Смотритель Маяка

— Спорим, ты будешь хорошим доктором? — Спорим, я буду самым хорошим доктором? — Самым-самым? — Я буду лучшим. — Оу? Джон Уотсон — лучший доктор Шотландии? — И Великобритании. — И земного шара. — Без вариантов. — Хотелось бы на это взглянуть. — Можешь не сомневаться — увидишь. И будешь мною гордиться. Всё ради тебя, малышка. — А папа и мама? Как же они? — Разумеется, и они. Но кое-кто всё же в приоритете, потому что кое-кому требуется жизненный ориентир — пример для подражания в виде самого-самого лучшего брата. Надо же глупеньким девочкам на кого-то равняться, и пусть это буду я. — Джон, ты зануда. — Мм… да. — И выскочка. — Хм. — Зануда и выскочка. Фу! — Я тоже тебя люблю, сестричка. Хоть ты и шьёшь для своей Мэгги совершенно дикие платья. Уверен, её ватное сердце трепещет от ужаса при виде очередного наряда. — Мэгги своим гардеробом довольна. Не каждой кукле выпадает такая честь — стать первой моделью Великого Кутюрье. Именно так — с большой буквы, надеюсь, ты это почувствовал. И, кстати, ты тоже будешь мною гордиться. «Harriet W» — всемирно известный бренд. Сама Королева будет умолять меня придумать ей фасончик костюма для аудиенции, а я ещё поломаюсь… * Джон садится в постели, остекленело уставившись прямо перед собой. Это уже перебор. Снег вперемешку с дождём. На море происходит чёрт знает что — третий день полная чехарда. Чёртов ветер словно взбесился: ломится в двери, буянит на чердаке, свистит, стонет и воет шакальей стаей. А теперь ещё это… Он дотрагивается до тонкой подушки — влажная. Так же, как простыня и пижама. Отлично! Не постель, а грёбаное болото. Слава богу, что в доме тепло. Старый Финч исправно снабжает смотрителя дровами и углем — не скупится, хорошо изучив характер здешних неприветливых зим. Зимой жизнь поселения, и всегда-то не отличающаяся активностью, замирает на нулевой отметке. Сыро, студёно. Скука охватывает всё побережье. Пустеют улочки, народец коротает вечера возле телевизора, рано укладывается в постель, без особой нужды не разгуливая под хмурыми небесами, — косточки-то по большей части немолодые, порядком изношенные и очень чувствительные к холодам. Джон Уотсон появляется редко, купит поесть-попить, потолкует с советом о деле, если возникает такая нужда, пропустит в пабе пару стаканчиков, поужинает чем бог послал и снова спешит к себе — на Маяк. А вокруг — никого, только чайки, да и те зимой всё больше прячутся в скалы. Безрадостное существование. И как только он может — всё время один? Один! Адам Финч нихрена-этого-не-понимает. Молодой, здоровый, кровь так и играет на смуглых щеках. На что ему сдался старый Маяк? Почему этот солдатик так прочно к нему прирос, и какие демоны занесли его сюда на своих пылающих крыльях? Загадка. Жаль беднягу, пропадёт он с тоски. Но ничего не попишешь, в жизни и не такое случается, каждый тащит свой крест на горбу — кто легче, кто тяжелее, кто и вовсе неприподъёмный, а кого, глядишь, согнёт в три погибели, головы не видать. Судьба-судьбинушка… Так пусть ему, храни Бог его одинокую душу, будет хотя бы тепло, пусть из печной трубы, отремонтированной им заботливо и умело (ну и руки у парня!) взмывает в небо уютный ватный дымок… А не попросить ли милую Трейси (не жена досталась мистеру Финчу — чистое золото) побаловать смотрителя яблочным штруделем? Он получается у неё удивительно сочным, совсем как она сама, его неувядающая сладкая пышечка (боже, не суди строго старого дурака!)… …В доме тепло, но Джон охвачен ознобом. Он сдирает через голову майку, морщась от ощущения липкости, бросает её на кровать и подходит к окну — шторм только входит во вкус. В сиянии Маяка всё выглядит фантастично и… обречённо. Смерть гуляет по морю — огромная, чёрная, и её пенный плащ накрывает мир с головой. Он обтирается полотенцем, раздувает угли в печи и, подбросив поленьев, жадно вдыхает горячий жар. Потом включает конфорку и ставит чайник. Он не собирается думать об этом! Ему вполне достаточно это знать. Но растревоженное подсознание упрямо рисует одну и ту же картину: брови, изломанные страданием, и капли пота на лбу… Надо проверить Маяк, думает Джон, тут же понимая, как это глупо. До восхода ещё далеко и нечего делать на Маяке — сердце старого воина бьётся ровно и ярко горит. К тому же вряд ли ему захочется видеть Джона сейчас. Видеть Джона таким — раздавленным глыбой вины, не знающим, как избавиться от себя самого. Он готовит чай и садится за стол — выживать в тысячный раз… Гарри снится ему не часто, но каждый раз это кошмар, и каждый раз он потрясает его с новой силой, вмиг разрушая шаткое равновесие, которого Джон добивается на пределе возможного, коли уж не довелось сгинуть в братской могиле. Ничего кровавого и ужасного, скорее напротив. Просто Гарри, её голос и смех, её пшеничные волосы и наполовину стёршиеся черты. Во сне всё по-прежнему хорошо. Но просыпается Джон помертвевшим и в который раз задается вопросом: почему он всё ещё здесь, почему ведёт эту видимость жизни — ест, спит, работает, — хотя давно уже выеден изнутри? Чем он дышит? Что стучит в нём с такой настойчивостью? Пустота? Неужели было так сложно взять и прихлопнуть его одним коротким хлопком? * Они неразлучны даже тогда, когда разница в пять с половиной лет любому покажется неодолимой преградой. Любому, только не Джону. Ему тринадцать, он серьёзный и взрослый, но для него восьмилетняя Гарри — не путающееся под ногами недоразумение, не обуза, ответственность за которую на него возложена папой и мамой. Гарри и забота о ней — его личное и вовсе не выстраданное решение. Он с удовольствием уделяет ей время, ему интересно отвечать на её смешные вопросы, гулять с ней, читать или, забравшись с фонариком под одеяло, рассказывать удивительные истории, как правило, придуманные им самим. Видеть в огромных глазах обожание и восторг — какая же это обуза? Он просто любит свою сестру — как родное, тёплое существо, нуждающееся в его опеке. В четырнадцать Гарри умна, смешлива, чаще дерзка, чем покладиста, и всё в ней дышит жизнелюбием и восторгом. Их отношения немного натянуты, мелкие стычки возникают на каждом шагу, и не только с ним — родителям тоже достается от её подростковой строптивости, потому что «Гарри Уотсон не надо учить и давать идиотских советов!» Но это не уменьшает силы любви, и день, о котором они знали всегда, которого ждали («студент Эдинбургского — это же здорово, это охренеть что такое, и, боже, Джон, неужели ты это сделал?!») стал для Гарри по-настоящему чёрным. Джон счастлив, его каторжный труд наконец-то вознаграждён, его ждут прекрасные годы в одном из лучших университетов Шотландии, а Гарри рыдает безутешно и горько. Конечно, она за него горда, и, конечно, рада не меньше, но это разлука, которую так тяжело пережить. — Каждое лето я здесь, с тобой, даю слово. И не забывай про рождественские каникулы. Будь умницей, Гарри… — Иди к чёрту! Катись! — Я буду сильно скучать, малышка. Не плачь. Но она плачет и плачет, и её плечи дрожат под его руками. А потом она смотрит глазами, полными радужной влаги: — Я уже по тебе скучаю… Своего обещания Джон не нарушил ни разу, и как бы ни привлекала его студенческая свобода, как бы ни хмурили бровки подружки, он стремился в родительский дом, где его поджидала сестричка — повзрослевшая и ставшая настоящей красоткой. * — Посмотри на неё, Джон! — Мама всерьёз обеспокоена планами дочери. — Она собирается посвятить этому жизнь! Этому своему… кукольному рукоделию. — И что в этом плохого? — Но люди не куклы! Кто захочет это носить?! — Какая-нибудь кинодива — наверняка. — И ты туда же! Не обязательно поддерживать в младшей сестре её заблуждения. Между прочим, я на тебя рассчитывала, но получается, зря. Ну какой Валентино из нашей Гарри? — Почему нет, ма? Все с чего-то начинали, и Валентино — тоже. Лично я верю в нашу малышку, она своего непременно добьётся, потому что упряма и очень талантлива. — Талантлива? — Взгляд ма по-прежнему недоверчив, но тень надежды придаёт глазам ту самую васильковую синеву, от которой в своё время мистер Уотсон потерял свою весьма рациональную голову. — Ты просто меня утешаешь. Или разыгрываешь. — Ничуть. Она в самом деле талантлива. — Хм… Ты так думаешь? Думаешь, эти её… лохмотья чего-то стоят? Джон усмехается про себя — лохмотья? Слава богу, Великий Кутюрье (с очень большой буквы) не слышит их разговор. — Да. Думаю, да. Не мешайте ей, хорошо? — Папа, собственно, не особенно против… Хотя это чистое безрассудство! Вот ты, Джон… Ты же, например, не пошёл в акробаты. — Боже, ма! Гарри не из тех, кто сворачивает с пути, и Джон твёрдо решает оставаться на её стороне. Кроме того он действительно верит в её успех. В Гарри несомненно присутствует искра божья — от каждого нового платья, сшитого кропотливо и мастерски, старушка Мэг молодеет, даже почерневшая щербинка на вздёрнутом носике становится незаметнее. И всё-таки Гарри оттягивает момент. — Почему ты всё ещё здесь? — удивляется Джон. — Что тебя держит? Или, может быть, кто? Неужели в нашем городишке нашёлся достойный? Признавайся, кому сдалась Гарри Уотсон? — Не смеши меня, Джон! И не будь мамочкой — что значит, сдалась? Если ты о том, что я потеряла девственность, то я её давно потеряла. Конечно же Джон не сражен этим известием наповал, но удивления не скрывает: — Вот как? И насколько давно? Кто он? — Зачем тебе эти подробности? — огрызается Гарри, явно озабоченная проблемой иного рода. — Два года назад… кажется… Да, точно, два. Периодический и приятный секс с Диком Харрисом. Но всё это чушь! Я… — Она взглянула на него с непонятной тоской. — Я… Чёрт возьми, Джон, я ужасно трушу! Это же Лондон. Это… Боже, я затеяла ужасную глупость! Искромсала старые мамины платья, а толку от этого ноль. Надо просто стать учительницей или аптекаршей. Что мне делать, Джон?! — Представляю тебя аптекаршей, — громко смеётся Джон. — Ты спятила? Куда подевалась моя отчаянная сестрица? — Но это Лондон! — повторяет Гарри, кусая губы. — Я слышал. — Кому я нужна в Лондоне со своими дурацкими тряпками? — Во-первых, они не дурацкие. Во-вторых, почему не попробовать? Провалишься, тогда и пойдёшь в аптекарши. Но ты не провалишься. Королева с нетерпением ждет от тебя фасончика, ты не забыла? — О, Джон… — стонет Гарри, припадая к его плечу. — Я жалкая трусливая крыса. — Ты принцесса, и однажды Лондон рухнет к твоим ногам. Это последнее лето, которое Гарри посвящает «домашнему обучению» — штудирует коллекции знаменитых художников-модельеров, боясь повториться даже в мелкой детали, как одержимая шьёт, заваливая свою кукольную подружку ворохом причудливых туалетов, и подрабатывает в местной библиотеке. Последний год перед дерзновенным броском в непознанный мир — мир большой моды и острых клыков. Ей восемнадцать, и жизнь в маленьком городке, пусть даже таком уютном и нежно любимом, тяготит её, вгоняя в уныние. Ещё больше тяготит её собственное малодушие — Гарри Уотсон никогда не боялась сделать решительный шаг, куда бы он её ни привёл. Тем более что прямо сейчас перед ней яркий пример — её собственный брат, который всего добился, которому осталось чуть больше года до того потрясающего момента, когда он станет настоящим, самым-самым хорошим доктором. — Я закончу учёбу и приеду работать в Лондон. Я буду рядом. Представляешь, как это здорово — ты и я, снова вместе. Ну же, Гарри! Мы справимся. Она обнимает его порывисто и благодарно: — Скажи это ещё раз, и я перестану трястись как тупая крольчиха. — Мы справимся. Я буду рядом. Всегда. — О Джон… Лето подходит к концу — листья желтеют и сохнут, трава теряет свой изумрудный оттенок. Близится время отъезда, через пару недель Джон подхватит спортивную сумку, сядет в поезд, и до Рождественских праздников их будут связывать только текстовые сообщения и звонки. Но расставание с ним уже не кажется Гарри трагичным — слишком много планов на этот слишком короткий год, успеть бы всё, что задумано. * — Никаких вечеринок! — Миссис Уотсон вытягивает палец в сторону Джона: — Возлагаю всю ответственность на тебя. Причина нашей поездки не настолько приятна, чтобы отметить её бурным весельем. — Да, мы понимаем, — язвительно замечает Гарри. — У тетушки Кэрри дурное расположение духа и затяжная мигрень. Мир застывает в скорбном молчании. — Гарри! Здоровье — не повод для шуток, да ещё настолько… кощунственных. Кэрри моя сестра, какой бы странной она ни казалась, и я люблю её со всеми её… недостатками. К тому же я не видела её больше года, не поздравила с днём рождения… — Кто виноват, что на свой день рождения тетушка укатила в Париж, даже не потрудившись предупредить тебя? — продолжает отстаивать свою позицию Гарри. — Хорошо, что ты не попёрлась в Глазго и не повезла ей кучу ненужных подарков. Тебе самой не обидно, мам? Но та будто не слышит, и даже насмешливое «попёрлась» пропускает мимо ушей. — … И сейчас ей в самом деле требуется поддержка. Да и нам с папой не помешает сменить обстановку, развлечься. — Могу себе это представить! Капризы тетушки Кэрри развлекут вас на три года вперед. — Ты невыносима, моя дорогая. И слишком много себе позволяешь. В её голосе нотки обиды, и Гарри примирительно поднимает ладошки: — Всё, умолкаю. И клянусь не устраивать плясок на бедных тетушкиных костях… — Гарри! Ты сошла с ума! — Миссис Уотсон беспомощно оглядывается на Джона: — Почему ты молчишь? Урезонь сестру. Но Гарри и сама понимает, что перегнула палку, и крепко обнимает огорчённую маму: — Прости, прости. В конце концов, именно тетушка Кэрри когда-то подарила мне Мэг. — Вот именно. И этот дом находится в нашем полноправном владении только благодаря её щедрости. Не каждый откажется от доли наследства, а Кэрри в своё время сделала это легко. «Затащив под венец своего чокнутого итальянца и оттяпав потом у него часть огромного состояния, обвинив в мужеложестве и измене», — думает Джон. — Аллилуйя, — восторженно подпевает Гарри, и Джон не выдерживает — прыскает. — Вы два идиота, — вздыхает миссис Уотсон. — Умоляю, в наше отсутствие не подпалите усадьбу. — Ма, мне скоро двадцать четыре, ты не забыла? — возмущается Джон. — Да и Гарри вышла из возраста мелкого озорства. Вряд ли мы решим развести в гостиной костер. — Очень на это рассчитываю. — Миссис Уотсон всегда любила оставлять за собой последнее слово. На самом деле они рады возможности остаться вдвоём и решают отпраздновать свою временную независимость. Глупо не воспользоваться моментом. Но никаких вечеринок, ма, честное слово! Чтобы хорошо оттянуться, им не требуется толпа. Гарри предлагает не мелочиться и устроить правильную пирушку: много пива, минимум лёгкой закуски, свечи и музыка. Впереди целый вечер и целая ночь. И два бесконечно прекрасных дня. Лучший подарок, который могла бы преподнести милая тетушка Кэрри, дай ей бог нового итальянца! …Они болтают и пьют. Смотрят по телеку какую-то дребедень и пьют. Смеются. Танцуют, сталкиваясь животами и бёдрами. Сидят на диванчике, тесно прижавшись плечами, и пьют. Их лица опасно близки. Они взбудоражены и очень, очень пьяны. Аромат свечей удушающе сладок. Голова тяжелеет. Тело наливается жаром и жаждой. Они снова пьют. Потом они целуются — глубоко, жадно, взасос. А потом они трахаются, и старенький мамин диванчик трясётся и стонет под ними. Никаких выделений, кроме вязкой хмельной слюны. Ни единого звука, кроме тяжелого хрипа и прерывистого дыхания. От ужаса они мгновенно трезвеют, но продолжают двигаться в механическом ритме. Он долбит узкое сухое влагалище сестры как взбесившийся дятел, она, больно впиваясь пальцами, с предсмертной настойчивостью тянет на себя его полуголое потное тело. Оба испуганы и несчастны, и не понимают, как и с чего начался этот кошмар, и как его прекратить. — Джон… — В этом шёпоте, в этом ржавом скрежете нет ничего похожего на голос сестры. — Джон… Пожалуйста… — Прорвавшийся крик его оглушает: — Остановись! Остановись! Остановись! Она визжит. Бьёт его по плечам и спине. Кусается, хватает за волосы. Это невыносимо. И страшно. Она умоляет: — Джон, Джон, Джон… Не надо… Остановись! Но он физически не может остановиться — оргазм уже начался, и его тело тонет в кипящей волне. Он кончает обильно и долго, корчась в мучительно сладких конвульсиях, заливая семенем её теплый живот, — ему хватает ума выдернуть член и зажать его в кулаке. Как будто это способно хоть что-то исправить… В комнате тихо-тихо. Гарри молчит. Смотрит внимательно, будто не узнавая. Во взгляде ни боли, ни ужаса — только непонимание. Они продолжают лежать друг на друге, и это самое страшное, что можно представить: они только что трахались, Джон только что кончил, и теперь они лежат друг на друге, не зная, как завершить начатое безумие. — Я тебя ненавижу. Да, конечно. Да. Он неловко сползает на пол, застёгивает штаны и, стоя перед ней на коленях, шепчет сухими губами: — Малышка… — Я же сказала тебе: ненавижу, — повторяет она спокойно и закрывает глаза. Ему никогда уже не подняться.