пожал плечами, будто говоря «ну вы понимаете», на что Куро усмехнулся и протянул мне пластинку с Джорджией. — Возьмите бесплатно. Пусть будет компенсацией за беспокойство. Кстати, эта композиция нравилась Широ тоже — он подарил мне её, когда я только собирался открывать этот магазин, так что я считаю её счастливой. Может, для вас она тоже станет чем-то вроде талисмана. — Талисман мне бы не помешал, — честно сказал я, принимая пластинку. — Надеюсь, Широ вернётся к вам. — Надеюсь, у вас всё образуется, — улыбнулся Куро. — Если доведётся встретиться, вы друг другу понравитесь — он любит таких настойчивых и честных... — Это не про меня, — заверил я его. — Но, может, Широ уживётся с Мисаки. Кстати, он ждёт, так что я, пожалуй, пойду. До встречи.       Куро молча улыбнулся. Неко подняла голову и помахала мне рукой, попутно вытирая набежавшие слёзы. У меня защемило сердце, и я поспешно отвернулся, пошагав к выходу. Снаружи меня ждал Мисаки — злой и сердитый, совершенно неспособный обратить внимание на подоплёку нашего сегодняшнего приключения.       Он ждал меня, прислонившись к нагретой стене, одной ногой отстукивая нетерпеливый ритм. Я ощутил снедавшее его разочарование с нескольких шагов, и это, в свою очередь, всколыхнуло во мне непрошеную злость в ответ на этот невозможный эгоцентризм.       В руках у меня по-прежнему была пластинка с Джорджией. Мисаки хмуро кивнул на неё и спросил: — Зачем? — Подарю Мунакате, — бесстрастно ответил я. — Может, хоть это подтолкнёт его к покупке проигрывателя.       Он даже не улыбнулся. Сорвал длинную травинку и принялся нервно кусать её, бросая на меня укоризненные взгляды. Я не реагировал, решив не поддаваться на провокацию, и буквально через несколько минут он не выдержал: — Да что с тобой? Неужели тебя не бесит вся эта ситуация? — А ты почему такой взвинченный? — чересчур резко спросил я. — Настолько жаль потраченного времени?       Он отбросил травинку и сложил руки на груди. Я непроизвольно принял ту же позу, копируя его, и почувствовал, как из-за этого напряжение между нами возросло. — И это тоже. Бесит, что Широ пользуется нами как своими посыльными. Но это можно пережить, если подумать, что именно я могу ему сломать, когда мы, наконец, встретимся. На самом деле меня раздражает твоё отношение к происходящему. — А я-то что сделал? — возмутился я. — Или мне тоже надо было психануть и уйти, как ты? — Не передёргивай, — огрызнулся он, хмурясь. — Лучше вот что скажи: почему ты так спокоен, хоть и знаешь, что этот козёл снова нас обдурил?       Я вздохнул и попробовал сосчитать до десяти, не глядя на Мисаки. Этот почти не помогло: с каждым счётом волна во мне нарастала всё больше, и я уже не был уверен, что не взорвусь прямо сейчас. — Потому что есть несколько способов взглянуть на произошедшее. — Медленно произнёс я, осторожно подбирая слова. — И тебе, кстати, следовало бы с пониманием отнестись к Куро и Неко. Ты мнишь себя защитником чести, идеалов и прочей чепухи, а сам не в состоянии банально сопереживать! Ты вечно обвиняешь меня в душевной чёрствости, а на деле ведёшь себя куда как хуже! Психуешь, как избалованная девчонка, и даже не можешь понять... — Чего именно? — перебил он, заводясь. — Что ты прощаешь всех и вся, с пониманием относишься к кому угодно — но не ко мне, нет! Ты даже готов вступиться за эту сволочь, вместо того чтобы принять мою точку зрения! — Да потому что я не понимаю твою точку зрения! — прорычал я, сдерживая желание хорошенько его встряхнуть. — Не понимаю, как можно говорить одно и делать другое, как можно видеть вещи только в одном свете, как можно быть таким лицемерным! И так во всём! Начиная с меня и кончая этой парочкой — тебе легче обвинить других, чем найти изъян в самом себе... — у меня сорвался голос, и я резко оборвал свою тираду на полуслове. Мисаки притих, пока не решаясь ответить, но в глазах его я видел это жуткое козлиное упрямство, перебивающее любые его положительные качества. Он не собирался признать, что виноват, даже наедине с собой — так зачем я распинаюсь уже не в первый раз, доказывая то, что он никогда не примет? — Но я же извинился, — в конце концов, сказал он с напором. — Я сказал, что мне жаль — и как ты отреагировал на это? Или в этом тоже есть моя вина?       Эти слова меня окончательно отрезвили. Я мгновенно вспомнил тёмную прихожую Сэнди, осознание первопричины и своё же решение разобраться с этим глобальным непониманием; увидел в лице Мисаки отголоски непонимания, граничащего со страхом, и вновь испытал болезненную потребность сбежать от этого ранящего зрелища. Я мог сколько угодно ругаться с ним, кричать, да хоть драться — но стоило только понять, что я причинил ему боль, как мне становилось нестерпимо мерзко. — Нет, конечно, нет, — пробормотал я. — Здесь уже ошибся я, и только я. Но сейчас дело не в этом. Знаешь, тебе никогда не понять некоторые вещи, ведь ты никого в своей жизни не терял. — А как же ты? — просто спросил он.       На это я ничего не смог ответить.       Мы замолчали. Я с ужасом глядел в землю, пытаясь понять, как сумел настолько потерять контроль. Мисаки вжался в стену, отгораживаясь от меня руками, и никогда до или после этого я не ощущал, чтобы он отдалился от меня сильнее. Мы оба сказали друг другу правду, как и хотели — но правда эта ранила нас глубже, чем мы ожидали. Я чувствовал себя натянутой струной, обнажённой и раскалённой — я дрожал под напором непрошеных эмоций и проклинал тот день, когда согласился работать с Мисаки, надеясь на лучшее.       Пути назад уже не было. Я знал, что мы закончим это дело вместе, как и начали. Но, если честно, я не представлял, как это будет выглядеть после недавнего потока откровений.       Мисаки внезапно оттолкнулся от стены и отряхнул штаны. Лицо его посуровело; не глядя на меня, он бросил: — Мне надо на работу. Ещё увидимся. — Ага, — беспомощно сказал я ему вслед. Мисаки засунул руки в карманы и пошёл в сторону остановки; фигурка его выглядела удивительно хрупкой, но словно высеченной из горного хрусталя.       До дома я добрёл как-то на автомате. Уже отыскивая в кармане ключи, я вдруг понял, что приходить сюда было не лучшей идеей: последний раз нас здесь было двое, и сама квартира напоминала мне об этом — чистой посудой, бутылкой из-под вина в мусорке, убранными в шкаф вещами. Я приполз в спальню, надеясь, что моё уютное гнездо оградит ото всех бед, но стоило упасть на кровать, как эта иллюзия пошла прахом — в нос тут же ударил запах Мисаки, смешанный с моим собственным. Я застонал и принялся остервенело сдирать постельное бельё, чтобы потом закинуть его в стиралку и избавиться от незримого присутствия Яты. Уже закончив это дело и затолкав пододеяльник в машину, я замер с наволочкой в руках, почему-то начав сомневаться. Так и не решившись что-то сделать, я сполз по стене, устроившись между раковиной и ванной, уткнулся в эту дурацкую наволочку и застыл, не думая ни о чём. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы окружающий мир замер вместе со мной хотя бы на какое-то время; что ж, в моей пустой квартире в подобное можно было легко поверить. Сидя в полной тишине, без единого движения, я вдруг ощутил, как глубока дыра в сердце, просверленная Мисаки, и как непрочны заплатки, что я упорно на неё ставил. Грешным делом я даже решил, что эта душевная боль будет длиться бесконечно, но время шло, я всё сидел, и постепенно становилось не то чтобы легче — скорее, просто всё равно.       Я подумал, что поступаю глупо. Подумал, что стоило завалиться в офис Мунакаты, распугав его штатных интеллектуалов, поставить на стол бутылку вина и упиться до потери сознания. Или же прийти к Сэнди, чтобы поплакать у него на плече, а после так же напиться вхлам. Я даже сделал над собой усилие и встал, чтобы выполнить что-то из этого, но уже на полпути свернул в кухню и уселся на стул. Идти не хотелось. Если честно, хотелось остаться в одиночестве и переваривать случившееся, даже зная, что ни к чему хорошему это не приведёт. Я никогда не был сторонником бессмысленного нытья и страданий по пустякам, но в этот конкретный раз мне отчаянно хотелось им стать. Достав из тумбочки оставшееся вино и поставив перед собой идеально чистую чашку, я налил её до краёв и принялся медленно пить, почти не ощущая вкуса.       Зазвонил телефон. Даже не поглядев на экран, я принял вызов и включил громкую связь. По кухне разнёсся сердитый голос Мунакаты: — Фушими, что происходит? Мне звонит Суо и говорит, что вы уже наведались магазин, и что Ята давным-давно отчитался. Почему от тебя-то ничего не слышно? Ждёшь, пока я сам спрошу?       Громкие звуки нестерпимо резали слух. Я поморщился, отхлебнул ещё вина и сказал: — Не кричи. Я позвонил бы вечером, это терпит. — Терпит? С каких пор? Ты же сам рвался поскорее всё закончить! — И сейчас рвусь. Просто решил взять небольшой перерыв.       Мунаката, наверное, задохнулся от негодования. Его тоже можно было понять — наводить порядок в организации не так уж просто, — но в данный момент я был не расположен прогибаться под него. Он наверняка почуял, что дело неладно, потому что не стал поносить меня на чём свет стоит, а лишь осторожно спросил: — У тебя что-то случилось? — Случилось. — Согласился я. — Бытовое пьянство и Мисаки. — Вот именно в таком порядке? — В другом, — мрачно отрезал я, болтая чашку. — Слушай, подаришь мне на день рождения парочку бокалов? Я пришёл к выводу, что пить из чашек совершенно неправильно, особенно для таких алкоголиков со стажем, как мы с тобой. — Я подумаю над этим, — уклончиво ответил Рейши и постарался вернуть тему в нужное русло. — Так что произошло? — Да ничего особенного. — Вздохнул я, откидываясь на спинку и тоскливо оглядывая идеально вылизанную кухню. — Мы поговорили с Куро и Неко, выяснили, что толку от них нет, а потом высказали всё, что друг о друге думаем. Само собой, это были вовсе не комплименты. Так что, когда мы закончили плеваться ядом, Мисаки ретировался на работу, а я забил на священную миссию — уж прости, — и закрылся дома с бутылочкой красного полусладкого. — Только не говори, что сухое вы уже вылакали! — воскликнул он. Я расхохотался, чуть не расплескав содержимое чашки, чем вызвал очередную бурю совершенно неуместного негодования со стороны Мунакаты. Он, впрочем, обрадовался моей реакции — раз смеёшься, то не всё так печально, — и даже простил мне опустошённые закрома. После этой умиротворяющей сцены он снова стал серьёзным и ласково-предупредительным, что не очень помогло — мне требовался жизненный совет, а не жалость. К тому времени я уже осилил добрую половину бутылки, а это терпения не прибавляло. — Забудь о Проекте хоть на минуту, а, — попросил я Рейши, который то и дело перескакивал на какие-то рабочие моменты. — Остановись и скажи, что мне делать со своей жизнью. Чтобы раз — и всё. — А не много ли ты от меня требуешь, дорогой мой? — скептически спросил Мунаката. — Если бы я мог за тебя решать, ты давным-давно работал бы на меня и даже не знал об этом импровизированном поиске. — То есть я — причина всех моих бед? — Если вкратце, — согласился он. — Но так происходит с большинством. — А, тогда ладно, — легкомысленно сказал я. — Не о чем переживать. Пойду, закинусь упаковочкой Ксанакса и лягу спать где-нибудь до следующей недели. — Давай без этого, — поспешно предупредил Рейши. — Должно быть более конструктивное решение. И вообще, ты прекрасно знаешь мою точку зрения — зачем тогда каждый раз начинаешь заново? — Да, знаю, — покладисто ответил я, отворачиваясь к окну. — И что ты прав, тоже знаю. Но чтобы расстаться с кем-то, нужно иметь мужество, которого у меня нет. — Странная штука, — усмехнулся Мунаката. — Мне всегда казалось, что если кто и может безо всяких усилий порывать, так это ты.       Я глотнул ещё вина. Разные люди давали мне разные характеристики, в каждой из которых была доля истины. Рейши видел во мне твёрдый стержень, Сэнди — тонкие натянутые струны. Мисаки, очевидно, считал, что сердце моё выточено из камня. Сам я понятия не имел, из чего сделан, поэтому удивлялся, совершая что-то необычное. И неважно, был мой поступок добрым или злым — я неизменно чувствовал себя странно и неуютно. — Порвать с кем-то несложно, — тихо сказал я мигающей трубке. — Куда сложнее потом это забыть.       Мунаката тяжело вздохнул. Ему уже множество раз приходилось вытаскивать меня из подавленного состояния, и не раз — по вине Мисаки, но сегодня слова утешения у него кончились. В принципе, всё уже было сказано, и я даже не ждал от него чего-то нового, как он выдал: — Раз так, почему бы не попробовать снова? — Что? — непонимающе переспросил я. — Ты же всегда говорил, что я наступаю на те же грабли. — Ну, так я изменил свою позицию, — буркнул он. — Слушай, я никогда не считал свои слова истиной. То, что я говорю, верно лишь для меня. Тебя это ещё ни разу не сделало полностью счастливым. Если тебе так тяжело без Яты, то сделай что-нибудь, чтобы его вернуть. — Но я делал, — ошарашено воспротивился я. — Я старался, ты не можешь этого отрицать. Но все мои усилия отскакивают от него, как от стены! — Не спорю, ты проявил упорство, — хмыкнул Мунаката. — И сдался, как только получил отпор. Твой Ята, кстати, вёл себя точно так же. Чувствуешь связь?       После выпитого мне было трудно что-либо чувствовать, но либо в словах Рейши была логика, либо я просто поддался привычке слепо верить ему; в любом случае, я согласился. Он безапелляционно заявил, что в моё понимание ему верится с трудом, но всё же продолжил: — В общем, я к чему веду: засунь свои вымышленные обиды куда-нибудь поглубже и сделай что-то невообразимое, чтобы привлечь его внимание. На подобное ты мастер. Мало ли что вы друг другу наговорили! Он простит твои недостатки, если ты не будешь зацикливаться на его. Прекращай воспринимать в штыки всё, что Ята пытается тебе сказать, попробуй хоть раз прислушаться и понять — может статься, что тебе даже понравится... — Предлагаешь подставить другую щёку, значит? — Предлагаю быть более снисходительным, — мягко сказал Мунаката. — Ты-то не замечаешь, но со стороны виднее: к Яте ты куда более требователен, чем к другим. — У меня есть на это право, — буркнул я, закупоривая бутылку. Пить больше не хотелось. — У него тоже, — справедливо заметил Рейши. — И вы оба им активно пользуетесь. Будь умнее, в конце концов! — Хорошо! — взорвался я. — Ладно, ты меня убедил. Сейчас помедитирую, успокоюсь и побегу восстанавливать баланс. Устраивает? — Неплохо бы проспаться сначала, — съехидничал Мунаката. — А дальше уж сам решай. — Вот и отлично. Тогда я отчаливаю. — Я встал из-за стола, взял телефон и уже хотел нажать отбой, как совесть взвыла, заставляя подать голос. — И это, Мунаката... — Ну? — Спасибо, — выдавил я. — Уж извини, что ничего полезного сегодня не сделал. — Да ничего, — спокойно ответил он. — Ещё наверстаешь. До скорого!       Он сбросил. Я растерянно сунул телефон в карман, тщательно вымыл чашку, поставив её к остальным, убрал вино и протёр стол. Всё это я сделал чисто механически, удивляясь самому себе — никогда у меня не было потребности держать дом в порядке. Эта мысль снова напомнила мне о Яте, болезненно уколов; я помотал головой и решительно достал из тумбочки коробку с лекарствами. Выбрав самое безобидное снотворное, я разжевал невероятно горькую таблетку. Рот мгновенно наполнился слюной; я сдержал желание выплюнуть её и запил водой, громко стукнув стаканом об мойку. На автопилоте добрёл до спальни, переваривая наш разговор, упал лицом на незастеленную кровать и закрыл глаза. Больше всего мне хотелось мгновенно заснуть и проспать аж до самого утра — и не знаю, помогла ли таблетка или свалившийся стресс, но через несколько минут я уже мирно дремал, ёжась от внезапного холода из открытой форточки. _______________________ *Чарли Паркер