Смотритель Маяка

Безликая комната, кровать, немногим шире медицинской кушетки, встроенный шкаф, стол возле окна, занавешенного плотной короткой шторой в серо-голубую полоску, венский стул и прикроватное бра в виде оплывшей свечи, прекрасно дополняющее ощущение монашеской кельи. Строго, скупо, ничего лишнего, наводящего на мысли о доме. Удобства на этаже. Однообразные завтраки — овсянка с мёдом, тосты, сваренные вкрутую яйца, на смену которым иногда приходит омлет или яичница с тонкими полосками поджаренного бекона, чай или кофе на выбор. И дождь, нескончаемый, долбящий по жестяному узкому подоконнику день и ночь, день и ночь, день и ночь, и, кажется, само небо потонуло в его холодных потоках. Зачем он здесь? Джон недоумевает утром, проснувшись и открывая глаза; недоумевает вечером, пытаясь найти удобную позу на своей не слишком удобной кровати и с головой кутаясь в одеяло, чтобы заглушить монотонные звуки дождя. Почему он вцепился в этот чужой отсыревший город? Подавляюще огромный, чрезмерно сияющий. Разве мало других городов? Скромных и милых, чем-то похожих на Город, где у него могло бы сложиться, если бы он по-настоящему этого захотел, если бы не трусил и не метался потерянно как на тонущем корабле. В любом из них он мог бы переждать отголоски очередного крушения, собрать свою жизнь по кусочкам, а потом начать всё сначала и даже сделать карьеру. Снова стать доктором (например, травматологом в провинциальной больнице, почему нет, и крови немного, и руки при деле), уважаемым человеком. Или устроиться почтальоном. Или — разносчиком пиццы в красной кепке и красной майке с жизнерадостным смайликом вместо лица и запахом сыра, въевшемся в кожу. Он был бы свободен, потому что в Лондоне он будто в густонаселённой тюрьме — и нечем дышать… Что за неодолимая сила притянула его к лондонским улицам, на которые он, к слову сказать, и носа почти не кажет? Выскочит, чертыхаясь, из двери, под обстрел ледяных капель, и — через дорогу, в другую дверь, где в крошечной забегаловке можно выпить кофе покрепче и получше, перекусить, почитать последние новости, если станет совсем уже невмоготу и срочно потребуется подтверждение, что на этой дождливой планете остался хоть кто-то ещё, кроме Джона Уотсона, чопорной молчаливой старухи с поджатым ртом и её троюродного племянника, симпатичного, но простоватого парня, носившего гордое имя Артур. Что он здесь делает? Он даже Майку не позвонил, хотя в Лондоне скоро месяц — сидит сычом в дешёвом пансионате, давится овсянкой и водянистым омлетом, дуреет от ливней, тоски и скуки, но не делает попытки сдвинуться с места. Без работы. Почти без денег, потому что свой основной и не слишком внушительный капитал расходует с осмотрительностью, в глубине души уверенный, что с работой ему повезёт так же, как и со всем остальным. Не каждый день позволяя себе обеды, а на ужин довольствуясь чаем, кексом или сэндвичем с сыром. Худой. Несчастный. Одинокий и никому не интересный бывший доктор, бывший военный, бывший смотритель Старого Маяка. И похоже, это не кончится никогда. *** …Его поезд прибывает в половине шестого. Джон звонит родителям прямо с перрона, сообщает, что всё хорошо, что здоров, что нормально питается и вообще в полном порядке, что соскучился по маминому смородинному пирогу, очень хочет увидеться и… и не говорит о том, что он в Лондоне, совсем близко от них. Потом он сидит в переполненном зале ожидания вокзала Еuston — час, другой, — не представляя, что делать и куда двигаться дальше. Домой? По правде сказать, этого он хочет больше всего. Несколько часов, и его мытарствам наступит конец. Родные лица затмят неотвязное видение насильно оставленных мест, и боль потери понемногу отпустит. Возможное (но скорее всего, невозможное) присутствие Гарри его не пугает — чему быть, того не миновать, когда-то ведь им надо встретиться и посмотреть друг другу в глаза.Только вот своим трусливым и совершенно необъяснимым враньём он перекрыл себе все пути, и для мистера и миссис Уотсон всё остаётся как прежде: их блудный сын где-то застрял в поисках сути и себя самого… Отсидеться в Лондоне? Но разве не для этого он сюда притащился, посчитав идею отличной? Только вот дело в том, что в Лондоне ему плохо с первых минут. В груди дрожат испуганные рыдания — как у потерянного ребёнка, который не может поверить, что всё настолько серьёзно, что каким-то непостижимым образом он оказался один в чужом, неприветливом месте, и возможно, за ним никогда не придут, не спасут, не успокоят, не прижмут к груди. Джон растерян и оглушён необратимостью перемен, к которым был не готов. В дороге он так и не успел примириться, хотя именно на это рассчитывал, устраиваясь в пустом двухместном купе и готовясь под стук колёс обрести равновесие; напротив, с каждой милей, оставленной позади, улетучивалось его вдохновение и нарастал внутренний хаос. Он не мог связно мыслить, его бросало из крайности в крайность — от обречённой покорности к холодному бешенству, — и за два дня он настолько устал, что не чувствовал ничего, кроме страха и сожаления: он снова ошибся, снова сделал что-то не то. На Маяк тянуло невыносимо, как не тянуло ещё никуда, даже домой, даже в самые лучшие времена, когда он и Гарри были единым целым, братом и сестрой, а не мужчиной и женщиной, накачавшимися дешёвым пивом и сгинувшими в душном ночном угаре… Было отчаянно жаль — всего, что оставил и с чем успел породниться, каждой потёртости на ступеньках крыльца, каждой былинки, пробивающейся сквозь камни на склоне обрыва. Такие простые и такие важные мелочи, из которых складывались дни его жизни, и которым он не придавал значения. Но почему-то больше всего было жаль далёкого моря, кажущегося теперь доверчивым живым существом, которое так и не приласкали, и если бы можно было вернуться хотя бы на миг, он вошёл бы в воду благодарно и трепетно, проплыл вдоль берега, отфыркиваясь и слизывая с губ солёные брызги, а потом окунулся бы с головой. Только всё это невозможно. Море, и драгоценный Маяк, и берег, и домик, где чайник закипал с задорным уютным свистом, а в печи гудело от жара, где даже ночью было светло, теперь лишь часть его прошлого, и просто надо как-то пережить эту волчью тоску. В сумерках он выходит на воздух и долго стоит, невидяще глядя прямо перед собой. Он такой крошечный и такой не имеющий значения для всей этой жизни, что хоть вой на темнеющее грозное небо — в самую его непроглядность. Он голоден, но не хочет есть; он замёрз, но зал ожидания, где можно согреться и выпить кофе, ему опротивел. Шум, суета, раздражение... Наверное, он просто завидует всем этим людям, которые точно знают, куда направляются и что сделают в следующую минуту. Внезапно его пронзает от макушки до пят, и сердце обливается жаром. Это что, происходит на самом деле? Да нет… Нет, нет! Бросьте! Всё это неправда, потому что правдой быть просто не может. Ещё неделю назад… да что там, три дня назад в это же самое время он шёл к Маяку, и галька хрустела под его стоптанными кроссовками — так привычно, так правильно. Каждый звук, каждый оттенок запаха, сочетание красок, каждый отблеск и каждая тень — правильно. А теперь он здесь — для чего? Стоп. Стоп! Он трясёт головой, отгоняя всепоглощающий ужас. Не самый подходящий момент для паники, да? Можно прямо сейчас разрыдаться, но что это изменит? Начинается дождь. Джон топчется у широких стеклянных дверей, смотрит на старую спортивную сумку и новый рюкзак, неприкаянно застывшие у его ног, — куда же ему идти? В отель? Наверное, их немало поблизости, но этот район ему не знаком. Конечно, можно воспользоваться такси… да, такси, отличная идея… не поселиться же ему на вокзале навечно, будь прокляты все таксисты и все вокзалы на свете. Правда, даже самый скромный комфорт самой скромной гостиницы как минимум за неделю опустошит его кошелёк, и без того до смешного тощий, но кто-то может предложить что-то получше? Он выспится, отдохнёт, а завтра… Может быть, завтра он в самом деле позвонит Фэй или Стиву (в дороге Джон думал об этом не раз, и не то чтобы ему это нравилось или виделось единственным выходом, но к внутреннему голосу он прислушивался внимательно, даже жадно). Или доктору Огилви, чей номер свято хранил. Да, конечно, он уехал необъяснимо и странно, по-мальчишечьи безрассудно, бросил начатое на полпути, подвёл, не оправдал ожиданий, но док всегда говорил, что «Уотсон хирург от бога», и даже если он пропесочит Джона от всей души, что всего вероятнее, и это ещё мягко сказано, потом наверняка подыщет местечко в клинике, распутав его запутанную, бестолковую жизнь. Стоп, снова говорит он себе, соберись. Соберись, чёрт бы тебя побрал! Сейчас не время для стратегических планов, сейчас тебе надо сделать всего лишь два шага вперёд и наконец-то начать движение в сторону предполагаемого ночлега, пока твои мышцы не взвыли от дикой усталости, а задницу не расплющило жёстким сиденьем зала ожидания. Чего ожидаешь ты, потерянное создание? Обдумывать свою нелепую жизнь будешь утром, когда в голове перестанет кружиться пчелиный рой… — Вот погодка-то, а? — слышит он у себя за спиной. — Приезжий? Где жить собираешься? Джон оборачивается. Парень, возможно, чуть старше его, возможно, гораздо моложе — приятное, но расплывчатое лицо, с таким лицом хорошо совершать преступления, в тени своей ординарности оставаясь неузнанным и оттого безнаказанным. — Да, погодка дрянь, — соглашается Джон не особенно дружелюбно — случайные уличные знакомства не в его правилах, кроме того, за эти годы он успел отвыкнуть от непринуждённых бесед с незнакомцами. — Так где ты жить собираешься? Как тебя?.. — Джон. Джон Уотсон. — Привет, Джон. Я Артур. Красиво, да? — Недурно. Вернее, да, красиво. Красивое имя. — Особенно по сравнению с моей рожей, — смеётся парень. Джон пожимает плечами: — Нормальная рожа. — Так где ты собираешься жить, Джон Уотсон? Ничего не имеешь против бедных районов? — продолжает Артур. — Ну, это на случай, если ты не поджидаешь лимузин с личным шофёром и тебе действительно некуда деться. Моя тётка устроила у себя что-то вроде пансионата. Всё законно, не думай! Сдает три комнаты: в одной живу я, в другой — Фил, чёртов бродяга, не сидится ему на месте, старому идиоту, всё ищет чего-то, какой-то там смысл, а что тут найдешь, кроме ревматизма или чего похуже, снова куда-то свалил, теперь даже словом перекинуться не с кем, тётка не в счет, не любит она лясы точить, если что, запрётся у себя в комнате, как в гробу… — Артур переводит дыхание и снова тараторит без остановки: — Был ещё Морис, но он сегодня уехал, говорит, надоело сырость хлебать и в коробках жить, хочу, говорит, поближе к земле и теплу, да к простым, нормальным девчонкам, не то что лондонские фифы, чтоб им… и я с ним согласен, не знаешь, с какого боку к ним подступиться, такие все … да и чёрт с ними, не больно-то и хотелось; будешь жить в его комнате, если что… Мориса жалко, весёлый парень, не заносчивый, и вообще… Проводил вот его, посадил на поезд — и хоть плачь. Потом тебя заприметил. Сидишь, пялишься, как будто не знаешь, где находишься и кто ты такой. Дай, думаю, подойду, мало ли что у человека стряслось, беда какая или податься некуда, нет приюта, и вообще… В гостинице-то не наживёшься, цены, поди, ого-го, а ты на богача не похож. Старая грымза… тётка моя по отцовской линии… берёт недорого, даёт постельное, кормит завтраком, ну, а остальное — твои проблемы. Чисто. Тепло. Да и спокойно, если что. Я кручусь целый день, Фил со своим чёртовым смыслом вообще месяцами пропадает… Чего молчишь-то? Впервые за бесконечное количество дней, часов и минут Джон улыбается. Он ничего толком не понял из потока сумбурной речи и, конечно, ничего не решил, даже подумать ещё не успел, но на сердце теплеет. Вот и он, кажется, уже не бесприютный… Откуда взялся этот болтун с его странным, но таким своевременным предложением? Неужели Кому-то там понадобилось, чтобы Джон Уотсон, скрипящий мозгами в полном бессилии, задержался в этом сквозном лабиринте улиц, домов, площадей? Ладно, посмотрим. — И где это? — интересуется он. — Отсюда далековато. Но я на такси. Я таксист, если что. Горло готово взорваться гомерическим хохотом — таксист? да неужели? как неожиданно! — но Джон сглатывает бурлящий комок, и тот оседает в желудке пузырём веселящего газа. — Что ж, поехали, посмотрим, что там за пансионат, — снова улыбается он.  — Окей! — радостно восклицает Артур. — Тётка ложится в девять, мы успеем, но если что, я сам тебя устрою, комната готова, а я как-никак ей родня, помогаю по хозяйству, починить что-нибудь или сгонять за продуктами… она берёт с меня половину платы и кормит ужином… нормально, если что. Послушай, Джон, — он удручённо вздыхает, — я знаю, что трещу как сорока, ты тресни меня по лбу, если что, я тут же заткнусь. Это все твои вещи? Давай помогу. …Он принимает душ (горячая вода, чистое полотенце, нормально, если что); пьёт чай под ястребиным взором хозяйки, рассматривающей его придирчиво, но, судя по всему, одобрительно; платит за месяц вперёд и в маленькой комнате с глухо задёрнутой шторой засыпает мёртвым сном, твёрдо зная, что ему никуда не надо, что Маяк загорится и без него… *** Его жизнь проста, и сам он занят простыми вещами. Спит — крепко, будто наверстывая время былых бессонниц; как видно, его четыре часа навсегда остались на берегу вместе с ветрами и криками чаек, потому что мистическому хаосу не место в добропорядочном доме мисс Кроули. Ест — мало, и не только из экономии, а потому что нет аппетита. Заново перелистывает детективы, с тянущей болью в груди вспоминая, как лежал на продавленной койке или сидел за столом в крохотной кухне, с чаем и коробкой печенья, или, поёживаясь от сквозняков, пропадал в холодной маячной комнате и зачитывался, теряя времени счёт, потому что этого времени у него было хоть отбавляй. А вокруг простирался залитый сиянием мир — бескрайний и звёздный. И море ластилось у ног Маяка… Вечерами, когда, готовясь к ночному отдыху, мисс Кроули закрывается в спальне — и это означает, что даже если земной шар расколется на две половины, старая леди останется у себя в постели, потому что заведённый ею порядок гораздо важнее, чем какая-то глупая всемирная катастрофа, — он устраивается на диванчике в сумрачном холле и включает телевизор давно устаревшей модели. У него нет предпочтений, ему всё равно, что смотреть, он вообще легко обойдётся без этого, и если однажды мисс Кроули выйдет из спальни с требованием тишины и покоя, он извинится, выключит телевизор и уйдет, не чувствуя себя уязвлённым. В сущности, на черта ему сдались эти цветные картинки, эти мельтешащие фрагменты придуманных жизней и судеб. Но мисс Кроули не вышла ни разу, ни разу не выказала недовольства, напротив, в её пронзительном взгляде всё чаще мелькает симпатия к новому постояльцу, хотя его образ жизни ей, скорее всего, непонятен… Одним словом, проблем с досугом у Джона не возникает. Но чаще всего он смотрит в окно. Говоря по правде, он слишком часто смотрит в окно, и если это не мания, то определенно участившаяся потребность. Проснувшись, заправив постель, умывшись и позавтракав в компании Артура, он уходит к себе, осторожно сдвигает в сторону стол, отдёргивает занавеску и садится на подоконник. А потом приступает к единственному своему развлечению: поджидает прохожих, чтобы на несколько коротких минут прикоснуться к их жизням, таким же обычным, как эта длинная тесная улица, состоящая из плотно спрессованных домов-близнецов. …Вот парень в кожаной куртке, такие были в моде лет десять назад и странно видеть подобную древность на молодом человеке; к тому же, судя по стильным, вызывающе красным кроссовкам, в которых парень без сожаления шлёпает прямо по лужам, он в состоянии позволить себе что-нибудь поновее. Но куртка парнишке нравится, он в ней щеголяет — идёт не спеша, руки в карманах, на лице выражение довольства и важности. Досталась от старшего брата как награда, как особая привилегия? Не исключено. Конечно, всё может быть совершенно иначе, прозаичнее и банальнее, но такая история кожаной куртки Джону нравится больше… …Вот старушка в потёртом плаще, давно потерявшем первоначальный цвет, и с такой же потёртой хозяйственной сумкой в руках. Каждый раз она появляется неожиданно, будто сотканная из воздуха и дождя; заходит в кафетерий напротив и через четверть часа снова возникает в дверях, торопливо, насколько это возможно в её неторопливые годы, направляясь в обратный путь. Джон думает, что дома старушку ждёт такой же старый линялый кот, или маленькая собачка, которую в эту отвратительно сырую погоду старушка не отважилась вывести на прогулку; что в непрезентабельном заведении, где, к слову сказать, готовят на удивление вкусный кофе и всегда в наличии тёплые и, главное, дешёвые ванильные булочки, посыпанные масляной крошкой, сердобольная хозяюшка Лиззи (или Линни, Джон никак не может запомнить имя на бейджике) собирает остатки сэндвичей и хот-догов для её собачки. Или кота. Джон не любит слово «объедки», слишком грустное для этой и без того невесёлой истории старушки в потёртом плаще… …Вот сама Лиззи (Линни) — вышла покурить и поглазеть по сторонам… …Вот девушка с длинными волосами, заплетёнными в тугую косу (Джон сразу же вспоминает Мадонну и его окатывает мучительно душной волной). Она немного прихрамывает, возможно, натёрла ногу, но как врач Джон склоняется к проблеме с суставом… …Вот мужчина с неухоженной бородой. Неприятная испитая внешность и потрепанный вид… …Два подростка в наушниках… …А вот и мотоциклист! Старый знакомый. Его, как и старушку, Джон видит уже не впервой. Ныряет в двери кафе. Похоже, не один Джон отдаёт должное тёплым ванильным булочкам Лиззи-Линни, потому что вскоре мотоциклист выходит с большим бумажным пакетом и укладывает его в прикрепленный позади сиденья кофр… Люди… люди… люди… Джон посвящает своим наблюдениям много часов, и в сочетании с упрямым нежеланием что-то предпринимать это походит на тихое, безобидное помешательство. Он одинок как и прежде — привычно и, как ему кажется, уже окончательно. Во всяком случае, сейчас он не представляет, что могло бы сдвинуть его с этой застывшей точки и изменить его жизнь. Он здесь, и он совершенно один. Даже Артур, несмотря на патологическую общительность, не осаждает дверь его комнаты, не набивается в приятели, как видно, деликатничая и давая ему время «очухаться». Но, возможно, ему просто не до того, — в отличие от тотального безделья Джона, у Артура много работы. Они встречаются по утрам, вместе завтракают, Артур по обыкновению треплется, а потом исчезает до вечера, и вскоре Джон начинает скучать по нему, как по единственно возможному собеседнику, потому что мисс Кроули и в самом деле «не в счёт», а загадочный Фил по-прежнему занят поиском истины, и комната, находящаяся по соседству с комнатой Джона, по-прежнему наглухо заперта. Но бывает, Артур ненадолго заглядывает, интересуется, как дела «и вообще»; бывает, он приглашает Джона к себе — поиграть в шашки или перекинуться в карты. От шашек Джон не отказывается, хотя и не находит их игру интересной: оба они играют неважно. Однако для Артура всё это очень серьёзно, он непривычно сосредоточен и молчалив и каждый проигрыш воспринимает трагически. Джон получает настоящее удовольствие от таких вечеров (особенно учитывая, что с удовольствиями у него не густо), ждёт их и жалеет, что они случаются редко, ведь Артур занят «по горло» и, похоже, выкраивает эти часы развлечений только из уважения к Джону, стараясь своим незатейливым обществом скрасить его унылое существование и, возможно, считая себя ответственным, поскольку именно он «затащил его в эту дыру». Он искренне расположен к Джону, хотя не раз задавался вопросом, какого чёрта их новый жилец не торопится подыскать для себя занятие. Но это, конечно же, не его ума дело. Артур Боу никогда не лезет в чужую жизнь и уж тем более в чью-то душу. Сидит Джон Уотсон дома на пару со старой тёткой, значит, так ему надо. Всему есть причина и во всём есть тот самый смысл, за которым Фил-недоделанный-Кейси мотается чёрт-те куда, хотя смысл этот лежит прямо под его неугомонным ирландским носом. Джон и сам не в силах объяснить своё ленивое оцепенение. Без малого месяц он прозябает в пансионате мисс Кроули, и четыре стены, выкрашенные в бледно-лиловый цвет, дверь и окно — единственное, что у него есть. При полном отсутствии планов это практически крах, духовное одичание, коррозия жизни, но ему всё равно, и планов он строить не хочет, впервые в жизни не зная, к чему себя применить и где его место. Понятно, что он не вернётся домой. Теперь ему это понятно. Мечты о лихих поездках на велосипеде и встречах с друзьями смешны. На своём подростковом велосипеде он будет смотреться нелепо, а друзья наверняка давно разлетелись по миру. Конечно, он может засесть в своей детской, продолжая держать оборону от жизни, но это уж слишком — и для него самого, и для родителей. И в Эдинбурге ему нечего делать. После разговора со Стивеном Джон окончательно утверждается в истине: два раза в одну реку не входят, не стоит даже пытаться. …Стив довольно вяло обрадовался звонку, словно Джон оторвал его от чего-то более важного, чем звонок человека, с которым когда-то он делил жизненное пространство и которого не слышал и не видел уже очень давно. Сказать, что это удивило Джона или обидело… Нисколько. Зная Стива, он воспринял это спокойно. Наверняка его бывший сосед увлечён чем-то всепоглощающим. Интересно, как относится к этому Фэй? Оказалось, никак. — Мы расстались, — так же вяло сообщил ему Стив. — То есть сначала мы поженились, вскоре после того, как проводили тебя на войну. Жили… И через год развелись. Потом снова сошлись и снова жили… Потом она сказала, что я… что рядом со мной ей трудно дышать. И уехала. О господи, Стив, думал Джон, слушая бесстрастный бубнёж, что же ты сделал? Что вообще надо было сделать, чтобы верная Фэй, готовая на любую жертву, на любой подвиг во имя любви и дружбы, бросила такого неприспособленного кретина, как ты?! — Куда уехала? — Она не сказала. Джон, — наконец-то в голос Стива пробились эмоции — слабое дуновение боли и обречённости, — Джон… — Что? — Может быть… ты вернёшься? Снова будем… — Стивен запнулся и, спохватившись, спросил: — Кстати, как ты? Ты прав, мысленно ухмыльнулся Джон, это очень кстати. Спасибо, что поинтересовался, приятель. — Жив. — Ну да, это понятно… Ты не звонил. — И ты не звонил. — Ну да… А Фэй? Она звонила? — Звонила. Говорила, что всё хорошо. — Джон помнил каждый её звонок, потому что, наговорившись с Фэй, напившись её чистотой и светом, на какое-то время он и сам становился чистым и светлым, счастливым, хотя и немного печальным. — Понятно. Всё плохо на самом деле. Её брат не вернулся. Джона бросило в жар. Руки и ноги дрожали. Дрожало сердце, больно, очень больно, как будто его надрезали — не смертельно, но глубоко, обнажив самое сокровенное. Джон избегал тему войны даже в мыслях. Тему смерти. Тему крови. Тему Джейсона. — Он… погиб? — Нет. Наоборот, воюет. Это стало его призванием. — Джейсонджейсонджейсон, кричало внутри. — Во всяком случае, он сказал, что нашёл своё настоящее место и в мирную жизнь возвращаться не хочет. Фэй уже не страдает. Смирилась. — Почему вы расстались? — спросил Джон, отгоняя вопящий призрак войны. Он не мог сейчас думать об этом. — Потому что… — Стивен сделал рваный, захлёбывающийся вдох. — С самого начала это было ошибкой, Джон. Какой из меня муж? Честно говоря, какой из меня мужчина? Я погружен в науку. Она любила меня, и я до сих пор не понимаю за что. А я… Мне никто не нужен. Я имею в виду, все эти социальные нормы — покупка стиральной машины, счета, премьера спектакля и снова счета, — они не для меня. Я тоже задыхался, Джон, если честно. Разочарование — такое сильное, что не хватает слов. Фэй и Стивен, Стивен и Фэй, сказка о любви, единственная, в которую он однажды поверил. — Но почему? — продолжал настаивать Джон. Это было бестактно и уже не имело смысла, но ему было важно понять. Он мало что понимал в собственной жизни и махнул рукой на творившийся в ней бардак, но история Стива и Фэй стоила того, чтобы в ней разобраться. — Ты её разлюбил? — Нет! — Стивен испуганно вскрикнул, словно Джон обвинил его в чём-то ужасном, неописуемом. — Нет! Я люблю её так же сильно, очень скучаю… очень!.. но… Но если мне предложат на выбор, кто из вас двоих вернётся сюда, я выберу… не Фэй, Джон, — тебя. Мы оба с тобой одиночки, поэтому никогда не мешали друг другу. Бьюсь об заклад, что ты до сих пор не женат. — Даже не думал. — Ну вот, — заключил Стив без намека на торжество, — ты меня понимаешь… Ну так как, приедешь? Вернёшься? Огилви подпрыгнет от счастья, ты же его любимчик. Он теперь профессор, ты знаешь? Нет? Неужели Фэй не сказала? Странно. Приезжай, Джон. Пожалуйста. Джон молчал, переживая минуту почти непереносимой взволнованности. Слова Стива, его мольба перевернули в нём всё — до жаркой дрожи в груди. Он хорошо понимал, как много это изменит. Он снова будет собой: перспективным хирургом, правой рукой профессора Огилви, не чаявшего в нём души. Конечно, с ним останутся все его тайные боли, все его грехи и ошибки, но какая разница, где сгибаться под их прессующей тяжестью? Уж точно не здесь, в этом надменном городе, в доме, в структуру которого он не вписался и который не в состоянии дать ему то, что так быстро и так легко дал заброшенный домик на берегу — в первый же день, когда, переволновавшись до состояния нервической тряски, со страхом думая, что завтра он либо проспит, либо не сможет повернуть чёртову ручку в нужную сторону, и Маяк так и будет гореть весь день напролёт, и это, наверное, перетряхнёт к чертям всю планету, нарушит её вращение, сместит полюса и погасит во вселенной все звёзды, он уснул, укутавшись в шотландский клетчатый плед Адама Финча, выданный ему до поры до времени, пока не обзаведётся собственным скарбом и не заживёт как все нормальные люди, имеющие клетчатые пледы и чайники со свистком… Джон сказал, что подумает, и от облегчения в голосе Стивена у него засосало под ложечкой. Джон чувствовал, как ему плохо, в какой он растерянности и как отчаянно в нём нуждается, но именно в эту минуту вдруг отчётливо осознал, что ничего такого не будет. Джон не видел себя в Эдинбурге: ни в квартире, которую когда-то они снимали вдвоём, ни в клинике под крылышком доктора… вернее, профессора Огилви. Не видел, хоть сдохни! Это кадры из другого кино, оно закончилось несколько лет назад и пересматривать его не было смысла. И это самая непостижимая из всех непостижимых вещей, происходивших с Джоном в последнее время. Он мечтал об этом с двенадцати лет и учился как одержимый, собираясь отдать «священному делу врачевания» всю свою жизнь. В сущности, благодаря этому он и выжил тогда — в самые чёрные дни. Что же с ним происходит? Почему он застрял в этом чёртовом тупике и готов загнуться от безысходности, имея прямую дорогу в жизнь, к которой всегда стремился? Что, чёрт возьми, происходит?! Ведь это тоска. Джон один с утра и до вечера, не считая мисс Кроули, вернее, призрака мисс Кроули, потому что, накормив постояльцев завтраком, хозяйка исчезает за дверью своей гостиной, и чем она занята весь день, остаётся загадкой. К ней не заглядывают дамы в летах, благоухающие сладкими духами и пудрой, — выпить чаю с печеньем, обсудить последние новости. Детей и внуков бог не послал, впрочем, как и преданного супруга, и свои дни мисс Кроули коротает в качестве старой девы, сухой и чёрствой, как недельная булка, если, конечно, можно применить это сдобное слово к совокупности жил и костей, спрятанных под строгим темно-коричневым платьем с полоской белого кружева по кромке воротничка. Где она раздобыла свой почти викторианский наряд, тоже остается загадкой, но это бессменное и довольно мрачное платье видится Джону чем-то вроде доисторического будильника, который он так и не решился забрать с собой и который Том Дэвис наверняка давно уже выбросил в море… Джон приходит к выводу, что дело в дожде. В этой чёртовой прорве воды. Именно сырость, просочившаяся в каждую пору, разжижившая Джону кровь и мозги, виновата в том, что он засел в своей комнате (которую вовсе не считает своей и даже мысленно не произносит «моя комната» — просто «комната» или «комната Мориса») покрытым сонной плесенью пнём. Так и есть! В такую погоду, когда стылый холод пробирает до самых костей и нет желания пошевелить ни рукой ни ногой, немудрено погрузиться в унылую скуку. Что ждать от ничтожного, слабого человечка, если у самих небес протекает крыша? Ведь даже Рождество было промозглым и слякотным, а куда, чёрт побери, это годится! Правда, в Сочельник сверху посыпалась какая-то белая крупка, колючая даже на вид, барабанила по стеклу, тонкой плёнкой оседала на подоконник, но к утру её смыло агрессивным каскадом воды. Ужасная зима выдалась в Лондоне, унылая, серая, мрачная, и какие могут быть планы?.. Виновный найдется всегда, если хорошенько его поискать, а раз так, остаётся одно: дождаться погожих дней, дождаться весны, солнца, синего неба, прозрачного вкусного воздуха. И постараться не спятить. *** Вопреки всему, вопреки бесконечно затянутым дням, которые решительно нечем заполнить и поэтому самое время углубиться в себя, его разум не отягощён обзором персональных катастроф, хотя именно здесь, под набухшим, слезливым небом, воспоминаниям следовало обостриться и изрешетить его душу до червивой трухи. Но — нет. О сестре он думает редко и уже без надрыва, без желания стереть себе память. Его не преследуют звуки и запахи, страшные в своей чудовищной невозможности. На перроне он не задал родителям ни одного вопроса (как Гарри? чем занята? где она?), и сами они ничего не сказали. Всё это противоестественно, лишено жизненной правды — старшие братья не должны делать вид, что их сестёр не существует в природе, а родители не должны делать вид, что это не разрывает им сердце. Но так и есть: он не спросил, они промолчали… Где же она? Здесь, в Лондоне, или где-то на другом континенте целует свою девчонку, а может быть, плачет о нём, когда-то так сильно любимом? Джон не знает и не хочет знать. Он так устал от этой глыбы в душе, что больше не в силах её носить. Может быть, станет легче, если не знать, не помнить, не думать — словно и нет этой глыбы… Гораздо чаще он вспоминает о Ханни, но воспоминания эти пусты, без личного груза — как о путешествии в неизведанную страну, которого не случилось и никогда уже не случится. Джон убирает из этих воспоминаний себя, свои тёплые чувства к Ханни, и пытается увидеть её рядом с Томом. И неожиданно это выходит легко. Крепкий загорелый парень на обрывистом берегу, обнимающий за плечи такую же загорелую девушку в белом платьице, озорным парусом раздувающемся вокруг её ног, — простая картина простого счастья. Почему нет? Том парень настойчивый, знает, как добиваться задуманного. Конечно, Ханни из тех, кто не нуждается в указателях и сам выбирает дорогу, но, с другой стороны, много ли Джон понимает в дорогах, если то и дело сбивается и летит в кювет? Много ли он понимает в счастье, если давно забыл, как оно ощущается и какой песней оно поёт в крови? И уж конечно Том Дэвис знает Ханни лучше чем он, и возможно, избрал для неё самый правильный путь. Ханни любит берег, море, любит Маяк, а значит, полюбит и Тома… И Джейсон его почти не тревожит, хотя мысли о нём всегда где-то рядом — кружат в его подсознании. Как-то раз он посвящает Джейсону целый вечер. Неожиданно и очень ярко перед глазами возникает лицо, покрытое щетиной и крепким загаром, смеющиеся глаза и нахально оскаленный рот, и Джон думает, думает — до тех пор, пока глаза его не смыкаются сами собой. Это странно, но в памяти не всплывают картины страсти — ни голодные поцелуи, ни торопливые или, напротив, до мучительных стонов тягучие ласки, ни грубая власть над телом. И только одно-единственное воспоминание приводит Джона в постель. Короткое и полузабытое. В тот вечер он падал с ног от усталости и задыхался от запаха крови, но к себе не пошёл, потому что там тоже врачи, а значит, всё те же образы — кровь и раны, раны и кровь. Еле живой, он притащился в палатку Джейсона, и ему было всё равно, что с ним сделает этот вечно пьяный, прокуренный Марс — трахнет или убьёт, только бы в положении лёжа. Но Джейс посмотрел на него и молча прижал к себе. А потом раздел до трусов, уложил на кровать и, подоткнув одеяло, погладил по голове. И это было чудесно… Вспоминая об этом, Джон улыбается, как будто и не вставало между ними роковое «люблю», скрутившее его в жесточайший жгут, испугавшее до полусмерти и убившее в нём желание; как будто они были просто друзьями, болтали, смеялись, курили, пожимали друг другу руки, хлопали по плечу, а потом один из них погиб на войне. Однажды Джону приходит мысль, что в его сердце существует скрытое место, куда он складирует свои ужасные горести, тем самым ограждая себя от ужасных страданий. Там прячется ночь Гарри и Джона Уотсон, там покоится смертельно влюблённый Джейсон, там девочка Ханни оплакивает свои мечты. С каждым прожитым днём это скрытое место погружается в сердце Джона всё глубже, срастаясь с мышечной тканью, и, быть может, наступит день, когда всё это просто станет частью его, перестанет его изводить, сживая со света. Единственное, о чём он думает день и ночь, это Маяк, но это даже не мысли, это то, что его наполняет, что живёт вместе с ним. Он видит мерцание мощной сливочно-жёлтой лампы. Чувствует ладонями прохладу перил винтовушки. Его лица касается влажное соленое дуновение — это ветром принесло дыхание моря, оно шумит и поёт, и берег засыпан снегом, а валуны покрыты блестящей корочкой льда. Под его веками вспыхивают и гаснут далёкие огоньки — Green bank, и там всё по-прежнему, всё на своих местах. И там, возможно, вспоминают о бывшем смотрителе хоть иногда. *** Наконец, когда январь переваливает за середину, в природе что-то сдвигается и дождь сменяется снегом — настоящим, пушистым и мягким. Но сначала налетает шквалистый ветер; два дня он свирепо гоняет по небу тяжелые тучи, взметает остатки листвы, затевает борьбу с отсыревшими ветками вязов, носится по улицам осатаневшим невидимым призраком, а потом утихает и с обновленного неба падают первые белые хлопья. Начинается снегопад. Дни тянутся долго и нудно, похожие один на другой, но тем не менее время летит незаметно, унося с собой и сонное Рождество (Артур проводит его с многочисленной деревенской роднёй где-то на юге Британии, мисс Кроули — в своей комнате, оставив на кухонном столе угощение: шоколадный пудинг и тарелочку с маленькими рассыпчатыми пирожками; загадочный Фил продолжает бродить по свету, и Джон ему втайне завидует), и Новый год, не менее сонный. Джон дремлет, равнодушно прислушиваясь к отголоскам праздника, невнятным и дальним, словно доносившимся из соседней галактики. Он бреется утром и вечером, освежая впалые щёки остатками лосьона после бритья. Прибирается в «комнате Мориса». Смотрит в окно, отмечая, что снега прибавилось ещё на несколько дюймов и, скорее всего, он надолго задержится в Лондоне; что мотоциклист куда-то пропал, а старушка сменила потёртый плащ на потёртую шубку и даже однажды прогулялась вдоль улицы со своей тонконогой собачкой (всё-таки это собачка, но не исключено, что существует и кот, огромный, дымчато-серый, который поджидает их дома, растянувшись на старом потертом кресле). Завтракает с пылающим энергией Артуром, вместо обеда спит без проблеска сновидений, ужинает в одиночестве приторно сладким чаем и булкой. Смотрит телевизор. Читает. Тупо отсчитывает дни, приближая неведомую дату неведомого события, которое вряд ли случится. На самом деле его жизнь невыносима до слёз. В один из вечеров в его дверь раздаётся стук, и он удивлённо поднимает голову от детектива, зачитанного им уже до дыр. Скоро десять, по меркам пансионата достаточно поздно, и за неимением альтернативы Джон собирается лечь. Но, услышав стук, дверь распахивает с готовностью, потому что сна ни в одном глазу, читать надоело, а чем ещё заполнить это тусклое время, он не имеет понятия. Ясно, что это Артур, больше некому. Вряд ли мисс Кроули решила пожелать ему сладких снов. Три недели Артур гостил у «своих», насыщаясь далеким домашним теплом. Он вернулся позавчера и тут же пропал, с головой окунувшись в работу, но перед этим успел поболтать с Джоном на кухне и даже выпить с ним по паре рюмочек бренди — за наступивший удачный год. — Привет! — Артур непривычно скован, глядит исподлобья и застенчиво мнётся, не переступая порог. — Заходи, — говорит ему Джон, не понимая, в чём причина заминки, и почему Артур ведёт себя так необычно. — Чего ты?.. — Послушай, Джон, — начинает Артур, сделав несколько несмелых шагов. Останавливается. Чешет в затылке. Шмыгает носом. — Я это… Завтра у меня выходной… Моя милашка, — он вскидывает глаза, — представляешь, в ремонте, звук её мне не нравится, я в этом мало что смыслю, приятель обещал поставить её на колёса не сегодня-завтра, но чёрт его знает, может, и дольше провозится, я у него не один такой, хотя мы с ним давно знакомы и вообще… но это неважно… Такая тоска напала, ну просто дерьмо. Не знаю, чем и заняться. Не привык я бока пролёживать… Эй, ты не думай, это я не в твой огород! Если тебе так надо, то нормально, если что. — На всегда безмятежном лице Артура непривычное глазу смущение, даже страдание. Да что с ним такое  — Джон… это… — он оглядывается на закрытую дверь и понижает голос до шёпота, — что если мы выпьем пива и… ну, это… ну, перепихнёмся разок… Ты как? Джон обалдело моргает, не уверенный, что правильно понял последнюю фразу, хотя слово «перепихнёмся» трудно спутать с чем-то другим. А потом краснеет до самых корней. Вот блять! Меньше всего он ожидал от Артура романтических поползновений в свой адрес. Когда ошеломление чуть отступает, он прочищает горло и бросает отрывисто — гораздо резче, чем требует ответ на такое простодушное предложение: — Никак! — Ну, никак так никак. — Артур послушно кивает и дальше продолжает как ни в чём не бывало — ужасные переживания, на короткое время превратившие его в неуверенное существо, будто ветром уносит: — Тогда просто пива? Скоротаем вечерок. Спать не хочется, завтра отосплюсь, если что. — Но потом, как видно, он всё же решает прояснить обстановку, чтобы недоговоренностей не осталось: — Ты, это, не думай, раз ты не хочешь, я не полезу. Я вообще не этот… как его… могу и так и так… Но с парнями как-то больше нравится. Хотя с девчонками тоже ничего, можно покувыркаться, сиськи помять. Когда-нибудь я женюсь и уж точно не на парне. Просто я подумал, может быть, ты тоже … ну, это … не против кому-нибудь… ну, это… ну, сам понимаешь… Я — да, только сюда парня не приведёшь, тётка может чего не то заподозрить… грымза старая, всё пронюхает, и, если что, выгонит к чёртовой матери и в деревню напишет, уж такой вредный характер и глаз — ну просто рентген. — Ты поэтому на вокзале ко мне подошёл — парня себе подыскивал? — говорит Джон, чувствуя сильное сердцебиение и ужасную досаду — ну почему всё именно так, почему его жизнь так круто замешана на сексуальных накладках? — Вот ещё! — возмущённо вспыхивает Артур. — Я что, сволочь какая? Просто смотрю — хреново тебе, дай, думаю, спрошу, не нужна ли крыша над головой. Да у меня даже в мыслях такого не было, если что! Конечно, ты ничего себе… и вообще, и если бы сейчас согласился … того этого… я бы… да, но в тот день — нет, Джон, ты что, я же не сволочь какая. Просто… Если честно, я давно ни с кем… ну, это… ни с девчонкой, ни с парнем, вот и… Но если что, подрочу и дело с концом. Не проблема. — Он с досадой всплёскивает руками. — Во я дурак! Так будем пиво или нет? Можно в чекерс срезаться, сто лет не играли. Да ты не дрейфь, я свою палку не вытащу, точно тебе говорю. — Нашёл чем пугать, — усмехается Джон. Артур облегчённо смеётся: — Ладно, забыли. Пиво несу? Я купил. — Тащи. И стул не забудь! — Ага. Вечер проходит как обычно, без скованности и неловкости. Они выпивают по четыре банки мягкого Cobra, играют две партии в чекерс, Артур снова проигрывает, но в этот раз не особо расстраивается, просто чертыхается и называет себя тупицей. Джон уверяет, что играет Артур не хуже него, просто не повезло. «Ага, не повезло. Сколько раз уже не повезло. Говорю же тебе — тупица. Но всё равно я когда-нибудь тебя сделаю, вот увидишь». Ближе к двенадцати он уходит, почёсываясь и зевая, и на прощание говорит: — Джон, ты, это… извини, если что, я же хотел как лучше. Подумал, может, тебе самому это надо. Может, скучно тебе и вообще. Ты всё один и один. — В дверях он улыбается и лукаво подмигивает: — А надумаешь — свистни, я тут как тут. Давай, пока. Увидимся. В постели Джон удовлетворяет себя рукой, стонет сквозь сжатые губы от острого удовольствия, быстро и сильно кончает, и это кажется ему ужасно смешным. *** Утром он тщательно моется, просматривает свой небольшой гардероб, в итоге выбрав джинсы и чёрный свитер с высоким горлом, чистит ботинки, надевает тёплую куртку, перчатки, шарф и, отказавшись от завтрака, выходит из дому — в лёгкий морозец и кружение снежных хлопьев. Мисс Кроули никак не комментирует его отказ от овсянки, но по её угловатому лицу проносится тень: растерянность, граничащая с изумлением. Устойчивый мир мисс Кроули пошатнулся и накренился — что происходит? Оба её жильца (на третьего она давно уже махнула рукой, благо этот чудак исправно платит за аренду по большей части пустующей комнаты) ведут себя этим утром из ряда вон. Один самым неподобающим образом спит, словно по квартире и не разливается аромат кипяченого молока и поджаренного хлеба, к которому сегодня она щедро присовокупила апельсиновый джем, другой вообще уходит, не соизволив выпить в её обществе (она вполне допускает, что не самом приятном, но это же ничего не меняет!) чашечку кофе и даже не подумав, что для пожилой, одинокой леди эта чашечка — самая ароматная и горячая из тех двух, что она может позволить себе в силу преклонного возраста и нестабильного организма. Это невежливо, это граничит с чёрной неблагодарностью, но как бы там ни было, Джон не может задержаться даже на кофе, потому что его предел наступил — пора начинать движение. И, конечно же, отправной точкой становится Майк — Майк Стэмфорд, единственный друг, единственная надежда. Джон ещё не знает, как начнет разговор (привет, Майк, вот он я, такой разнесчастный, что и передать невозможно, вернулся из своего путешествия — неудачник и горемыка, спасай меня своей добротой), но что ещё ему остаётся, если предел наступил и надо как можно скорее вырваться из этого унылого места, из этой комнаты, где он задыхается, где ни дня не чувствовал себя отдохнувшим, хотя только и делал, что спал. Он благодарен Артуру за приют, благодарен мисс Кроули, которая при всей своей ледяной неприступности была к нему благосклонна, но прозябание в тихой заводи не доведёт его до добра. Он больше не в силах так жить. Ночью, когда, ублажив своё тело, он ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть и не думать о том, как сильно нуждается в ласке, его отяжелённую голову посетила абсурдная мысль и буквально прострелила насквозь: что если квартира, о которой когда-то вдохновенно рассказывал Майк, по-прежнему актуальна, и домовладелице, отрекомендованной им как «милая дама», всё ещё требуется жилец? Да, конечно, отличной эту идею не назовёшь, откровенно говоря, идея эта из разряда безумных, из тех, которые приходят только в дурные головы — ведь столько воды утекло. Но Джон не забыл, как отзывался о своём приятеле Майк (кажется, он говорил что-то о ходячей проблеме), о его неуживчивости и несдержанности на язык; кто знает, может быть, так и не нашёлся желающий испытать на себе его вздорный характер, и в квартире отыщется место для молчаливого, покладистого соседа. Потому что это уже совершенно другое дело и совершенно другая жизнь — пусть в сто раз хуже, но всё же другая. Возможно, взрывоопасное соседство — это именно то, чего недостаёт Джону на данный момент. Боже, он готов вынести любой, самый дерьмовый характер, его сейчас хоть в бассейн с аллигаторами бросай — всё лучше, чем гибельное полумёртвое существование в обществе старой девы и очередного таксиста, который придушенно смеётся в кулак и не делает особых различий между дружеским отсосом и партией в чекерс. Ещё немного, и он окончательно сдастся: окажется в постели добросердечного Артура, проявившего к нему такое участие, и не потому, что захочет, а потому что безысходность и дождь, безысходность и снег, безысходность и ветер — и ничего впереди. …Он позвонил Майку в семь тридцать, после наполовину бессонной ночи, словно каждая минута могла решить исход его жизни. Чёрт с ним, что рано, в крайнем случае извинюсь, думал он. Это же Майк, его можно набрать рано утром, поздно ночью и даже в разгар обрушившегося на Лондон цунами — ну это если вдруг все моря и океаны выйдут из берегов и за каким-то чёртом устремятся к Британии. Но извиняться ему не пришлось. — Это Джон Уотсон, или я ещё сплю, — сказал Майк. — Хотя, судя по яичнице на моей тарелке, я точно не сплю. — Да, это Джон Уотсон, и ты точно не спишь. — Джон улыбнулся, чувствуя себя так, будто прямо сейчас ему сообщили, что предположительно смертельный диагноз оказался ошибочным. — Привет, Майк. Не рановато ли для яичницы? — Ты где? — услышал он вместо ответа и представил немного заспанное лицо, на котором наверняка уже обозначилась готовность номер один. — В Лондоне. — В Лондоне, — эхом подхватил Майк. И тут же приказал: — Выкладывай всё по порядку! — Если можно, при встрече. — Джон на секунду зажмурился, пытаясь справиться со слезливой дрожью в голосе и во всём теле. — Мне нужна твоя помощь. Увидимся? — Джон, — неуверенно начал Майк, и Джона кинуло в жар: сейчас он начнёт выкручиваться, говорить о нехватке времени, загруженности на работе… Но с другой стороны, чему удивляться? Что он знает о жизни и проблемах старого друга, которому даже не позвонил? Ничего не знает. — Чёрт, как же нам поступить… — Я понимаю. — Джон попытался спасти ситуацию, а заодно и память о строй дружбе. — Не напрягайся, Майк, это не срочно. Как-нибудь созвонимся. — Уотсон, не будь идиотом, заткнись и дай мне подумать! — выпалил Майк, и Джон напряженно замер, ожидая, что он скажет в следующую минуту. Наверное, так ждут приговора: затаив дыхание, на грани обморочной волны. Это глупо, это ребячество, но внутри Джона звенел и горел настоящий страх, потому что именно сегодня ему необходимо было увидеть округлую физиономию Майка, его внимательный взгляд, почувствовать тепло большого, грузного тела; потому что потом будет поздно — вряд ли решимости Джона хватит на вторую попытку. — Так, — произнёс Майк, рассуждая вслух, — так-так-так… Через сорок минут у меня срочное вскрытие… Потом… Ну это точно можно отложить на потом… Хотя нет, он же с меня живого не слезет, пока не получит своё… В таком случае… Эй, Джон, ты ещё здесь? Джон быстро кивнул, как будто Майк мог это увидеть. Но по-видимому, Майку было достаточно его учащенного дыхания в трубке, потому что он предложил: — В полдень. Что скажешь насчет двенадцати дня, Джон? Или нет, постой, лучше в половине первого… Да, это будет вернее. В том самом парке, где мы однажды встретились, помнишь его? Джон? — В половине первого — это нормально. Это отлично, Майк. — Тогда до встречи, бродяга, — усмехнулся Майк. — А я возвращаюсь к своей яичнице. Только завершив разговор, Джон почувствовал, как сильно его трясёт, и тихо застонал — то ли от облегчения, то ли от боли, ворочающейся в груди полусонным чудовищем, готовым в любую минуту проснуться и пожрать его внутренности. …Вот почему он не может задержаться в пансионате даже на миг — ему срочно требуется простор, возможность идти, устремляться вперёд, пусть даже неизвестно куда. Он сядет в автобус, доберётся до центра, окунётся в несмолкаемый гул — неизменный лейтмотив всех больших городов, — возможно, позавтракает, возможно, просто купит кофе навынос. Всё это не важно, главное — он наконец-то выдернет шею из своей невесомой петли. Он дышит и дышит, и не может насытиться свежестью. Уже в автобусе он вспоминает слово, резанувшее слух, но потонувшее в захлестнувшем его волнении. «Вскрытие». Странно… Неужели требовательный к себе, до нелепости щепетильный Майк за эти годы набрался такого цинизма, чтобы назвать операцию «вскрытием»? Да, надолго же Джон оторвался от привычной среды, коли в ней успели произойти такие серьёзные перемены. И вернётся ли он когда-нибудь в эту среду — туда, где по праву чувствовал себя частицей единого целого, нужного, правильного… Сейчас в это трудно поверить, потому что Джон в самом деле не понимает, кто он такой и каково его место в этой неразрывной цепочке жизни. Майк выглядит похудевшим и измождённым, и это пугает. Болен? Что-то случилось с семьей? Джон растерянно топчется возле скамейки, на которой сидел, поджидая его прихода, и с которой вскочил при звуке знакомого голоса. Делая вид, что не заметил его замешательства, Майк улыбается и широко раскрывает объятия, и это пугает Джона ещё сильнее. Майк не делает вид, он никогда не делает вид  — он прямолинеен и честен настолько, насколько это возможно. Сейчас он должен сказать что-то вроде «да, я знаю, что моего жирка поубавилось, но не обращай внимания, Джон, это просто…» — и объяснить причину своего непривычного облика. Но ничего такого не происходит, Майк как будто не замечает свои внешние перемены, как будто успел забыть, что не так давно был розовощёким, улыбчивым толстячком, у которого всегда всё окей. Джон обнимает его и задаёт осторожный вопрос: — Ты на диете? — Что? — переспрашивает Майк, а потом невесело усмехается: — Ах это… Нет, Джон, диета не для меня, любое воздержание способно меня убить. Просто были проблемы. — Серьезные? — Да. — Расскажешь? — Расскажу, но не сейчас. Кто из нас двоих говорил, что нуждается в помощи? Вот с тебя и начнём, тем более что я… в общем, уже всё нормально. Джон! — восклицает он с чувством и снова обхватывает Джона за плечи. — Неужели ты в Лондоне?! Поверить не могу! Это лучшая новость за последние несколько месяцев. Задержишься или…? — Зависит от нашего разговора, — отвечает Джон со всей прямотой. — Правда, Майк. — В таком случае, предлагаю перекусить и обсудить детали где-нибудь в тепле и уюте. — Он зябко передергивает плечами. — Сначала дожди, чтоб им пропасть, теперь холод и снег. Частичная потеря жировой прослойки негативно сказалась на моём теплообмене. Не возражаешь против кофе и большого куска пирога? Ещё бы Джон возражал! Гуляя по городу и наслаждаясь его полузабытым очарованием (теперь, когда назрел перелом и появилась возможность пусть призрачных, но перемен, Джон смотрит на Лондон другими глазами — любопытными, жаждущими охватить как можно больше пространства, где ему, возможно, придётся обосноваться надолго), он не съел ни кусочка, да и кофе выпил только один стаканчик. Предстоящая встреча с Майком сдавливала его горло волнением, и он не смог бы проглотить даже крошки. К тому же он порядком продрог, несмотря на утеплённую куртку, перчатки и шарф. Снег принимался дважды, и непокрытые волосы Джона пропитались холодной влагой. От снегопада он прятался в супермаркетах, прохаживаясь между стеллажами и глазея на яркие упаковки с интересом туземца. Маленький магазинчик Green bank так и стоял перед его мысленным взором: узкие полки и скромный ассортимент, прилавок с кассой, за которым рыжая Соня возвышалась с королевским величием… — Желательно очень большого, — говорит он, невольно думая о состоянии своего кошелька, но тут же отмахиваясь от этой унизительной мысли. Они выходят из парка и быстро шагают по улице. Майк подталкивает его в сторону небольшого кафе: — Сюда. Здесь вкусно и недорого. — Разве такое бывает? — усмехается Джон, но замолкает, вспомнив тёплые булочки Лиззи-Линни. — Давай-давай, — ворчливо бросает Майк, распахивая перед ним дверь. — В любом случае, я угощаю — на правах хозяина. — На правах хозяина этой кофейни или на правах хозяина Лондона? — шутит Джон, чувствуя отчаянное смущение оттого, что Майк так легко его просчитал. Майк коротко фыркает, и будь на его месте кто-то другой, Джон ощетинился бы как ёж. Но Майку Стэмфорду позволено всё — фыркнуть, не отвечать на вопрос, заплатить за пирог и кофе, потому что за этим всегда стояло открытое, чистое сердце. Они устраиваются за столиком, и вскоре Джон едва не стонет от сытного запаха рыбного пирога и кофе со сливками. Он вгрызается в пропеченную корочку, позабыв обо всем на свете. Это вкусно, боже, как это вкусно… и как тепло. Сколько надежды можно заполучить от одного куска пирога и одного смеющегося взгляда, прикрытого слегка залапанным прозрачным стеклом. — Майк, боже мой… — А что я говорил? И вкусно, и недорого, так что ты меня не объешь. — Майк приступает к еде, и какое-то время они молчат, не чувствуя скованности, не тяготясь молчанием. Иногда первобытные инстинкты, такие, как жажда насыщения и тепла, сами по себе способны принести утешение. Майк заказывает десерт — воздушный кекс с цукатами и шоколадом, — и смотрит, как официантка подливает в их кружки горячий кофе. — Рассказывай, Джон, — говорит он, когда девушка отходит от столика. И на Джона нападает столбняк. Он понимает, что не может ничего рассказать: ни про Маяк, ни про Ханни, ни даже про пансионат, из которого мечтает убежать без оглядки. Он молчит, уставившись на верхушку кекса, политого карамельной глазурью. Слова смешались в тугой клубок — не ухватиться за тонкую ниточку какого-нибудь «послушай…», или «я…», или «господи, Майк…» — Где ты остановился? — В ровном голосе Майка слышатся деловые нотки, он уже готов к поиску выхода, если Джон, например, в тупике, и к поиску решения, если Джон не способен его отыскать. Это прекрасный вопрос — только такой мог задать умница Майк, всегда умеющий уловить самую суть. Джон выдыхает и начинает говорить, с удивлением обнаруживая в своей речи сбивчивые интонации Артура: — Мне… в общем, я живу в одном месте, но мне там не нравится… нет, там вполне прилично и даже… мило, но мне там не нравится… и, Майк, я подумал, может быть, ты поможешь… в прошлый раз ты говорил о… если, конечно, ты помнишь… — Стоп! — восклицает Майк едва ли не потрясённо. — Джон, ты и в самом деле нуждаешься в помощи — обычно из тебя лишнего слова не вытянешь. Давай сначала. Итак, ты где-то живёшь, но хочешь жить в другом месте — я правильно понял? — Абсолютно. — Джон согласно кивает, переводит дыхание и продолжает более чётко: — Помнишь, ты собирался меня пристроить? Говорил о своём приятеле и о том, что он не против соседа? Я вдруг подумал, может быть… чем чёрт не шутит… — И замолкает, потому что непередаваемое чувство отчаяния охватывает его целиком — даже дышать становится трудно. Это бесполезно, как он не понимает? Почему он такой дебил? Для чего он выдернул Майка? На что рассчитывал? Квартира в Лондоне — серьёзно? Где твои мозги, Уотсон? Может быть, на войне тебе прострелили башку, а ты этого не заметил, и ходишь с дыркой во лбу? В той квартире давно уже кто-то живёт. Давно! Кто-то, не такой идиот, как ты. Ему становится жарко, пересыхает во рту. — Ладно, — хрипло бормочет он. — Что — ладно? — Майк отправляет в рот кусочек кекса и жмурится — вкусно. Потом отпивает из кружки. — Я прекрасно помню наш разговор. И помню, как тебя уговаривал. Мы можем поехать туда прямо сейчас. Джон таращится на него совершенно безумно. Сердце колотится прямо в горле. — Ты хочешь сказать, что… — Да, — улыбается Майк. — Всё ещё в силе, он по-прежнему никого не нашёл, такой вот разборчивый малый. Может быть, тебе повезёт? — Похоже, твой приятель и впрямь не самый приятный человек на земле, — жалко иронизирует Джон, скрывая за иронией своё поистине адское облегчение, но тут же прикусывает язычок — нашёл время для критики.! — Извини, наверное, это не то, что следовало говорить. — Да брось ты, Джон! — Майк улыбается шире. — Не извиняйся. Он действительно та ещё штучка. Но уж точно не монстр. Да и ты, я уверен, себя в обиду не дашь. Будете рычать друг на друга, давать друг другу отпор — в общем, жить душа в душу. Ещё и подружитесь… Знаешь что, — обрывает он самого себя, — давай ты сам всё увидишь. Подожди. — Майк достает телефон, поднимается из-за стола и отходит, делая короткий звонок. — Порядок, — говорит он, возвращаясь на место. — Он как раз дома. Сказал, что если мой друг не боится быть съеденным заживо, он готов познакомиться, а заодно показать квартиру. — Майк замолкает и смущённо смотрит из-под очков: — Джон, прости, но я должен задать тебе этот вопрос. Как у тебя с деньгами? Разумеется, на пару оплачивать аренду значительно легче, но квартира и правда очень хорошая, так что… Джон переживает минуту наивысшего счастья. Он готов расцеловать Майка прямо в его залапанные очки. Он ещё не знает, стоит ли очень хорошая квартира этого ликования, и захочет ли неизвестный строптивец делить с ним места общего пользования, но сейчас это неважно, сейчас это не квартира и не какой-то конкретный человек — это шанс, который он даёт самому себе, а значит, может быть и второй, и третий, и жизнь побежит-потечёт по лондонским улицам, увлекая за собой Джона Уотсона и наконец-то приводя его в чувства. — Я без работы и экономлю на всём, — говорит он как на духу, — но на такой случай у меня имеется неприкосновенный запас. Не забывай, что перед тобой бывший контрактник, да и там, где я работал в последнее время… — На этой фразе Джон слегка задыхается, но берёт себя в руки. — … В общем, не волнуйся, Майк, на аренду я денег найду. И без работы сидеть не буду — хватит уже, насиделся. — Ну да, — бесцветно отзывается Майк. — Это хорошо… Что ж, тогда предлагаю доесть наш охренительный кекс и — вперёд, здесь недалеко. И я бы не отказался от свежей порции кофе, что скажешь? Джон так воодушевлён и так признателен, что не отказался бы от свежей порции яда, если предложение поступит от Майка. — Кто он тебе? Друг? — спрашивает он, отпивая глоток, хотя кофе уже не кажется ему таким вкусным и ароматным — слишком велико нетерпение. Майк пожимает плечами: — Сложно ответить. Ты мой друг, это я могу сказать не задумываясь, а вот он… Я давно с ним знаком, но другом, пожалуй, не назову, как, впрочем, и многие из его окружения. Мы в приятельских отношениях. Раньше я консультировал его по медицинским вопросам, а на данный момент интересую… гм… с точки зрения патологоанатомии. — Он суетливо поправляет очки и отводит глаза. Сердце Джона сжимается — неужели Майк действительно болен? — Только не говори, что кому-то завещал своё тело, — пытается он острить, теряясь в догадках и не понимая, что за всем этим стоит. Майк издаёт невесёлый смешок: — Это было бы слишком. К тому же я не собираюсь отдать концы в ближайшие четыре десятка лет. Не забывай, что я счастливый муж и в моих планах наплодить маленьких толстячков и толстушек. Джон, я здоров, если тебя это беспокоит. — Разумеется, меня это беспокоит! — взрывается Джон, наконец-то получая возможность высказаться. — Ты похож на сдувшийся шарик, и, если честно, это чертовски пугает. Ты точно не умираешь? — Я мог бы поклясться на Библии, но не стану, потому что жизнь и смерть — слишком зыбкие вещи. Но кладбище в мои планы не входит, за это я ручаюсь. — Тогда о чём идёт речь? — Всё очень просто. Мой приятель… он, видишь ли… у него необычный род занятий. — Необычный род занятий? Звучит туманно. — Да. Прости, что не могу сказать большего, но он не любит, когда судачат о его… гм… работе. Он совершенно на этом помешан и, поверь, совершенно гениален. Ему нет равных на самом деле. — Допустим, — соглашается Джон, чувствуя нарастающее возбуждение. — И как это объясняет его интерес к твоим потрохам? — Не к моим, олух, — смеётся Майк. — К потрохам вообще. К таким, где можно обнаружить следы отравления, пули, ножевые ранения, а поскольку я завязал с хирургией… — Постой. — Джон резко подаётся вперёд, отказываясь поверить в услышанное. — То есть? — Джон, не надо, — бормочет Майк, снимая очки — протереть стёкла платком, поправить дужки… — В чём дело, Майк? Ты хочешь сказать, что больше не оперируешь? Ты?! Но как такое возможно?! — А ты хочешь сказать, что оперируешь? — вскидывается Майк с неожиданной злостью — как видно, этот вопрос уже достал его до печёнок. — Не тебе меня попрекать! — Какого чёрта ты сравниваешь? Один из лучших студентов, светлая голова, руки — чистое золото. Ты мог бы стать … — Мог, но не стал! — огрызается Майк. — Я стал патологоанатомом, и на этом закончим. Он снова надевает очки и смотрит с тоской, и Джону становится физически больно и от этой тоски, и от чёртовой несправедливости, которой словно сетями опутан мир. — Что-то случилось? — спрашивает он через силу, понимая, что сейчас самое лучшее просто заткнуться и прекратить этот мучительный для Майка допрос. Но он не может, потому что если Майк Стэмфорд вместо того, чтобы спасать, режет покойников, это хаос, это то, что не укладывается в голове. Что же произошло с этим миром, пока Джон Уотсон скрывался на Маяке? — Чистое золото, говоришь? — Майк выглядит смирившимся и покорным, от злости не остаётся следа — только усталость, только погасший взгляд. — Три смерти подряд, Джон. Три! И не важно, насколько безнадёжно всё было. Это подкосило меня, напугало до чёртиков. Я боюсь. Ужасно, смертельно боюсь! Меня трясёт от одной только мысли, что кто-то доверит мне свою жизнь, а я… снова… Всё, с этим покончено. Обещай, что больше подобных разговоров не будет. Джону стыдно — за недавнюю вспышку счастья, за то, что притащился к Майку со своими тухлыми горестями. Он не знает как, каким словами выразить своё сочувствие и свою преданность Майку, как сказать ему, что он будет рядом — даже такой бессильный, такой раздавленный. И пусть от него сейчас мало толку, он не позволит Майку отречься и потерять веру в себя. — Нельзя опускать руки, Майк, — говорит он как можно твёрже. — Я знаю тебя — ты не сдашься. Со временем твои страхи пройдут, вот увидишь. — Хотелось бы верить, — вздыхает Майк и смотрит на Джона с душераздирающей надеждой: — Ты правда так думаешь, Джон? — Вот тебе крест! — Шерлок говорит то же самое. — Майк подмигивает с улыбкой: — Вот видишь, у вас уже нашлось что-то общее. Шерлок Джону кажется, что в него ударила молния и мгновенно испепелила на месте. Шерлок Он слепо, непонимающе смотрит на Майка: — …Как ты сказал?