Сосчитать до пяти

Девка вздрагивает и безжизненно оседает на пол. Мерзкая золотисто-рыжая тварь соскакивает с её колен и убегает из комнаты. Весьма бурная реакция на вопрос об убийстве. Однако, возможно это что-то другое. Я склоняюсь к ней и прикладываю руку к грудной клетке. Сердце не бьется, а из-под ребер струится знакомая прохлада. Это не нервный обморок – суть ледяного великана подобралась к жизненно важным органам. Значит, процесс почти завершен. Я бросаю на неё беглый взгляд. После потери сознания её черты слегка разгладились, стерев с лица презрительную усмешку. На миг я раздумываю над тем, не оставить ли её в таком состоянии. Тем не менее, она все равно рано или поздно регенерирует. У меня нет желания дожидаться этого светлого часа, поэтому я нагоняю на ладонь легкий электрический разряд и без церемоний толкаю женщину в грудь. Она резко садится, одновременно глубоко вдыхая и раскрывая глаза. Из-за слишком большого количества воздуха, попавшего в легкие, её охватывает кашель. - Ты...Меня ударил, - с упреком произносит она, изредка прерываясь на восстановление дыхания. - Да. Стоит делать это почаще. Она смотрит на меня с немым укором, будто снисходительно решая мне не отвечать. - В любом случае, - говорит женщина, поднимаясь, - ты меня что-то вроде воскресил. А то я замерзла, словно в тюрьме на полу валялась. Глупая ослица. Ей следует иногда думать, какие использовать выражения. Неприятные воспоминания заставляют меня поморщиться. - Да что ты вообще знаешь о тюрьме, непутевое создание? - О, достаточно, - протягивает она, потирая поясницу. Я закрываю глаза и прикладываю пальцы к векам. Моя сила досталась прислужнице из таверны, которая то и дело порывалась себя убить, а теперь ещё и, оказывается, была заключенной. Судьба зла. - Ты сидела в тюрьме за убийство? Она смотрит на меня с внезапной неприкрытой ненавистью. Похоже, я невзначай разбередил рану. Эти смертные такие эмоциональные. - Нет, - коротко бросает она и замолкает. Что ж, если хочет – пускай упрямится. Я вытяну это из неё. Я слегка напрягаю свой разум, чтобы приподнять её подбородок и настроить визуальный контакт. Она будет вынуждена смотреть мне в глаза. Пока что гипноз должен на неё действовать. Возможно, потом она станет к нему невосприимчива. - Сейчас ты расскажешь мне о том, чье убийство на твоей совести, - вкрадчиво говорю я. Её лицо подергивается от короткой судороги. - Не стану. - Станешь. Я приказываю тебе. Она безуспешно пытается отвести взгляд. Её веки не могут закрыться. - Не заставляй меня. Пожалуйста. Я довольно улыбаюсь. - О, так теперь ты вспомнила про вежливость. В чем проблема? Ты была такой же жалкой как сейчас, убивая себе подобного? Она молчит, плотно сжав губы. - Мне даже любопытно, как ты умудрилась это сделать? Ты же журналистка. Заколола карандашом, пока перемывала на бумаге кости какой-то местной певичке? Я негромко хихикаю. Эти невинные проказы словно переносят меня в детство, когда я только учился гипнозу. - Я военный журналист, - глухо отзывается она. Я удивленно приподнимаю бровь. - Ты баба. - Я баба и военный журналист, - сухо соглашается она, - Меня шлют в горячие точки, где костей вполне достаточно и перемывать их незачем. Я могу почуять ложь за версту, но девка говорит правду. Она продолжает очень тихо, тщательно подбирая слова. - Если говорить точно, то в горячей точке я была всего раз. Это был Афганистан. Ну, так называется одно из наших земных…царств. И там шли военные действия. Я презрительно морщусь. - Если ты думаешь, что надавишь на жалость россказнями про битвы, то я не тот, кто тебе нужен. - Скольких ты убил?, - спрашивает она. Я усмехаюсь. - Сотни. Может, тысячи. Я не считал. - Нет, ты не понял. Скольких убила не твоя армия, а ты? Своими руками. - Немногим меньше. Я понемногу ослабляю хватку на её подбородке и пытаюсь прочитать эмоции. Однако их нет. Внутри неё словно звенящая пустота, из которой вылетают отдельные фразы. - А ты помнишь, каково было убивать впервые? Конечно, помню. - Нет. Я давно забыл об этом. - Правда? - Хватит меня допрашивать, женщина! Твоя очередь поведать, кого ты лишила жизни. И не смей мне лгать! Я не понимаю, откуда внутри взялась такая внезапная ядовитая злоба. У неё ведь не вышло задеть меня, это невозможно. Она протягивает руку, пытаясь перекрыть невидимую связь между нашими лицами. Тщетная попытка. - Я расскажу, но ты не обязан меня заставлять. Я могу и сама. Я делаю гипнотическую волну чуть менее заметной, чтобы она решила, будто совсем избавилась от моих пут. Смертная набирает в грудь воздуха. - Это был мальчик. Арабский мальчик. Ему было…Ну не знаю, лет шестнадцать-семнадцать и он держал гранату. Я тогда снимала, как американские войска бомбят местную церковь, а у меня за спиной чуть подальше была пехота. Видимо, тот пацан планировал подорвать военных. А граната это такая штука, которую нужно бросать вручную. Так что нужно подойти поближе к цели, чтобы забросить. Но не совсем близко, чтобы себя не взорвать, ну ты понимаешь… - Ближе к делу. - Я пряталась за обломком какой-то непонятной квадратной штуки и он шел мимо меня. В общем, он меня увидел и решил, что я тоже враг. Еще так злобно посмотрел на меня, помню .Он вынул нож. Я вынула пистолет. Тогда тот парень слегка испугался….И я его пристрелила. Она смотрит на меня сухими глазами и цинично прибавляет: - Вот и сказочке конец. Я хмыкаю. - Зачем было его убивать? Она пожимает плечами. - Да толком сама не знаю. Наверное, чересчур перепугалась, что если он увидит, как у меня руки дрожат, то прирежет. Они там в Афгане шуток не любят. В комнате на несколько долгих секунд воцаряется тишина. - А зачем тебе было знать об этом?, - наконец спрашивает смертная. - Простой интерес. - Брешешь. Я снова приподнимаю бровь. Женщинам этот жест часто казался эффектным. Она же виду не подает. - Лично мне кажется, что ты сам иногда чувствуешь себя хреново из-за того, что столько перебил. Возможно, тебе хотелось знать, что я в какой-то мере тоже убийца, чтобы почувствовать…Что я такая, как и ты. Я саркастично улыбаюсь. - Тебе тяжело дается психоанализ. - Мне тебя жаль. Я чувствую, как моя кровь леденеет, а улыбка сползает с лица. - Не смей меня с тобой сравнивать, ничтожество, - шиплю я, склоняясь к ней, - Мы ни в коей степени не равны. Все, что ты можешь, это изредка плеваться дешевыми остротами и преклоняться передо мной, так что держи свой рот на замке. Я, слегка обескураженный собственной яростью, выхожу из кухни и из квартиры в принципе. Тупая земная баба возомнила о себе Хелль знает что. Мне понадобится девица покладистее и красивее, чтобы скрасить вечер. Покладистость – явный приоритет. Я направляюсь на первый этаж.