Смотритель Маяка

Многое в жизни определяет мгновение. Не долгие размышления и споры с самим собой, а всего лишь касание, лёгкое и подчас безответственное: ну-ка, что это тут у нас? Палец скользнул по гладкому глянцу карты и замер на микроскопической точке, почти не заметной глазу — здесь. Green bank. Симпатично звучит. Северное море? Неожиданный и приятный сюрприз, учитывая, что дожив до тридцати с небольшим, Джон не был на море ни разу. Выбор сделан — так просто. Он ничего не желает знать о своём новом убежище, не обращается за помощью к всемирной сети. Разберёмся на месте, думает он. Где посёлок, там люди, а с людьми всегда можно договориться. Не удастся договориться (всё может быть, в частности то, что в этой зелёной точке для него не найдётся работы, не найдётся жилья), что ж… На такой случай имеется запасной вариант: Город, который… так-так… ого, достаточно близко, чтобы, потерпев неудачу на берегу, вернуться туда. Чёрт возьми, он должен, должен ещё раз попробовать! Возможно, это последний шанс. Он внимательно изучает карту. Незнакомый клочок Великой Британии* в самом деле ему интересен, потому что сердце подсказывает: выбор сделан. Итак, что ещё? Железнодорожное полотно вдоль всего побережья — отлично! Теперь он знает, как доберётся до места: спокойно, комфортно, без лишних хлопот. Будет покачиваться в такт движению, смотреть в окно, много спать, много читать, пить кофе из пакетика «три в одном», обедать картофельным пюре и куриным шницелем… От посёлка дорогу отделяет густая полоска леса, и это тоже прекрасно — иллюзия обособленности сохраняется, но при этом ты точно знаешь, что путь так или иначе открыт. Джон доволен. Далеко? Да, не близко. Но чем дальше, тем лучше. Удачный выбор. О незримом присутствии он думать не собирается. Хватит с него этих глупостей. Говорящие знаки, провидение, божественное руководство — чушь собачья! Никто не толкал его на мамин диван лапать и трахать сестру — сам напился и потерял мозги; никто не укладывал под Джейсона Аддерли — сам насадился на член. И теперь никто не смеет ему указывать, куда притащить мешок своих разочарований, который опрометчиво называют душой. Просто ткнул пальцем — и готово. Этот чёртов берег будет его конечным итогом, его домом, его кладбищем, наконец, по собственному выбору и желанию. Окей? Окей! Всё. Он проводит хороший вечер. Идёт в кино (мигающий полумрак, попкорн — забытые ощущения уюта и теплоты); ужинает в ресторане (стейк размером с ладонь, королевский салат, французское вино — вкусно, сытно, чертовски дорого, ну и хрен с ним); пакует сумку; вдумчиво составляет список самого необходимого, что может понадобится на новом месте (слава богу, армейский зигзаг заметно пополнил его кошелёк); принимает горячий душ и засыпает мгновенно, с чувством, что всё делает правильно. А там поглядим. Но утром ему неспокойно. Сомнения — проклятый клубок — копошатся под сердцем. Он так и не встретился с Гарри, подвёл отца, и ма будет плакать… Он снова бежит. Он беглец, петляющий в сумраке, — ослепший, оглохший, потерявший ориентир. С этим надо хоть что-то сделать! Хотя бы попробовать разложить по полочкам тот кавардак, что бесится у него внутри. Джон решается на крайнюю меру — разовую психологическую консультацию. Ему страшно, неловко и непривычно, впервые он собирается с кем-то поговорить. Но чем чёрт не шутит? Вдруг он и вправду сможет избавиться от многолетнего ужаса, одним махом выложив всё незнакомому человеку, которому по большому счёту начхать на его грехи и который через полчаса забудет о них, профессионально внимая другой истории? Психолог** — молодая симпатичная женщина с ямочками на щеках и бледно-лиловой помадой. Поцеловать губы такого оттенка кажется Джону актом некрофилии. Сидя напротив неё, он молчит — собирается с мыслями, уже понимая, как это глупо. Что хорошего могут сказать ему эти помертвевшие губы? — Расслабьтесь, Джон. Закройте глаза. Мы никуда не спешим. Он послушно закрывает глаза, тщетно пытаясь избавиться от видения синюшного рта, и когда открывает их снова, сильно вздрагивает изнутри, перехватив прилипший к его ширинке взгляд — заинтересованный, потемневший… Блять! И ради этого он пришёл?! Застигнутая врасплох, она ярко вспыхивает, лиловые губы приходят в движение, пытаясь что-то сказать, и это так отвратительно. Жаркая злость — не на неё, на себя — молотит в висках. На что он рассчитывал?! Он поднимается с кресла, где только что расслаблялся, широко раскинув бёдра, в глупой надежде получить отпущение. — Извините. Не могу. Она лепечет что-то о сожалении и о счастье, и суёт ему в руку дежурный рождественский шар. К чёрту из Лондона! Ясно же, что здесь он совсем пропадёт. Поговорить с родителями — самое сложное. Разбить на сотни осколков недавнее воодушевление ма. — Куда направляешься? — говорит она холодно, выслушав его невнятную речь. Не спрашивает, а именно говорит — личные интонации в её вопросе отсутствуют. Так говорят «как дела», на самом деле не интересуясь ничьими делами. — Небольшое местечко на Северном море. — А чуть конкретнее? — Эмм… Зачем тебе это, ма? — В самом деле — зачем, — соглашается она всё так же спокойно. — Ведёшь себя как преступник. От кого ты скрываешься, Джон? Её безразличный тон вызывает в нём дрожь обиды. Ему обидно до слёз. — От вас, — бросает он резко. — Не хочу возвращаться, понимаешь? Такое объяснение тебя устроит? — Вполне. Надеюсь, без нас твоя жизнь станет значительно проще. Джон в ужасе. Только что он по сути порвал со своими близкими — за одну короткую вспышку досады и раздражения. И пока не в силах этого осознать. Но вместе с тем его охватывает чувство долгожданного облегчения — словно швы, больно стянувшие рану на сердце, разошлись и ослабли, не причинив при этом вреда. В самом деле, его жизнь станет значительно проще в отсутствии лжи. — Я сообщу, когда доберусь. Ма, прости… Мне очень жаль, правда, но так будет лучше. Миссис Уотсон не отвечает. * В поезде он думает, что началось его настоящее путешествие, и всё, происходившее с ним до этого дня — Эдинбург, клиника и война, — было всего лишь истеричной попыткой продолжить существование. Кукольные декорации для решения реальных проблем. На самом деле ничего этого не было — была ужасная ночь, переломившая две судьбы, и вот теперь он здесь, в этом поезде, едет спасаться. * Состав прибывает в четыре утра (Джон ещё не знает, что когда-то этот предрассветный час станет для него ненавистным), опоздав на двенадцать минут, но это не повод для раздражения — стоит ли говорить, что спешить ему некуда? Город нравится Джону с первого взгляда. Небольшой, приветливо освещённый вокзал; круглосуточный ресторанчик, где он перекусывает горячими сэндвичами и пьёт замечательно вкусный кофе; сонный покой. Привокзальный отель, полный омел, хвойных гирлянд и красных стеклянных сердец, принимает его радушно: чистым номером и удобной постелью. Он решает задержаться на несколько дней — осмотреться, разведать пути к отступлению. Да, именно так — к отступлению. Почему бы не взглянуть правде в глаза? В неизвестном Green bank ему вряд ли обрадуются. Посмотрят удивлённо и скажут: «Парень, ты кто вообще? Вали отсюда подобру-поздорову, нам и без тебя неплохо живётся». И он отвалит прямо сюда. Найдёт работу, снимет квартирку с крошечной кухней и чистыми окнами, положит в прихожей коврик с призывом Welcome и заживёт. Много ли надо, когда ты один? Ему нравится собственное благоразумие. Ему тридцать, и он совершил чёртову прорву ошибок. Изнасилованная сестра, мёртвый любовник, оставленные родители — пора закрывать этот счёт. * Два дня он проводит в Городе. Два очень приятных дня. Моросит. Шуршат дождевые струйки — тихо, мечтательно. С наряженных ёлочек срываются прозрачные капли. Зимы здесь не чувствуется: сыро, туманно. Но желания тоскливо завыть это не вызывает — добрый знак. Джон совершает длительные прогулки (куплены зонт, тёплый клетчатый шарф и пара новых перчаток), но не такие, как в Лондоне — остервенелая гонка в попытке убить в себе мысли. Здешние прогулки полны степенного любопытства. Он знакомится, и знакомство нравится ему всё больше и больше. С каждым часом Город проникает в его сердце своей провинциальной доброжелательностью и уютом. Рождественское убранство здесь лишено агрессивности, оно выглядит неброским и деликатным. Домашним. Солнечно-золотистым с оттенком изумрудов и рубинового вина. Джон готов здесь остаться, но нетерпение гонит его в Green bank. Он больше не хочет ждать, ему надо увидеть выбранную на карте точку как можно скорее. Просто увидеть. И пусть это будет всего лишь экскурсией. Тем не менее собирается он основательно, выселяется из отеля и нанимает такси до конечного пункта. Дороговато, да, но быть ограниченным расписанием Джону не хочется — в Green bank автобусы ходят два раза в неделю, и хотя Джон не против задержаться в Городе ещё на денёк-другой, он решает не оттягивать исполнение собственной воли. Водитель молод и немногословен — всю дорогу молчит, не поворачивая головы. Но на середине пути неожиданно задаёт вопрос: — Никак новый смотритель? — Простите? — непонимающе смотрит Джон в тёмно-русый затылок. — Говорю, ты новый смотритель? — повторяет парень бесцветно, по-прежнему глядя только вперёд. — Смотритель чего? — То есть? — голова парня еле заметно дёргается. — Маяка, разумеется. — На берегу есть маяк? — удивляется Джон, и сердце его коротко вздрагивает, загораясь то ли осознанием, то ли предчувствием. — А как же! — с гордостью восклицает таксист. — Сейчас ты его увидишь. Как только выберемся из низины… Ага, вот и он, наш красавец. Маяк вырастает величественным обелиском, следом появляется море — серое, угрюмое, но спокойное, и эта картина врезается в память Джона навечно. — … Я вырос здесь, — продолжает водитель, и в своём лёгком ошеломлении Джон не сразу понимает, о чём идёт речь. — На маяке? Парень смеётся: — В посёлке. Но на Маяк мы с ребятами бегали часто, старик Паттерсон, старый смотритель, всегда запасал для нас сладости. Одинокий был человек, добрый. Но внутрь Маяка никогда не пускал, как мы его ни просили. Упрётся, бывало, брови нахмурит… Мы были уверены, что там хранятся сокровища, представляешь? Каких только историй не сочиняли! Скелеты, пираты, привидения и груды алмазов. Было здорово… — В голосе парня звучит ностальгия: не вернуть этой сладкой мальчишечьей сказки. — Стало быть, ты не смотритель? — говорит он после недолгой паузы. — Жаль. И Джон медленно произносит, по большей части себе самому: — Может быть, и смотритель… Он перестаёт удивляться. И не хочет больше обманываться. Этот таксист, этот маяк — разве такие совпадения бывают случайными? Как бы он ни хорохорился, выбор никакого отношения к нему не имеет, это же ясно. Всё давно уже выбрано за него, его ведут, как щенка на верёвочке, и пути назад ему не видать. На одну паническую минуту ему кажется, что он в западне. Но потом эта минута проходит, и на смену испугу приходит холодная безучастность, будто всё это происходит не с ним, будто Джон Уотсон, весёлый парень, полный надежд и уверенности, что обязательно будет самым-самым, заблудился однажды и уснул где-то в вересковых полях. Впервые за всю дорогу парень оглядывается: — Может быть? Хм… Откуда ты, странник? — Чёрт его знает. С войны. — А-а… Понятно. Кстати, я Том. Том Дэвис. — Джон Уотсон. — Понятно. Они долго молчат — до самого въезда в Green bank. Джон осматривается по сторонам, но пока не может сказать ничего — ни о посёлке, ни о море, ни о равнине, раскинувшейся за границей аккуратных домов. Он думает о Маяке. — Отвезу тебя к Финчу, — бормочет Том, выруливая на широкую улицу. — Он у нас главный. — У нас? Ты же здесь не живёшь. — Ну и что? Чудак человек! Я здесь родился. Мой старикан владеет магазином и пабом, ты с ним ещё познакомишься. Болтун каких поискать. Если Ханни решит остаться в общине, я тоже сюда вернусь. Ханни Марлоу — моя подружка. Уж не знаю за что, но она любит эти места. Да и чёртов Марлоу всех нас переживёт — крепкий орешек, ни богу, ни дьяволу не разгрызть. А разве же она бросит деда? Моя Ханни не из таких. Вот и катаюсь туда-сюда… Всё, смотритель, приехали. Близится Рождество, думает Джон, а я опять неизвестно где.