Смотритель Маяка

Он живет как во сне, и сон этот близок к кошмару — вязкая тина, по которой он тащится без смысла и цели. Не считая цели со всем этим покончить. Вырваться. Любая цель имеет конечную точку. Итог, ради которого стоит натягивать жилы. Ничего похожего у Джона Уотсона нет: ни планов, ни намерений, ни желаний. Вырваться, да. Вот только куда? Ощущение тупика необъятно, и он теряется в нём, беспомощно натыкаясь на стены. Он заметно меняется внешне: резко худеет и его крепкая, натренированная фигура кажется маленькой и угловатой, глаза линяют до изношенной синевы и даже въевшийся в кожу загар выглядит тусклым. Первые проблески седины оттеняют виски и короткую чёлку. На него кидают тревожные взгляды, но Джон этого не видит, как не видит собственной измождённости. Он плохо спит, ест через силу и думает, думает… Вспоминает. В окружении этих воспоминаний Джону невмоготу, он яростно подгоняет время, считая дни до окончания богом проклятого контракта. Скорее, скорее, совсем немного, и всё останется позади, очередная страница его нелепой истории будет перевёрнута и не забыта — забывать он не научился. И всё же вдали от молчаливых гор и колких песков душа не будет так больно гореть, в это Джону хочется верить. Не будет опустевшей палатки Джейсона и горьковатого привкуса губ, от которого здесь невозможно избавиться. Он сторонится однополчан, плавясь в огне мучительного стыда. В объятиях Джейсона всё выглядело иначе, их безоглядный секс был естественным природным явлением — как песчаная буря или землетрясение. Теперь он не в силах это понять. И не в силах принять свою изменившуюся природу. Откровенность, доходящая до бесстыдства, животная потребность отдаться (Джон хорошо помнит, как однажды проснулся с прижатыми к анусу пальцами, как потом дрожал и задыхался от ужаса, понимая, что был готов трахнуть себя во сне), затяжные, призывные взгляды, жёсткие ласки, влажные звуки, несдержанный рык — он ступил на эту дорогу легко, долго уговаривать не пришлось. Как такое могло случиться? Люби он Джейсона хоть немного, это сошло бы за частичное оправдание. Но он его не любил. Он хотел удовлетворения — жаркого, сильного, затмевающего сознание. Ничего похожего на желание уровнять счёт собственным унижением, как это показалось вначале. Какое уж тут унижение, если во время оргазма он готов был выбить себе все зубы, только бы заглушить глубокий сладостный стон. Разве это возможно — так быстро и так круто подсесть? Он не тоскует, не тонет в своей потере — он тупо недоумевает, как начинающий алкоголик, вышедший из своего первого затяжного запоя. Угробить Джейсона ради хорошего траха — это кажется Джону невыносимым. — У него было слабое сердце, — говорит молодой кардиолог. — Я наблюдал его последние полгода. Джон вздрагивает, едва не выронив кружку. Дежурство тяжёлое, он вымотан до последней капли и сидит, привалившись грудью к столу. Чай горячий, крепкий и очень сладкий, Джон наслаждается вкусом и возможностью передохнуть. Каждое слово напарника гвоздями вбивается в мозг. — Ничего особо критичного, но картина, скажу я тебе, хреновая, — продолжает тот, заметно краснея. — По-хорошему его давно надо было отправить домой. Но, уверен, на гражданке он бы долго не протянул — спился бы окончательно. «Можно подумать, он здесь протянул». — Почему я об этом не знал? — Никто об этом не знал. Он сказал, что прикончит меня, если я проболтаюсь. Да и зачем? — Чушь собачья. А комиссия? Как он мог такое скрывать? Не понимаю… — Да брось ты, Джон. Он был здесь как рыба в воде и всегда знал, куда плыть. Если человек решил воевать, его не остановить какой-то комиссией. Так-то вот. Хочет меня утешить, думает Джон, допивая чай и чувствуя смертную муку. Спасибо ему. Прошло три месяца, и каждая мысль о Джейсоне вызывает болезненный спазм в груди. Джону страшно осознавать себя источником бедствий, но так или иначе, два разбитых сердца в его трофеях уже имеются, пусть даже одно из них неожиданно оказалось слабым. * Полгода проходят, контракт окончен, но демобилизация затягивается ещё на два месяца, и Джон готов передумать, углядев в этом присутствие рока. В самом деле, куда спешить? Куда ему двигаться дальше? Снова в клинику, под крылышко доктора Огилви? Он уверен, что место найдётся, что Фэй и Стивен, пусть с ними и прервана связь, его не забыли и примут в свой маленький круг, но… Но он уже не тот Джон Уотсон, который едва не плакал от страха всё потерять и, переполненный этим страхом, не смог даже напиться. Кроме того его совсем не тянет к столу — кровью он сыт по горло. Ему бы в тихую заводь — лечить геморрои, тем более что с задницей он теперь отлично знаком. А ещё он думает о папе и маме, о доме, который покинул с намерением не возвращаться. Тогда, шесть лет назад, это казалось единственно правильным — невозможно снова ступить на порог, за которым случилась такая беда. Но война многое изменила. Он страшно хочет увидеть их всех, он знает, что его ждут и что дома ему придётся задержаться надолго — достаточно для того, чтобы освежить в памяти всё, что так старался забыть. Вернуться трудно, не вернуться — немыслимо. Отделаться письмами и звонками — разве может он допустить такую жестокость? Выбора нет. Он представляет своё преувеличенно радостное лицо, свою улыбку от уха до уха: папа, мама, встречайте. И благодарите Джейсона Аддерли, что так быстро убрался на тот свет — не скоро бы вы увидели любимого сына, слишком крепко врос он в мужские объятия… * Наконец всё закончено, и Джон готов к отправлению. Он едет домой, задаваясь вопросом: каким дьявольским ветром его занесло на войну? Для чего?.. * Дом встречает его тишиной и буйным вересковым цветением. Поздняя осень придала саду особую красоту, и Джон задыхается в приступе безысходности: так хорошо, так мирно и так невозможно. Он хорошо понимает, что не сможет остаться, он и месяца здесь не протянет, потому что весь этот уютный покой не для него. И смородиновый пирог, и чай с мятным листом, и спальня, где когда-то (так давно, что кажется, будто это было не с ним) он до полуночи зачитывался Уэллсом и Флемингом — не для него. И не для Гарри, потому что её конечно же нет. Одним коротким движением они перечеркнули всю свою жизнь: придвинулись ближе, жарко вздохнули, и не стало Джона и Гарри Уотсон с ободранными коленками и пальцами, измазанными шоколадом, с общими тайнами и шушуканьем по углам. Кто они друг другу теперь? Джон не знает. — Твоя сестра делает большие успехи, — рассказывает миссис Уотсон, обкладывая ростбиф печёным картофелем. — Все… недоразумения позади. Слава богу, наша девочка никогда не была идиоткой! — Глаза её сияют, щёки пылают, она бесконечно счастлива тем, что Джон вернулся домой и сидит сейчас напротив неё — некрасивый, костлявый, но целый. И совершенно очевидно живой. Поглощает мясо с отчаянным упоением, ест, ест и не может насытиться. Это переворачивает ей душу, ей больно и радостно одновременно. — Ты отвратительно выглядишь, Джон, — говорит она с укоризной, как будто он может хоть что-то поделать с тем иссушающим ужасом, что присосался к его душе. — А Гарри готовит свой первый показ, можешь себе представить? Я с ума схожу от волнения. Бедная Мэг, вот бы кто удивился, что те дурацкие платья, которые она когда-то носила, будут иметь успех. Ты не знаешь, куда подевалась эта чёртова кукла? Помнится, я перерыла весь дом сверху донизу… Ты похож на обугленную головешку, Джон! Я должна откормить тебя и женить на… на этой… как же её? Боже, я превращаюсь в безмозглую, тупую старуху. Как же её? Недавно она встретилась мне и протараторила: «Каквашджонмиссисуотсон», а сама, представляешь, красная, как помидор! Её зовут… Шея длинная, сама длинная… — Она закрывает лицо ладонями. — Что я несу?! — А потом смотрит вымученно и влажно: — Это правда ты? И ты больше не уедешь… туда? — Нет, ма, не уеду. Мистер Уотсон немного пьян и расслаблен, Джон не часто видел его таким. Они курят на холодном крыльце, наблюдая за кружением первых снежинок. — Рано выпал, — говорит мистер Уотсон о снеге. — Похоже, зима будет снежной… Ты не останешься? — Нет. — Джон произносит это раньше, чем успевает подумать. — Понятно… С другой стороны, что тебе делать в нашей глуши? — Это не глушь, — возражает Джон, потому что ничего другого сказать не может, — это самое лучшее место на всей земле, уж я-то знаю. — Он смотрит на сад, на ведущую к калитке дорожку и улыбается: — Настоящая пустошь.* Мне нравится. — Мне тоже. Осенью вереск особенно ярок. Твоя мама вложила в эту красоту немало трудов. Сколько ты… погостишь? — Не знаю. Ещё не решил. Месяц… Два. Не знаю. — Тебе надо поехать в Лондон, — говорит мистер Уотсон, закуривая новую сигарету и присаживаясь на ступеньку. — Холодно, па… — начинает Джон. Но тот останавливает его взмахом руки и повторяет почти без интонаций: — Тебе надо поехать в Лондон и увидеться с Гарри. Поговорить обо всём. Ссору пора заканчивать, сын. Джон опускается рядом. — Хорошо. Я поеду. Ты прав. Только больше не будем об этом, ладно? — просит он. — И скажи маме, чтобы… Ну, в общем, мне не очень хочется… обсуждать эту проблему. — Да, я уже понял, что это проблема, — резко говорит мистер Уотсон. — Мама ни о чём не спросит, я обещаю. Но тебе придётся взять это на себя. Думаю, сейчас самое время. Шесть лет — слишком много даже для самой серьёзной проблемы, ты не находишь? И потом… Нам вполне хватило твоей войны. Будь благоразумен, мы не молодеем, увы. Джон молчит, потому что внутри него дрожат и поднимаются пласты похороненной боли. Напитавшись ароматами и соками дома, она рвётся со всей мыслимой и немыслимой силой. Нахлынуло, закружило прошлое — такое мучительно дорогое и такое безвозвратное. Даже в доме, где всё напоминает об этом, не было столь сокрушительного чувства утраты, как здесь, среди тихого фиолетового цветения. В этом саду он плакал, не справляясь с тяжестью их с Гарри секрета. Ему так хочется всё вернуть: беззаботность, открытый взгляд и любовь, не стыдящуюся саму себя. — Иногда достаточно просто поговорить, Джон, — произносит мистер Уотсон. «А если не получается, папа? Если даже взглянуть невозможно? Если упущен момент?» Джон знает, что он упущен — теперь знает точно. Надо было ещё тогда, шесть лет назад, не прятаться трусливо и жалко, а пытаться исправить даже неисправимое. Биться в закрытую дверь, а если надо, проломить её к чёртовой матери. Но Джон Уотсон слабак. Во всём слабак. Наверное, именно это открытие Джейсон Аддерли так и не смог пережить… — Я люблю твою маму, ты это знаешь, — между тем продолжает мистер Уотсон. — Люблю всю свою жизнь. Но и у нас был момент, когда всё держалось на тонкой ниточке. Не знаю, откуда это приходит — холод, пустота, нежелание. Глаза, кожа, волосы перестают волновать. Мы спали в одной постели… — Мистер Уотсон сжимает его предплечье: — Это ничего, что я так откровенен? — Нормально, пап. — …И больше года не прикасались друг к другу — безразличные, чужие. Иногда я её ненавидел. Думаю, она меня тоже. Назревало что-то ужасное, и мы были не в силах это предотвратить. А потом, однажды, просто поговорили. Я никогда этого не забуду, Джон! Наши слова, наши слезы, наш… секс. Это было невыразимо прекрасно. Чувственно. Сильно. Родилась Гарри. Всё вернулось. Один разговор на больную тему, и как будто не было неминуемой катастрофы. Понимаешь, о чём я? Он понимает — лучше, чем может представить мистер Уотсон. Понимает каждой открывшейся раной. Только вот иллюзий не строит. Вряд ли их разговор с сестрой закончится очистительными слезами, вряд ли она вообще захочет с ним говорить. И всё же он даёт обещание — не столько отцу, сколько себе. Потому что это не жизнь. Ни хрена это не жизнь! Не справляется Джон Уотсон с повышенной моральной нагрузкой. Сентиментальным придуркам с оголёнными нервами и хрупкими позвонками нельзя заступать за красную линию — сгорят в муках раскаяния и потонут в болоте нравственных пыток. Делать по-настоящему правильные, достойные вещи — вот что предначертано такому, как он. Мысли о Гарри и Джейсоне смешались в тесном переплетении: рыжая щетина любовника, глаза сестры, голоса, движения, смех. Он вновь погружается в воспоминания, неожиданно находя в них извращённое удовольствие, потому что ничего другого вспомнить не может, словно и не было в его жизни ничего, кроме греха и запретной любви. * Месяц проходит — кое-как, натужно и муторно. Пребывание в доме его утомляет, он бродит по комнатам, не находя себе применения и ощущая свою неприкаянность как болезнь. О Гарри не упоминают — ни мистер, ни миссис Уотсон. Но от этого только хуже. Есть в этом что-то настолько гнетущее, что Джон жалеет о собственной просьбе. О том, что происходит у него за спиной, догадаться несложно, и Джон вновь ощущает себя вне круга — там, в кругу, ведутся нормальные семейные разговоры о Лондоне, о высокой столичной аренде, о показе мод и планах на будущее. Однажды краем уха он слышит слово Италия и застывает на месте. Италия? Гарри едет в Италию? Он в это не посвящён, а спросить не смеет. Он отвержен. Он хочет исчезнуть. И некого обвинить. Но ма уже не выглядит натянутой ожиданием — как видно, мистер Уотсон заверил её, что всё постепенно наладится (постепенно… просто смешно! шесть лет — это не постепенно), что дети обязательно придут к соглашению, и успокоенность миссис Уотсон кажется Джону хорошей ценой. Слова отца и данное ему обещание не выходят из головы. С Джейсоном не поговоришь и ничего не изменишь, но Гарри, слава богу, жива, и наверняка страдает не меньше. Один разговор на больную тему — это не самое страшное в жизни. Нетерпение пока ещё только тлеет, но скоро оно охватит его целиком и выбросит из насиженного места — Джон всё чаще задумывается о Лондоне. Не все дороги ведут в Рим, чёрт возьми! И в самом деле, сколько можно бегать и прятаться? За окном белый ноябрь, самый его конец. Зима и вправду пришла слишком рано — снежная, но тёплая и оттого неприятно слякотная. — Ты останешься на Рождество? — осторожно спрашивает миссис Уотсон, и, будто получив короткий сигнал, Джон заводит разговор об отъезде. Странно, но миссис Уотсон не возражает. Мистер Уотсон лишь неопределенно кивает, и это тоже не выглядит как желание возразить. Джон с горечью осознаёт, насколько сильно утяжеляет он атмосферу их когда-то весёлого дома: от него готовы избавиться даже самые близкие люди. Но потом, по ищущему, тревожному взгляду, он понимает, что всё понял неправильно, что миссис Уотсон уже нарисовала картину счастливого примирения и счастливого Рождества, она безумно устала от неизвестности и, получив свой маленький шанс на чудо, торопит его приближение. Он приступает к сборам, заверив её, что скоро вернётся — как только уладит дела. Она уверена, что дела — это Гарри, и загорается счастливым воодушевлением: — Да-да, непременно! Это будет прекрасное Рождество — мы все вместе за одним столом. Как прежде. В её словах столько веры, что на минуту Джону кажется, что такое возможно, что так и будет. Я попытаюсь, думает он, целуя её в висок. — Ты такая красивая, ма. — А ты так и не отъелся, — огорченно вздыхает она. — Худой, жилистый. Но это даже пикантно. В тебе появилось что-то очень мужское. «Мужское?» Он смотрит в зеркало и видит странное бесполое существо. *** Лондон обрушивается на него сияющей мощью, и Джону хочется втянуть голову в плечи, сжаться до размеров атома, став незаметным и бездыханным. Шум и ярмарочная суета — это не то, что помогло бы ему обрести душевное равновесие. Город бушует весельем и предвкушением праздника. Нарядные ёлки, звёзды, гирлянды, шары и снежинки, гигантские фонари, венки и букеты, подарки, рождественское печенье, шоколадные домики — сказочные сети соблазна, благоухание и лёгкий флёр праздничного сумасбродства. Добро пожаловать в рай, думает он, но хочу уточнить, что это не то место, где я сейчас нахожусь — рай не может так сильно пугать. От мысли задержаться в этой карусели огней обрывается сердце. Он вспоминает первое афганское Рождество — пьяное, молодое, оно совсем не пахло войной, оно пахло виски и мокрым снегом, от которого под рубашкой собирался влажный озноб. Было спокойно и мирно, а здесь, в Лондоне, за каждым поворотом притаилась война — такие причудливые ассоциации вызывает в нём этот город, грохочущий, подавляюще красочный и огромный. Но Джон осаждает себя, злясь на неуместную рефлексию: «Не льсти себе! Не всё в этом мире нацелено на твою опрокинутую персону. Кому ты сдался, чтобы с тобой воевать?» Он селится в Crestfield Hotel (привлекательная цена и двести шагов от Kingʼs Cross— в любую минуту можно подхватить дорожную сумку и бежать без оглядки), принимает ванну, тщательно одевается, причёсывается и вопреки своей неожиданной фобии решает прогуляться и перекусить. Выпить эля, в конце концов. Лондон он знает плохо, и это не улучшает его состояния, но, слава богу, существует метро, куда он и ныряет, препоручив себя небесам. Морозит. Джон поднимает воротник, натягивает перчатки — порядок, намного приятнее сырости. Время обеда, но он не особенно голоден, поэтому вышагивает не спеша, рассматривая витрины и улицы. Первое ошеломление отпускает, выравнивается сердцебиение, Джон гармонично вливается в реку торопливо снующих тел, и спустя четверть часа растерянность его сменяется любопытством с примесью детского восхищения. До чего же здорово! Где-то здесь, в электрическом вихре, поселилась его сестра вместе со своей подругой Энн — он наконец-то вспомнил «эту мерзавку Робинсон». Три дня он оттягивает момент, три дня собирается с духом: бродит по Лондону, с каждым днём проникаясь к нему симпатией, обедает в скромных закусочных, пьёт кофе с ванильными булочками, читает газеты. Столичная жизнь оказывается не такой уж опасной. И тем не менее в нём крепнет уверенность, что этот город не для него, что, выполнив нелёгкую миссию, он покинет его и вряд ли захочет сюда вернуться. На четвертый день он едет по адресу Гарри — без предварительного звонка, без подготовки, вновь положившись на волю судьбы, отношения с которой у него, увы, не складываются, но которую он продолжает эксплуатировать, малодушно вверяясь её несладкой заботе. И попадает в яблочко, даже не целясь. Он видит Гарри издалека, не успев приблизиться к солидному многоквартирному комплексу («не могу поверить, что наша малышка так чудесно устроилась, но, боже, Джон, какие цены!»), где последние полтора года его сестра арендует жильё. Они садятся в припаркованную вдоль дороги машину — Гарри и её рыжеволосая Энн, — глядя друг на друга с улыбкой, которую он никогда у сестры не видел. Даже ему она не улыбалась с таким доверием. Она замечательно выглядит: незнакомая, красивая женщина, стриженная под мальчика. Солнце освещает её русые пряди, бликует на снежно-белом капоте машины, на ворсе коротенькой шубки, путается в бирюзовых завихрениях шарфика. Гарри плавает в волнах ослепительного сияния, и Джон ошеломлённо врастает в брусчатку, не в силах сдвинуться с места. Кто сказал, что она несчастна? Что мучается, не находя себе места? Почему, чёрт побери, он это решил?! Потому что отчаянно нуждается в товарище по несчастью?! Чёрта с два! Его страдание одиноко так же, как и он сам. Она и думать о нём забыла. Тем более здесь, в окружении чуждого мира, где пикантных историй не счесть, где пьяным ошибкам не придают столь трагическое значение и живут налегке. Червяк в спелом яблоке, насекомое на шёлковой простыне — вот что для Гарри их давнее (слишком давнее!) приключение. И он притащился к ней с каким-то больным разговором?! Давай попробуем. Просто попробуем. Жалкий лепет! Скатертью дорога — разве не это она сказала? Почему он решил, что это просто слова? Плевать она на него хотела! На его жизнь, на его смерть… Надо было хоть раз об этом задуматься, чтобы не стоять сейчас с разинутым ртом и обмирающим сердцем. Снежно-белая Audi давно скрылась из виду, а он не может сделать и шагу, лихорадочно пытаясь переосмыслить шесть лет своей идиотской жизни. Потрясение чересчур велико. Он чувствует себя одураченным и совершенно разбитым своим внезапным открытием. Предполагалось, что болевой порог им достигнут — что ещё могло бы ранить его сильнее? Как бы не так! Узы разрываются больно, и новый вид боли не менее беспощаден. Плохо ли, хорошо ли, Джон всегда чувствовал эти узы, питая надежду, что душевное родство окажется сильнее греха, и однажды они освободятся от бремени взаимной вины. Но Гарри давно свободна, и очевидность этого факта повергает его в немую растерянность, даже внутренний голос подавленно замолкает, и на данный момент Джону не с кем поговорить. Шесть лет он вёл глубинные словесные битвы, доказывая, споря, каясь и проклиная, и вот наступила блаженная тишина — ни вопросов, ни ответов. Он благодарен, что Лондон до отказа забит звуковыми вибрациями, и жадно заполняет ими свой непредвиденный вакуум — хоть что-то живое внутри. Мысли приходят потом, когда, изнемогая от переутомления, он возвращается в номер отеля. Остаток дня он проводит в почти непрерывном движении: колесит по улицам, на ходу глотая кофе и минеральную воду, только бы не остаться один на один с пустотой. Оказавшись в тишине и тепле, он падает на постель — продрогший до костей, бесконечно несчастный, и сожаление, горькое, острое, взрывает его изнутри. Джейсон. Джейс. Рыжий дьявол. Сильный и ослабевший от страсти. Гордый и полный смирения. Независимый и привязанный к Джону Уотсону всем своим существом. Он мог бы любить его, мог! Так же, как Гарри любит свою девчонку. Радоваться каждому взгляду и прикосновению, каждому объятию и поцелую — ведь это так просто. Если бы захотел. Да что с ним такое?! Почему получилось у Гарри и не получается у него? Внутренняя опустошенность достигает предела. Джон окончательно выдохся и не представляет, как быть. Следующий шаг — куда? Эдинбург воспринимается как Голгофа — снова вспарывать животы и складывать пазлы из раздробленных переломов? Нет. О доме, куда он вернётся без чудесного примирения, больно даже подумать. Что делать ему среди вересковой тоски? Рождественский пудинг миссис Уотсон разорвет ему глотку, а потом он утонет в крепком, густом эгг-ноге…* К горлу подступает слезливый комок, но он яростно сглатывает, проталкивая его в глубину. Потому что это уже слишком. Надо подняться, почистить зубы, но на это сил не осталось, и он засыпает, не успев додумать очень важную мысль. А утром не помнит какую. Тело противно ноет — скованное одеждой, не отдохнувшее за ночь. Он сбрасывает на пол помятые рубашку и джинсы, принимает душ, заваривает кофе покрепче и неожиданно понимает, что переспав с бедой, чувствует себя значительно лучше. Пустота не ощущается так пугающе, а разочарование не сдавливает грудную клетку с недавней силой. Неудачник? Да и чёрт с ним! Не знает, куда направить стопы? Не страшно. Иногда дорога открывается сама собой. Как видно, кризис преодолён — незаметно, во сне — и на смену ему приходит что-то другое, с чем уже можно существовать. Безразличие даёт свои первые утешительные ростки, пока ещё почти невидимые. Спал он долго, время подходит к полудню, и желудок сводит от голода. Джон одевается и выходит из номера — по-прежнему пустой, но освобождённый. Он ни хрена никому не должен, понятно? И к чёрту всё! * — Джон! Этот голос ему знаком. Совершенно точно знаком. Но здесь, в Лондоне? Кто может окликнуть его? Он оборачивается и застывает на месте. Не может этого быть! …Вчерашний марафон отзывается болью в костях и мышцах. Под веками сосредоточилась слабая резь — слишком много красок, слишком много огней. Вдобавок он натёр себе ногу и теперь прихрамывает, морщась от боли. Идиот! Он только что плотно позавтракал, и, не представляя, куда податься, забрёл в довольно уютный скверик — отыскать пустую скамейку и выпить стаканчик любимого Nero Aroma, взятого им навынос. Думать ему не хочется — ни о Гарри, ни о Джейсоне, ни о собственной жизни. Яркое солнце смягчает морозец, делая его приятным и лёгким, — даст бог, задница не примерзнет к стылой скамье. Да и горячий кофе согреет его изнутри. Майка Стэмфорда он замечает не сразу — оглядывая скверик в поисках безлюдного места, проходит мимо него, едва не задев плечом… — Джон. Джон Уотсон! Не может этого быть. — Майк? — Я думал, что обознался. — Майк заметно обескуражен, он стоит напротив, рассматривая Джона во все глаза. Наверное, его и в самом деле сложно узнать, и Джон впервые задумывается об этом всерьёз. — Ты… изменился, — продолжает Майк и добавляет с суетливой поспешностью: — Немного, самую малость. Почему ты хромаешь? Ранение? Я знаю, что ты воевал. Уже вернулся? Когда? Вот дерьмо! — восклицает он, краснея и досадливо морщась. — Веду себя как настоящий кретин. Извини. Майк Стэмфорд из тех людей, с которыми хорошо всегда — в любую погоду, при любых обстоятельствах, без особых причин. Уютный толстячок, добрый, отзывчивый и совершенно открытый. Он всегда в курсе событий, потому что интересуется искренне. Он не обидится, если ты уйдёшь от ответа, и внимательно выслушает, если решишь рассказать. Джон улыбается, чувствуя тёплую радость: — Не извиняйся. Я знаю, что похож на облезлый стручок. И ещё я заработал мозоли, допоздна гуляя по Лондону. Но в целом жив и здоров. Майк, я чертовски рад тебя видеть! — Правда? — За стёклами очков глаза Майка сияют, и смущение сменяется ликованием: — Чёртов Уотсон! Что ты здесь делаешь? Неужели живёшь? С кем? Где? Когда ты вернулся? Работаешь? А как же Эдинбург, клиника? Джон отступает в шутливом испуге: — Боже, Майк, это расстрел? Они смеются и обнимают друг друга за плечи. — Тараторю как всегда, — досадливо морщится Майк. — Иногда я готов зашить себе рот. Где бы нам приземлиться? — Он озирается по сторонам. — Ага! По-моему, я вижу что-то вполне подходящее. Ты не спешишь? Джон указывает на кофе: — Все мои дела на сегодня. — Отлично! Давай присядем. Джон с наслаждением вытягивает гудящие ноги (вчера он определённо переусердствовал с променадом) и с улыбкой смотрит на Майка. В отличие от него самого, Майк нисколько не изменился, и обнаружить среди жизненной путаницы что-то незыблемое кажется Джону настоящей удачей. Не то чтобы он готов исповедоваться, ему это и в голову не приходит, но такой уж Майк человек — около него хочется задержаться хотя бы на пять минут. — И всё-таки, Джон, как ты здесь очутился? Что делаешь в Лондоне? — Развлекаюсь. — Давно? — Несколько дней. Но скоро уеду. — В подробности Джон вдаваться не хочет. — А ты? Насколько я помню, ты не собирался строить карьеру в Британии. — Он точно знает, что перед ним лондонец, пусть не коренной, но обжившийся, уверенный так, как может быть уверен человек, находящийся дома. — Помниться, ты мечтал о чём-то более южном. Что изменилось? — Обычное дело — женился и перебрался сюда. — Женился?! Ты?! — Меньше всего Джон предполагал, что увалень Майк может жениться так скоро. Тот довольно смеётся: — Сам в шоке. Но это была любовь с первого взгляда, и вот я здесь — совершенно счастливый… …Жадно впитывая подробности, Джон удивляется собственному интересу — зачем ему знать о чьей-то любви? Но это и в самом деле вызывает в нём приятное возбуждение, словно от счастья Майка Стэмфорда отломится малая крошка и упадет прямо в его одинокие руки, своим уютным мерцанием осветив все потери. Он бы сидел с ним и час, и другой, слушая глуховатый тенор, но Майк всё чаще поглядывает на часы. — Уже пора? — Решив избавить его от неловкости, Джон поднимается сам. — Понимаю. Это я свободный художник, а ты… — Погоди! — Майк снова утягивает его на скамью. — Джон, — произносит он после секундного колебания и уже не скрывает тревоги, — надо ли говорить, что ты мне не нравишься? Что выглядишь ты хреново? — И продолжает, не дожидаясь ответа: — Не знаю, куда ты хотел уехать, но… Может быть, тебе стоит остаться здесь? Лондон — не самое худшее место, чтобы начать, поверь мне. И я буду рядом… Я буду рядом — самое основное, и Джон безмерно благодарен Майку за эти слова. — По-твоему, я собираюсь что-то начать? — Мне показалось. Разве не так? Так. Джон нехотя соглашается, потому что абстрактность и неопределённость собственных мыслей не исключают главной идеи — идеи чистой страницы: — Возможно. Но я начну где угодно, только не здесь. — Почему? — Потому что Лондон никогда не входил в мои планы. Враньё! О Лондоне он когда-то мечтал и даже уговаривал Гарри… Майк пожимает плечами: — Не понимаю, чем плох этот город. — Он слишком большой. — Глупости! Обязательно забиваться в щель? Осмотришься, определишься с работой, а с хорошей квартирой я помогу. — С хорошей квартирой в Лондоне не может помочь даже Бог, — говорит Джон с оттенком сарказма. Но Майк не слышит насмешки и начинает частить, как это делал всегда, когда был в чём-то решительно убеждён: — А вот тут ты ошибаешься, Джон! Есть один парень, он мой приятель. Человек непростой, говорю тебе сразу. Занозистый, своенравный, да и язык… не язык, а рассадник колючек! Но он одинок, и ты одинок, места достаточно, домовладелица — милая дама. Я мог бы тебя пристроить. Сердце делает резкий толчок и заходится яростным стуком — почему нет? В самом деле, к чему искать мифические пути? Ещё неизвестно, куда они его приведут… Вот же он, Майк, реальный, готовый помочь. Затеряться в Лондоне очень легко — Гарри и знать ничего не будет. Вряд ли она, с её новой, недоступной пониманию жизнью, окажется в этом скверике, сжимая в наманикюренной ручке бумажный стаканчик кофе. Их встреча так же невероятна, как… …как встреча с Майком Стэмфордом. Ну и что? Не каждый же день случаются подобные совпадения! Искушение так велико, что он поневоле начинает обороняться: — Пристроить? Майк, я не щенок. — Не цепляйся к словам, Уотсон, и не будь таким остолопом! Я говорю дело. Замечательный вариант! Хорошая квартира, интересный сосед. Рядом с ним ты плюнешь на все проблемы, потому что он сам — одна большая проблема, скучать не придётся. Мне кажется, вы подойдёте друг другу. Трудно представить более непохожих людей, а это — залог успеха. — Увлекаешься психоанализом? Майк нетерпеливо отмахивается — в нём пылает идея. — Конечно, он не раз говорил, что выдержать его соседство практически невозможно, но, думаю, просто красуется. — Я тоже вряд ли окажусь приятным соседом, — мягко усмехается Джон. — Два не слишком приятных соседа — это уже перебор, ты не находишь? Майк, дружище, спасибо тебе, но позволь мне решить самому. Собственный натиск Майка смущает. Он переводит взволнованное дыхание и смотрит чуть виновато: — Да-да, конечно. Конечно, Джон… Я, как всегда, тороплю события. Но это всего лишь предложение, не лишённое логики. — Майк поправляет очки и оглядывается немного растеряно. — Кажется, мне и в самом деле пора, — говорит он. — Будешь записывать телефон? Вдруг передумаешь и захочешь познакомиться с потенциальным соседом. Его зовут… — Вряд ли его имя способно изменить мои планы, — перебивает Джон, подавляя внезапную дрожь, — так что пусть оно останется для меня загадкой. Прости, Майк, но нет. И ещё раз спасибо за всё. — Жаль. Очень жаль! — Майк огорчён и улыбается через силу. — Проводишь меня? — Да. — Но мой телефон запиши. — Запишу… «…и не исключено, что когда-нибудь позвоню». Отрезвление наступает быстро, стоит большой округлой фигуре скрыться из виду. «Ты спятил, Уотсон? Какой, к чёрту, Лондон?! Где угодно, только не здесь!» Заглянув в ближайшую книжную лавку, он покупает подробную карту Британии… * Ангелы устами ближних наших руководят нами** Но мы их почему-то не слушаем.