Смотритель Маяка

Счастливой жизни нет, есть только счастливые дни Андре Терье

«Лучше бы подрались», — думает Джон, слушая, как Шерлок уходит к себе, как открывает и закрывает дверь, демонстративно запирая её на ключ. Он прав, конечно, тут не поспоришь, и Джон знает всё о себе лучше любого детектива, но зачем же так? Это что, какое-то особое удовольствие? Хочешь кайфануть — размажь по стенке Джона Уотсона. Волна ошеломления схлынула и унеслась следом за Шерлоком, и Джон странно спокоен сейчас. Он сидит в своём кресле — монументально невозмутимый, хотя лицо и уши у него горят огнём. Наконец он встаёт. Тело сопротивляется любому движению, но сколько же можно сидеть в этой гробовой тишине. Какой неприятный вечер, слишком много страданий. Джон считает, что с него хватит, и что он тоже не прочь запереться на ключ. Всё изменилось слишком внезапно, и он не готов к переменам. Как мы будем жить дальше, спрашивает он себя, поднимаясь наверх, в свою комнату, и что с ним такое? Откуда эта враждебность? («Неизменная симпатия» — враньё, потемневшие глаза говорили совсем о другом.) Джон чего-то не знает? В какой точке мира могли перехлестнуться дороги блестящего лондонского детектива с зашкаливающим IQ и вполне заурядного парня из шотландской провинции? Не считая Маяка, разумеется… … где Шерлок появился загадочным образом, и загадка эта, между прочим, до сих пор не разгадана. Но если на то пошло, это Джону следует затаить обиду, — помнится, Шерлок обошёлся с ним на редкость безжалостно, поставив в… ну да, «неловкое положение» вряд ли подходит к тому чувству оглушительного стыда, от которого он не знал куда деться. Почему вообще он решил, что всё хорошо? Потому что именно этого и хотел — так сильно, что как будто ослеп? А на деле ничего хорошего не было, одна только видимость, и вспышки, казалось бы, беспричинной тревоги, от которой иногда его сердце сжималось, на самом деле имели причину, раз Шерлок только и ждал подходящего случая, чтобы… что? Начать «охоту на ведьм» в рамках отдельно взятой квартиры? Но зачем? К тому же, ему ли не знать, что с Джоном такое не проходит, и если сегодня он растерялся, потому что утомлён и подавлен, потому что наслушался всякого, то в следующий раз Шерлок не застанет его врасплох. Только… Джон чуть не стонет. Только это ведь опять поле боя. На предпоследней ступеньке он останавливается — резко, как будто что-то подожгло его изнутри. Нет! Он не может оставить всё так, не может просто уйти в свою комнату. Не с его запутанной жизнью заиметь ещё один не разрубленный узел. Шерлок настаивал на ответах? Ну так он получит вопросы, их у Джона тоже накопилось не меньше. К примеру, где его папа и мама? Что-то Джон не припомнит, чтобы Шерлок болтал с ними по телефону, сидя вечерами у огонька. И Майкрофта Холмса, мистера Великолепное Великолепие, Джон видел здесь только однажды. Где же он, достопочтенный брат? Почему не сидит в этом кресле, которое до появления Джона явно считал своим? Джон бы, так уж и быть, напоил его чаем и полюбовался на его идеальный зачёс. Неужели из-за появления Джона Уотсона, такого мелкого и незначительного, Шерлок отказался от прежних традиций? Например, от воскресных обедов с родителями в каком-нибудь экологически чистом пригороде — в роскошной резиденции среди зелёных холмов и хрустальных озёр. А может быть, их и вовсе не было, этих традиций? Хотя нет, наверняка были и есть (судя по лощёному Майкрофту): и традиции, и дом с садом, и мистер и миссис Холмс, благородные, интеллигентные люди с аристократическими корнями, уходящими в глубину веков. Только вот Шерлок не разбежался тратить на них своё время. Джон возвращается вниз и подходит к комнате Шерлока, и стучит по двери кулаком два раза — решительно, но не громко, чтобы стук не выглядел робким и вместе с тем не звучал как угроза. Он не хочет ссориться, потому что устал и потому что в душе у него остаётся надежда, что всё не так плохо. Не мог же он обманываться целых три месяца, считая, что наконец-то началась нормальная жизнь. — Не заперто, — слышит он и не удивляется. Понятно, что демонстративный поворот ключа был скорее приглашением, чем запретом; иногда Шерлок предсказуем почти по-детски. Так и есть. Он лежит на кровати, скрестив лодыжки и закинув за голову руки; взгляд пронзительно-неподвижен и холоден. Нарочитость его позы забавна, если бы время для веселья было настолько неподходящим. — Я был уверен, что ты заявишься, — бросает он, не меняя положения и не шевелясь. — Но что привело тебя в мою спальню в столь позднее время? Белокурые локоны Нуари и поволока его глаз взбудоражили твою плоть, или его ужасная тайна призвала тебя к исповеди? Так что же, Джон, плоть или дух? Зачем ты пришёл? В самом деле, зачем? И к кому? Кто его здесь услышит? Этот надушенный красавчик в натуральных шелках? Можно подумать, ему интересно что-то ещё, кроме собственных оскароносных ролей. Джон начинает всерьёз сомневаться, что хоть раз видел настоящего Шерлока… Интересно, он репетировал свою речь, или она родилась спонтанно, при виде Джона, который, скорее всего, притащился мириться, а Шерлок мириться не хочет — Шерлок хочет кровопролития. Не стоило даже пытаться. — Да пошёл ты, — Джон разворачивается, чтобы уйти. — Стой! От властного тона кожу покрывают мурашки. Даже пройдя войну, Джон не выносит приказов, но всё же застывает на месте — хотя бы для того, чтобы увидеть, с каким изяществом Шерлок сменил мизансцену, покинув своё театральное ложе и встав перед ним во весь свой подавляюще-восхитительный рост. Усталость и разочарование — вот всё, что чувствует Джон, глядя на Шерлока, и поэтому просто молчит. — Ты здесь — значит, тебе есть что сказать. Говори. Властность сменяется снисходительностью, и Джон про себя отмечает, что представление ещё не окончено, Шерлок ещё не вышел из роли. Внезапно ему становится любопытно, к чему это приведёт. — Я здесь, чтобы сказать, что у меня не всё хорошо. — Он надеется, что его слова не звучат как жалоба и уж тем более — исповедь; что они звучат так, как надо. — Но я пытаюсь наладить свою жизнь, и не мешай мне это делать, ладно? — Не путайся под ногами? — Именно. Мы соседи, мы вместе работаем, ты нанял меня, потому что в чём-то я тебе полезен, в чём-то удобен. Но на этом всё, понимаешь? Ни шагу дальше в мою жизнь, Шерлок. Я тебе не позволю. — Неужели? — Шерлок насмешливо фыркает, и неожиданно его лицо искажается злобой, став на мгновение отталкивающе некрасивым. И сразу становится ясно, что теперь в нём загораются настоящие чувства, и они переполняют его. Джон не перестаёт удивляться: да что на него нашло, что за тёмные воды всколыхнуло в нём дело несчастного Нуари?! — Я любознателен от природы, ты не забыл? И крайне независим. Я шагаю туда, куда захочу, и так далеко, как мне вздумается. Каким образом ты мне не позволишь, хотелось бы знать? Убьёшь прямо на пороге своей невообразимой тайны, просчитать которую на самом деле проще простого? Думаешь, ты так загадочно непроницаем? Заблуждаешься, Джон. Как-то я уже говорил тебе о мелочах, тончайших и не заметных глазу, но именно благодаря им любой человек превращается в прозрачное стекло. Какая-нибудь пошлая гей-история с печальным концом? Ну разумеется! Он тебе изменил, кинул тебя, нашёл кого-то покруче, и ты ушёл на войну, чтобы утереть нос им обоим и доказать, что тоже крут. Сохранил гордость и, как ни странно, жизнь. Ты настоящий везунчик, Джон Уотсон! Но, думаю, зря ты старался и лез под пули, наверняка он и думать о тебе забыл, не настолько ты впечатляющ. Ты спросишь, почему «он»? Это просто. Тебя совсем не волнуют женщины, даже очень красивые, они для тебя «за кадром», всего лишь красочные конфетные обертки, содержимое которых тебя даже не тянет попробовать, и это бросается в глаза. Тогда как твой интерес к мужчинам — о, он так жарок и так неумолим, что ты… Джону становится скучно. Впервые дедукция Шерлока, от которой всегда захватывало дух, вызывает одно лишь раздражение. Сейчас он снова приплетёт Нуари и его белокурые локоны. Пора заканчивать это и идти отдыхать. А ещё лучше — вернуться на кухню, потому что два раза во время блистательной речи Шерлока у Джона урчало в животе. — И снова в точку, — перебивает он, не теряя невозмутимости. — Конец действительно печальный, тут ты прав. Его звали Джейс. Джейсон Аддерли. Он умер. Он был сумасшедшим и невероятным. Воевал как бог, пил как лошадь, и ни одна зараза его не брала, а потом взял и умер — на той самой кровати, где мы отсасывали друг другу в перерывах между боями и пулями. Шерлок молчит, и Джон сказал бы, молчит потрясённо. Но к чёрту всё это, он больше не хочет обманываться, потому что потрясённый Шерлок так же нереален, как Шерлок, приревновавший его к Нуари. — Всё понятно. Можешь идти. — Спасибо, — Джон по-военному коротко наклоняет голову. Вот теперь он точно может идти. Пожрать, завалиться в постель и уснуть как убитый, делать всё что угодно, потому что понемногу его отпускает. Не бог весть что, конечно, но и это уже победа — в том противостоянии, которое начал Шерлок. — Ты отвратителен, — доносится ему в спину. Джон широко ухмыляется и разворачивается на пятках. Ну ещё бы! Шерлок смотрит зло, исподлобья, он бледнее обычного, и почему-то именно это рождает в Джоне уверенность. Теперь уж он точно не будет мямлить и путать слова. — Зато ты просто роза в хрустальной вазе, — говорит он всё с той же широкой ухмылкой. — Мне что, уже собираться? Паковать чемодан и валить на хер? Только знаешь, я никуда не уйду. Здесь мой дом на ближайшие десять лет, я буду здесь жить, и тебе придётся терпеть мою рожу. Как и мне твою. А не хочешь, сам можешь проваливать, я не сильно расстроюсь. Все эти твои фишки — он морщится, — эти твои фирменные заскоки, возможно, Грегори Лестрейд от них балдеет, раз уж он носится с тобой как с принцессой и терпит твоё охуительное самодовольство, но не факт, что я от них заторчу. Он уходит и ему плевать, что там — у него за спиной. На смену нездоровому спокойствию, больше похожему на шоковую отрешённость, приходит вполне здоровая злость. Джон нервничает и в попытке выпустить наружу свой гнев создаёт много ненужного шума: заходит в ванную, резко хлопая дверью (по стене проходит вибрация, и он уверен, что в своей комнате, в своём недоступном пониманию мире, Шерлок её ощущает); помочившись, сливает воду два раза; грохает крышкой унитаза; долго моет руки и даже полощет рот… «Всё, заканчивай, — произносит он одними губами, стоя у зеркала и глядя в глаза своему отражению, — это уже перебор». В кухне он выпивает стакан воды и наконец берёт себя в руки — настолько, что всё же решает поужинать. Разогревает остатки жаркого, залив его яйцами и посыпав пармезаном, который они с Шерлоком покупали вместе, утром, когда всё было относительно мирно. Потом он заваривает чай, приносит из гостиной компьютер и находит давно уже скачанный боевик — неплохое дополнение к чаепитию. Дождь закончился, но темнота за окном выглядит промозглой и хмурой, самое время улечься под одеяло. Прибравшись, Джон решает досмотреть боевик в кровати. Из комнаты Шерлока не раздаётся ни звука, и, выключая на кухне свет, Джон с грустью осознаёт, что всё это время ждал его появления… На сытый желудок засыпает он быстро. Ему снится Маяк. И Гарри. Он и Гарри, мальчик и девочка, брат и сестра, на Маяке, совсем ещё юные — и свободные. От боли, от страха встретиться, хотя бы случайно. Отец в плаще мистера Паттерсона. Улыбается чуть рассеянно. И ма кричит им с крыльца: «Эй вы там, не промочите ноги, посмотрите, какая огромная лужа!», и со смехом показывает на море, неподвижное, как застывшее желе, и такое кислотно-синее, что режет глаза. А крыша домика усеяна чайками — живой сугроб, укутавший его сотнями острых белых крыл… Он подскакивает на кровати, точно его пробило насквозь, точно копьё всадили ему в макушку — со всей силы, одним ударом. Это как взрыв, мощный и ослепляющее яркий. Боль кричит в нём диким разноголосьем — голосами всех его грехов и ошибок. Джон зажимает ладонью рот, потому что крик рвётся наружу. Ему кажется, что миг невыносимости наступил, что ещё секунда, и его разорвёт на куски. Он отнимает руку ото рта и делает вдох, сначала короткий, потом чуть глубже. Вот так, вот так… Дыши, Уотсон, чёрт бы тебя побрал! Сердце колотится, в подмышках растекаются влажные полукружья, пот струится по вискам и спине. Тем не менее он дрожит и натягивает на себя одеяло. Давно уже его не тревожили такие сны, давно не снилась сестра… Он ловит себя на странном, почти диком желании. Ему хочется к Шерлоку — так сильно, что он спускает одну ногу с кровати, — и не просто лишь бы не оставаться один на один со своим кошмаром и не чувствовать давящую пустоту вокруг, а для того, чтобы увидеть его. Прийти, сесть рядом, так близко, чтобы расстояние между ними стало доверительным, обнадёживающим, и выложить всё как на духу, без стыда и сомнений. Рассказать о том ужасе, что преследует его столько лет, и не отпускает, и мучает, и он уже не в силах носить его в себе. Словно Шерлок единственный, кто способен понять, и только кромешный ад мог родить в его голове настолько абсурдную мысль — довериться человеку, который сам нажал на эту «красную кнопку» и которого передергивало от одного его вида. Но вопреки всему он хочет к Шерлоку и никто другой в этом мире ему не нужен. Джон трясет головой, обхватывает себя за плечи и с тихим стоном валится на подушку, снова зарываясь под одеяло. Иисусе, он точно спятил, раз мог подумать об этом, пусть даже этот морок длился всего лишь мгновение. Ночь в самом разгаре, даже до четырёх утра ещё далеко. Дождь снова молотит по окнам, и ни мягкий пушистый коврик, приобретенный Джоном месяц назад (при виде него Шерлок поморщился, но смолчал), ни уютное кружево миссис Хадсон не спасают его от ощущения неприкаянности. Как будто его пустили сюда на постой. В теле — легкая ломота, и хотя в квартире не жарко, Джона то и дело бросает в пот. Он с досадой думает, что, наверное, подхватил простуду. Плохо, если так. С другой стороны, он был бы рад отлежаться, потому что вряд ли в ближайшее время Шерлок захочет работать с ним в паре. А может быть, и никогда не захочет, не так уж и велика от него польза, если подумать, и не с его загаженной кармой разруливать чужие проблемы. От этой мысли скручивает желудок — а вдруг так и будет? И что ему делать тогда? Джон кутается с головой, защищаясь от убийственной мысли, которая в пустоте этой ночи и в неразберихе всей его жизни кажется абсолютно реальной. Он так и не может уснуть, ворочается с боку на бок, и к рассвету от подушки валит пар, так ему кажется. В четверть шестого, не выдержав, он встаёт с постели, натягивает халат и осторожно спускается вниз. Вторая наполовину бессонная ночь — это слишком, у Джона раскалывается голова, но крепкий кофе разруливал и не такие проблемы. В квартире тихо и сонно. Чтобы не потревожить Шерлока, он задвигает двери на кухню плотнее, не включает потолочную лампу, довольствуясь тусклой подсветкой, и ставит на плиту чайник. Каждое сделанное движение отсылает Джона к своему недавнему сну и далекому берегу, который по-настоящему он оценил только сейчас… Шерлок выходит из спальни поздно. К тому моменту Джон успевает выпить две чашки кофе без сахара, немного взбодриться, немного успокоиться, потом немного вздремнуть, что заметно сказывается на его состоянии, проснуться, принять душ и приготовить завтрак — яичница, зеленый салат с помидорами, тосты. Мрачные мысли, хотя память о них продолжает витать в его голове, становятся прозрачнее, легче; ночь, как будто созданная для мучений, уже позади, и вместе с ней уходят все её пугающие тени и сны. За окном посветлело, дождь прекратился — всё говорит о том, что с минуты на минуту выглянет солнце. Шерлок неприступен и холоден. Выбрать его в качестве заветной жилетки — надо же было до такого додуматься! И почему в эти нелёгкие дни его тянет искать утешения у тех, кто меньше всего захотел бы его утешить? Буркнув «привет», Шерлок проходит на кухню и задерживается там надолго — варит кофе, судя по запаху, и кажется, что-то ест. Джона это устраивает — он не расположен к беседам. А если Шерлоку снова захочется пометать свои ядовитые дротики, пусть поищет другую мишень, Джон надеется, что вчера он доходчиво это объяснил. И вообще, на улице происходит что-то, всё больше напоминающее начало лета, выспавшись, он чувствует себя лучше, можно и воздухом подышать, что он сейчас и сделает, с удовольствием покинув угнетающую атмосферу квартиры. Однако к его удивлению (почему-то Джон был уверен, что игра в молчанку затянется на несколько дней) Шерлок выходит со своим кофе в гостиную, усаживается на диван и сам начинает разговор — о том, что инспектор Лестрейд вне себя от злости. Джон незаметно усмехается: мог бы не говорить. Грег звонил ему час назад и глухо рычал в трубку, что на пушечный выстрел не подпустит к Ярду «этого говнюка, который вообразил из себя хрен знает что, сопляк и говнюк, говнюк, говнюк!» — Что это было за дерьмо, Джон? Он думает, что мне так нужна его помощь? Грёбаный гений! Я тоже не пальцем деланный, между прочим! Я всегда думал, что это нужно ему. Ему, понимаешь? Вот тебе симпатичное убийство, Шерлок, развлекайся… А он?! К чертям и его, и его дедукцию, чтоб они оба провалилась в самую гнилую помойку ада, не понимаю, как только ты живёшь с таким говнюком… — По-твоему, он плохой человек? — прервал его Джон. — Он говнюк! — рыкнул инспектор. А потом подозрительно переспросил: — Что ты имеешь в виду? — А что ещё можно иметь в виду, задавая такой вопрос? Вы постоянно грызётесь. Лестрейд фыркнул и заговорил уже мягче: — Грызёмся? Ну нет. Это просто форма общения, Джон, удобная нам обоим. Я понимаю, что ты… ничего не понимаешь, но… — Джон услышал в его голосе торопливые нотки и с удивлением понял, что Лестрейду нужно выговориться. — Хочешь правду? Он чудо и не раз меня здорово выручал («я на него молюсь» — да, Джон это не забыл), но если я растекусь перед ним лужей благодарных соплей, он усядется мне на шею и начнёт мною помыкать. Указывать. Раздавать команды. Хрен ему! С Шерлоком Холмсом всегда так: лучше его немножко недооценить, чем переоценить. — Одним словом, он хороший человек, — с улыбкой заключил Джон. — Угу. Тем не менее передай ему, что я видеть его не желаю, пусть забудет дорогу в мою контору, для него дело Нуари было последним. Я, конечно, скажу ему это сам, но лишним не будет. — Послушай, Грег, — Джон обрадовался возможности прощупать почву. — Мне показалось, что с его версией ты не согласен, и, по-моему, лучше для всех, что он отказался от этого дела. Разве нет? — Да! — снова завёлся Грег. — Я не согласен! Но я ненавижу все эти высокомерные игры. «Инспектор, у меня появилось кое-что более перспективное, так что разбирайтесь сами с убийством Мура». Мы, конечно, разберёмся — сами! — только вот не надо со мной так. — А что Нуари? — Джон продолжает осторожно пробираться в тайны мышления Лестрейда. — Как, по-твоему? — А что Нуари? — вторит инспектор. — Нуари как Нуари. Парню несладко сейчас. К тому же ему достанется от нашей системы. — Предъявите ему обвинения? — Подозрения, — уточняет Грегори. — И это та ещё волокита. А как иначе? С любой стороны он подозреваемый номер один. — А сам-то ты как считаешь? — Я считаю, зачем ему это? Я уже говорил и скажу ещё раз, Джон: Нуари неплохо жилось под крылышком тестя, а теперь он как в ураган без шапки — волосы дыбом. Лично я не вижу причины для такой кровавой расправы — именно говоря об этом тщедушном мальчишке. Думаю, Стэнли Мур не так безгрешен, как кажется; пороемся в его прошлом, я уверен, источник ярости, превратившей его физиономию в лепёшку, кроется там. О Шерлок! — …Ты куда-то собрался? — Шерлок смотрит поверх кружки; прозрачный, немного заспанный взгляд не выражает особого интереса, и Джону не хочется уточнять, как он узнал о его желании прогуляться — на лбу у него, что ли, это написано? — Возможно, — бросает он коротко. — Ещё не решил. — Итак, мсье Нуари в безопасности, насколько я понял, — без предисловия начинает Шерлок, и Джон внутренне подбирается: опять Нуари? Не лучше ли похоронить это раз и навсегда? Он решает не отвечать и просто пожимает плечами. — И всё-таки странное дело, — задумчиво произносит Шерлок, отпивает из кружки и ставит её на журнальный столик. Среди невзрачного вороха газет бирюзово-синие волны кажутся ярким пятном, приковывающим внимание. Джон не отрываясь смотрит на кружку и вспоминает свой сон. — Такое душераздирающее сплетение чувств. Ненависть и похоть — и оба имеют право на существование. — Ты забыл о любви, — говорит Джон. — По-моему, в этом деле только она имеет право на существование. — Ты серьёзно? — Шерлок озадаченно сводит брови, и Джон в очередной раз не знает, как относиться к тому, что он видит: искренне недоумевает Шерлок или снова ступил на свои подмостки. — Ты веришь в любовь, Джон? — А ты не веришь? — Джон настораживается ещё больше: всё говорит о том, что Шерлок пришёл в гостиную неспроста. Знать бы, к чему это приведёт… — Любви нет, — назидательно заявляет Шерлок. Его голос звучит немного лениво; судя по всему, он не намерен что-то доказывать, возможно, просто хочет поставить точку в незавершенном деле. — Фантом, придуманный людьми. — Он издаёт ироничный смешок. — Кто-то, например, верит в призраков и даже видит их то тут, то там. На самом деле призраки, как и любовь, всего лишь разыгравшееся воображение — на фоне стресса или долгого воздержания. Есть половое влечение и если оно взаимно, всё заканчивается постелью, а впоследствии — браком. В итоге двое живут как на плохо сбитом плоту в океане, вынужденные держаться друг друга, чтобы не пойти ко дну. Неловкие позы, пошлые звуки и выделения — скажешь, это и есть любовь? — Шерлок вальяжно откидывается на спинку дивана. — Физиология. Все эти твои амуры — примитивный жар в крови, заложенный в нас природой. Остальное — лишь попытки придать похоти благопристойность. И я уже не говорю о браке! — Он иронично фыркает. — Благословенный союз, где измены и предательство становятся едва ли не нормой. Плюс раздражение и усталость, плюс отсутствие свободы и традиционные жертвы в пользу так называемой семьи… Но, судя по твоему лицу, ты не согласен? — Я не согласен. — Джон мог бы сказать о семейных буднях и праздниках, о взаимной заботе, о детях, в конце концов. Но это не та тема, которую стоит возобновлять, особенно ему, развеявшему все эти истины в прах. Тем не менее он упрямо повторяет: — Я верю в любовь. И хотел бы по-настоящему полюбить. … тебя, например. Мысль, такая внезапная, поражает его с той же силой, с какой в своё время поразила мысль о возможной связи с мужчиной, когда Джейсон Аддерли смотрел на него как на добычу и хотел его со всей уверенностью любовника, не знающего, что такое отказ. Он застывает с расширенными глазами. Сердце падает, дыхание сбивается. Всё становится на свои места слишком стремительно и слишком… катастрофично. Джон сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он не хочет принимать этот факт, как никто в этом мире не хочет принимать факт неизбежности собственной смерти, но полюбить Шерлока для него так же естественно, как умереть. — Что с тобой? У тебя столбняк? Или ты увидел свой призрак? — Шерлок встаёт с дивана, приближается, протягивает руку, и Джон шарахается от него, наткнувшись на столик и едва не упав. — Тебе действительно стоит пройтись, — бормочет Шерлок, отходя на нейтральное расстояние. В его глазах смесь недоумения и любопытства. — Да… Мне надо… Я выйду ненадолго. Извини. Джон почти бегом покидает квартиру, забыв захватить куртку, не помня себя, и на какое-то время задерживается у входной двери, задрав голову и щурясь на солнце, пробивающее себе дорогу сквозь заметно поредевшие тучи. «Что же мне делать теперь? Со всем этим дерьмом». Он шагает так целеустремлённо, будто берёт улицу на таран. Он отчаянно зол, потому что кажется снова влип — во что-то совершенно ужасное и абсолютно безвыходное; потому что это — Шерлок, недосягаемый и восхитительный, практически бог. С каждым сделанным шагом открывшаяся истина пугает Джона всё больше, хотя если честно, ничего особенного он не чувствует, и образ Шерлока не пылает перед его глазами в ореоле романтического сияния. Скорее наоборот — Джон видит всё чётко и рассуждает здраво. Что он там говорил о любви? Разыгравшееся воображение? Только Джон не идиот и всё понимает. Верю, не верю — вздор, и не в этом загвоздка. А в том, что Шерлоку не нужна любовь — лишённая смысла фикция с её нелепыми позами и такой же нелепой потребностью быть рядом, согревать, и оберегать, и наслаждаться, и сходить с ума, и жить только одним человеком на всей земле. Ничего такого ему не надо, и никогда не понадобится, и он только что об этом сказал… Джон останавливается как вкопанный. Сказал ему — открыто и прямо. О нет. Господи, нет. Шерлок уникален, он видит невидимое и слышит неслышимое, так было всегда, и что могло бы измениться сейчас? Он конечно же обо всём догадался — раньше, чем сам недотёпа Джон. Соединил все точки, прочертил все линии, и картинка сложилась. Ещё бы ей не сложиться, когда всё так прозрачно. Сколько раз Джон смотрел на него с придыханием, сам не замечая того? Сто миллионов раз. Начиная с Маяка. Вся эта чёртова каша заварилась ещё там, на Маяке, в другом мире и под другим небом, когда Шерлок перешагнул порог его дома и — его жизни. Чтобы это понять, не требуется большого ума. Джон продолжает свой отчаянный путь, петляя по улицам, словно заяц, убегающий от погони. Ему надо подумать… Или подумать потом, когда в груди не будет так тесно, не будет так жечь… Или не думать вовсе… Он не знает. Он ничего, ничего не знает — как это ему знакомо! Находившись до ломоты в коленях и совершенно одурев от бушующей в голове бессмыслицы, Джон поворачивает назад. Квартира встречает его тишиной. Похоже, долгожданное солнце выманило на улицу миссис Хадсон и только едва уловимый запах ванили и лимона витает в воздухе, как знак её недавнего присутствия, безмятежного, уютного, не претендующего на бури житейские. Шерлока тоже нет, и Джон этому рад. Что и куда выманило Шерлока, неизвестно. Не исключено, что новое дело, которое он, разумеется, начал без Джона. Всё вокруг покойно и мирно, но именно в этом идилличном покое панорама его чувства к Шерлоку разворачивается во всей своей очевидности. Он влюблён. Давно и сильно. Возможно, с первого взгляда. В человека, который отрицает любовь. В Шерлока. В Шерлока. Это плохо. На самом деле, это очень плохо. Это очередное крушение в его бестолковой жизни. Он проходит к себе и снимает забрызганные штаны. Ему кажется, что от него несёт потом, грязью — и ничтожностью. Куда он лезет, придурок? Да заикнись он о своей глупой слабости… Он, конечно, не думает, что Шерлок станет высмеивать его жалкие чувства, раз уж он молчал столько времени, но ему вполне достаточно и молчания — и взгляда, слишком пронзительного, чтобы не пробрало до самых печёнок. Он невесело усмехается — справедливости ради, Шерлок был снисходителен и отшил его тонко: зашёл издалека, по локоть залез не в своё дело, потрепал нервы, зато пощадил самолюбие, потратив на это немалое красноречие. А мог бы сказать коротко: «Отвали, Джон, здесь тебе ничего не светит». Джон опять начинает злиться. Какой чёрт принёс его в Лондон?! Сидел бы на Маяке и не рыпался, хренов скиталец. Не пойди он на поводу у мальчишки, прояви твёрдость и останься там, где ему было самое место, где все его сложности сводились к не слишком приятным снам и одиночеству — какое несчастье! — не стоял бы сейчас здесь без штанов безмозглым кретином. В таких, как Шерлок, влюбляются раз и навсегда, бесповоротно, неизлечимо, всем существом, всей болью, до полного отупения, так что можно смело себя поздравить — попал он крупно. Но ведь у Джона Уотсона по-другому не получается, да? …А может быть, померещилось? Ну бывает же так, что мир вдруг плывёт, и ты плывёшь вместе с ним неизвестно куда. После душа и пятой порции бренди эта расплывчатая идея кажется Джону достаточно подходящей, чтобы за неё уцепиться, вернее, чтобы в неё вцепиться и начать развивать. Обстановка тоже способствует — в особенности способствует гора немытой посуды, брошенная Шерлоком в раковине. Какая, к чертям, любовь?! Просто ударила в голову ещё одна светлая мысль — за эти сутки что только не ударяло в голову Джона, ну просто конкурс идиотских идей! Вот же он, Джон как Джон, идиот как идиот, сидит на кухне, среди привычных вещей, в своих старых джинсах, на которых заедает хренов зиппер и колени протерты чуть не до дыр, давно бы выбросить их на помойку, да жалко, потому что удобные и приятные к телу; он сидит на кухне и хлещет бренди, он тысячу лет никого не клеил, живёт как хренов монах, по утрам страдает от физических неудобств ниже пояса, потому и мозги у него поехали — в сторону Шерлока, куда же ещё. Как там, призраки и воздержание? Точно! Призраки и жестокий недоёб. И поэтому прямо сейчас он возьмёт и позвонит Артуру, веселому парню, простому и безотказному, и скажет: «Привет, дружище, как поживают твои бисексуальные яйца? Предложение потрахаться ещё в силе?» Он приедет к нему, завалится с ним в постель и задолбит его до потери сознания, а потом посмотрит, какая такая любовь. Шерлок, Шерлок… Что — Шерлок? Он его даже не хочет, а если у него и стоит по утрам до пупка, то точно не на него, а стоит вообще, в принципе, как у всех молодых мужиков, которые тысячу лет никого не долбили. Где этот хренов телефон, подарок его драгоценного босса, его, сука, кумира и бога, он должен срочно набрать Артура и… — Напиваешься? Джон вздрагивает, на мгновение панически испугавшись, не трепался ли он вслух сам с собой (помнится, на Маяке с ним такое бывало часто), и неуклюже разворачивается на стуле. В дверях стоит Шерлок, спокойный, немного бледный, утомлённый — вернее, выжатый как лимон, — но совершенно обычный. Обычное средоточие великосветской надменности в снежно-белой рубашке и слегка помятом костюме. Джон представляет, как бухается перед ним на колени и начинает лепетать о любви. Он пьяно прыскает и делает неопределённый жест — то ли приветственно раскрывает объятия, то ли удивлённо разводит руками. — Я не сказал ничего смешного, — хмурится Шерлок, рассматривая его в упор. — Или сам я показался тебе смешным? — Мм… — Если минуту назад мысли Джона текли достаточно плавно и беспрепятственно, то теперь язык явно на что-то наткнулся и не желал поворачиваться. — Не трудись, — усмехается Шерлок. — Вряд ли твоё мычание содержит что-то ценное для меня. Лучше пойди проспись. — Но увидев, как насупился Джон, машет рукой. — Впрочем, дело твоё. — Он собирается выйти, но вдруг останавливается; он в небольшом замешательстве, но может быть Джону снова что-то мерещится. — Я… хотел сказать, что был не вправе лезть в твою жизнь, Джон, и сожалею об этом. Надеюсь, ты забудешь нашу размолвку. Джон переводит взгляд на ополовиненную бутылку и округляет глаза — что это было сейчас? Шерлок перед ним извинился? Святой бренди! Он хочет сказать: «Ладно. Уже забыл». Вместо этого он произносит: — Иди на хер. И снова прыскает — упс, как неудачно! Прости, любимый. Шерлок вскидывает брови. — Ты невероятно мил, когда пьян, — говорит он едко, но с добродушной ухмылкой, и слегка расслабляется, привалившись плечом к косяку. А до этого стоял прямо, будто кол проглотил. — И невероятно глуп. Его слова отзываются внутри тёплым приливом, Джон смотрит на него и думает, что разберётся со всем этим завтра, на свежую голову. Сегодня он слишком пьян, слишком мил и слишком глуп для судьбоносных решений. Но даже если идея влюбиться по уши в Шерлока была идиотской и он досадно запутался в ощущениях, просто смотреть на него как на мужчину — удовольствие не из последних… Он вздыхает, глядя, как Шерлок уходит, как исчезает его изящное, тонкое тело, как удручающе пустеет дверной проём. В эту ночь он спит как убитый и ему совсем ничего не снится. Утром ему неловко, что накануне он так безобразно напился. (По лестнице шёл, спотыкаясь и бормоча проклятья; едва не упал на пороге спальни; порвал джинсы, потому что чёртову молнию снова заклинило, и он сдирал их с себя не расстёгивая, с весёлым остервенением, а содрав наконец, громко провозгласил «аминь» и забросил их под кровать, — и хорошо ещё, что у него не отшибло память, иначе он мог бы нафантазировать и не такие ужасы и довёл бы себя до ручки стыдом и раскаянием.) У него молотит в висках, в мешках под его глазами можно запрятать всю казну Соединённого Королевства, но на душе его светло и чисто как никогда. Потому что сегодня всё то же солнце, и на небе ни облачка, а значит — конец дождю; потому что Шерлок встретил его с улыбкой и безобидно подтрунивал над ним, наливая кофе, и даже предложил приготовить омлет, ведь «горячая пища облегчает похмелье»; потому что никуда не надо спешить, можно пить кофе, смотреть на Шерлока, на то, как он хлопочет возле плиты, вдыхать сытный аромат поджаренного с двух сторон омлета и наслаждаться простотой бытия. * Наступают дни тишины. Дни покоя и взаимопонимания. * Это такие хорошие дни, что впервые за много лет образ Гарри, произносившей «я тебя ненавижу», подёргивается защитной дымкой; это такие дни, что даже потом, спустя много лет, когда, заплатив за всё сполна, Джон узнает цену настоящему счастью, когда их с Шерлоком любовь будет тем, за что он сможет не задумываясь поручиться собственной головой, а трепетная благодарность Шерлока, его страсть, его нежность, его преданность станут естественной и неотделимой составляющей их жизней, и он будет засыпать в его объятиях, и после секса шептать ему что-то совсем не мужественное и приторно-сладкое, и твёрдо знать, что ничего лучше в его жизни не было, и это ни с чем, ни с чем не сравнимо, — даже потом в своих воспоминаниях он будет называть эти дни счастливыми. Шерлок предупредителен, внимателен, сдержан и как будто осторожен в общении с ним. Но прост и понятен. Джону не хочется думать о причине таких перемен, тем более что совсем недавно у них так и было — они жили душа в душу, существуя мирно и слаженно, и только убийство Мура поколебало этот устойчивый мир, изменив Шерлока до неузнаваемости. Но Джон рассудил: чтобы так сильно расстроиться, надо иметь глубокий личный мотив. В конце концов, что он знает о Шерлоке за пределами Бейкер-стрит? Ничего. В эту запретную область он не продвинулся ни на шаг. Джон решает не обижаться. Рафаэль Нуари увозит семью во Францию, за неимением доказательств с него сняты все подозрения, и Джон назвал бы это преступлением века, если бы этот человек не был так необратимо разрушен. Дело, получившее широкую огласку, до сих пор не раскрыто, по профессиональной репутации Лестрейда нанесён жестокий удар. Он совершенно сбит с толку, он злится, психует и даже уходит в трёхдневный запой, но убийца Мура до сих пор неизвестен. Шерлоку тоже достается: СМИ крушат его налево и направо, безжалостно высмеивая «незаурядный талант великого детектива», а кое-кто называет мистификатором и шарлатаном, ловко вытягивающим деньги из доверчивых граждан. Но Шерлок с достоинством выдерживает этот натиск, и даже заметно поредевшие списки клиентов не портят ему настроение. Он поглощён жизнью с Джоном: магазины, ужины, шахматы, футбол и пиво, к которому неожиданно пристрастился. Джон посмеивается, предрекая ему пивной животик и при этом тайно любуясь его безупречной осанкой и стройностью. Так хорошо, так редко в его жизни. О любви он не думает, оставив мысли о ней нелёгким, бурным и, по счастью, ушедшим дням… * Но любовь не терпит пренебрежения. Она готова напомнить о себе любыми путями. * Очень жарко. Нынешнее лето, кажется, побило все рекорды жары, и в середине июля Джон уже мечтает об осени с её ледяными ветрами и благословенно затяжными дождями. Он нетерпеливо ёрзает на заднем сиденье, клянёт пробки, а заодно маленьким язычком ругает Шерлока. Это было необходимостью — тащиться к Лестрейду в сущее пекло? Сам-то он прохлаждается в затемнённой жалюзи кухне, занятый чёрт знает чем, но зато по самое горло, и только Джон Уотсон, как человек не занятый по самое горло, должен куда-то ехать и сдыхать в раскалённом такси. На его взгляд, поручение к Лестрейду не имело особой важности, во всяком случае, оно могло подождать до вечера, когда солнечные лучи не жалят так остро, вызывая кровавый пот. Тем не менее он плавится в душном салоне и не знает, когда наступит конец этой пытке. Шерлок звонил минут двадцать назад, поторапливал в своей милейшей манере, как будто Джон — чёртов Маленький Мук в сверхскоростных башмаках, а в ответ на его возражение, что не он изобрёл автомобильную пробку, только фыркал и предлагал «прогуляться по ветерку пешком». Стиснув зубы, Джон поклялся себе, что Шерлок за это ответит. В квартиру он вползает, подыхая от жажды и не веря, что наконец-то добрался домой. И натыкается на миссис Хадсон, которая с испуганным видом стоит в прихожей и чуть не подпрыгивает при его появлении. — Господи, Джон! — Её взгляд лихорадочно мечется от Джона к лестнице и обратно. — Вы… — Миссис Хадсон? Почему вы здесь? Где Шерлок? Что-то случилось? — Испуг на лице миссис Хадсон носит оттенок смущения, и это немного сбивает с толку. Тем не менее это испуг. Джон понимает, что задает слишком много вопросов, когда надо действовать и по возможности быстро, и всё-таки повторяет: — Что-то случилось? Где он? И тоже смотрит на лестницу. По спине бежит холодок, потому что наверху неспокойно и явно что-то происходит. Голоса. Один тихий, увещевающий. Другой глухо рокочущий, нападающий, но не переходящий в тональность крика. Двое мужчин наверху разговаривают о чём-то серьёзном. Первый голос принадлежит Шерлоку, второй — неизвестно кому. — Джон… — Теперь миссис Хадсон выглядит виноватой, почти несчастной, на лбу — капли испарины, губы подрагивают. «Что за чёрт?» — Послушайте… Он точно не собирается слушать, он делает шаг, но, ухватив Джона за руку, миссис Хадсон тянет его к себе. Джон удивляется, откуда в хрупкой немолодой женщине такая сила. Ещё секунда, и она затащит его в свою квартиру и закроется на сто замков. Да что происходит?! — Прошу вас, Джон, — говорит она шёпотом. — Шерлок не разрешает вмешиваться в его личные дела. Никогда. Это закон. Наверху что-то падает, и, рванувшись вперёд, Джон оказывается на ступеньках. — На хуй закон! — шипит он, но следующую секунду бормочет «простите-простите-простите» и с колотящимся сердцем взлетает по лестнице, спеша как можно скорее оказаться в квартире, чтобы увидеть там… что? Кровь и кошмар, и мёртвого Шерлока на ковре? — Будьте благоразумны, Джон! — несётся ему вдогонку. «Да благоразумен я, благоразумен…» Со спины он сильно напоминает Шерлока — такой же высокий и статный, такой же гибкий, с такой же каштановой волной на затылке. И наверняка такой же красивый, мелькает быстрая мысль. Его руки впечатаны в плечи Шерлока — железной хваткой, в опасной близости к шее. — Скажи! Шерлок смотрит потерянно, в его глазах — обречённость. Но он жив, и это главное. Тем не менее Джон холодеет: он никогда не видел его таким. — Что за херня? — Он старается говорить спокойно, но его сердце сжимается: всё это выглядит плохо. Резко дернув Шерлока на себя, человек разворачивается к Джону (да, красив несомненно, хоть и взбешён как дьявол) и цедит с необъяснимой ненавистью: — А вот и он. Явился. Мистер Никто. Приживалка. Подай-принеси. Чего уставился? — Его руки по-хозяйски обнимают и гладят высокую шею и снова требуют: — Скажи ему, Шерлок. Скажи ему, кто я такой. — Нет. Мужчина кричит, впиваясь в Шерлока пальцами — даже от двери Джон видит, что это больно: — Скажешь! Немедленно! Я терпел это слишком долго — этот твой эксперимент. Пусть убирается! — Он снова смотрит на Джона — и трясётся от злости: — Пошёл вон, урод! Джон представляет это в деталях. Как он бросается с низким воплем, как сбивает противника с ног и оглушает мощным ударом в лицо — смуглое, скуластое, яркое. Как от громкого хруста его охватывает экстаз. Я сломал ему нос? Я сломаю ему всё — ноги, руки, хребет. Я выдавлю из него всё его блистательное дерьмо. Желание уничтожить настолько огромно, что Джон подвывает, врезаясь кулаком в мякоть щёк и остроту выступающих скул. Ещё! Ещё! Ещё! Сладко до дрожи. Сладко его убивать. — Джон, — доносится сквозь багровое марево ярости, сквозь неминучую смерть, которую он уготовил этому… кто бы он ни был. — Уйди. Джон ошалело смотрит, не сразу осознавая услышанное. Дыхание тяжело рвётся из горла, адреналиновый удар подкашивает колени. Всё было настолько реально, что он дрожит с головы до ног, не в силах произнести ни слова. Он сухо сглатывает. — Уйди, — повторяет Шерлок. — Мы разберёмся сами. Мужчина молчит, но его торжествующий взгляд способен выстудить душу до дна. Вот видишь, как он послушен. Джону не верится. Шерлок, который едва ли поклонится Королеве, если нет настроения, идёт на поводу у… Кто это, чёрт возьми?! — Шерлок … — Ты оглох?! — взрывается Шерлок, сбрасывая со своей шеи чужие ладони и подлетая к нему. Гневно сверкая глазами. Кривя утончившиеся, побелевшие губы. — Тебе же сказано: оставь нас в покое! — И выталкивает Джона за дверь, на лестницу, по которой минуту назад тот мчался, подгоняемый страхом. Джон стоит оглушённый и онемевший, и не может даже дышать. А потом срывается с места и несётся кубарем вниз, в жару и смог, откуда только что с облегчением вырвался, — только бы подальше отсюда. На его пути опять миссис Хадсон, но на этот раз она не хватает его за руки, не пытается удержать — она умоляет, сложив ладони в молитвенном жесте: — Пожалуйста, Джон! Не уходите! Это скоро кончится, он уйдет, и Шерлок… — Шерлок?! Да пошёл он, ваш Шерлок! Дверь за ним захлопывается с треском, в ушах звон и грохот, словно взорвался мир; Джон снова на улице, под палящим безжалостным солнцем, и не знает, куда идти… Скорее всего, этот день закончился бы совершенно иначе; скорее всего, оправившись от потрясения, Джон купил бы билет на первый попавшийся поезд и в чём есть уехал бы к чёрту из Лондона, перевернув и эту страницу, как бывало не раз. И скорее всего, это было бы к лучшему. Но звонок Шерлока застает его шагающим в сторону Риджентс-парка, к его освежающим фонтанам и водоёмам, к возможности передохнуть и подумать — на этот раз в самом деле подумать, не убегая от себя самого. Его гнев утих, осталось лишь ноющее чувство потери и тупое недоумение — почему, за что Шерлок снова обошёлся с ним так? И кто этот мужчина, мысль о котором приносит такую острую боль… Телефон беззвучно вибрирует у него в кармане. После недолгого колебания Джон отвечает: — Что? — Где ты? — Голос такой как всегда, словно и не было безобразной сцены в гостиной, словно Шерлок не выгонял Джона взашей. — Я жду результаты своего поручения, ты не забыл? Собираешься возвращаться домой? Непостижимо. Что это — редкая выдержка или неприкрытый цинизм? Джон понимает, что ему необходимо на это взглянуть; посмотреть в это лицо — подвижное, живое, ещё утром оно казалось ему настоящим, в нём была мягкость, было расположение и даже привязанность, и всё это относилось к нему, Джону Уотсону, будь он проклят. В этом стоило разобраться, забыв о гордости. — Собираюсь. Я же не собака бездомная. «Хоть ты и вышвырнул меня как щенка». Он поворачивает назад, ускоряя шаг, и не любопытство подстёгивает его сейчас, а обида, на этот раз слишком жгучая, чтобы не придавать ей значения. Миссис Хадсон не видно и не слышно, но даже от её двери веет тревогой. Джон знает, что она там, что она вся обратилась в слух, и делает себе мысленную пометку непременно перед ней извиниться. Воздух в гостиной наэлектризован; кажется, дотронься до чего угодно, и ударит током, и искры рассыпятся золотыми снопами. Что происходило здесь после его ухода, что могло оставить такой раскаленный след? Ответ может дать только Шерлок, и Джон намерен его получить. Шерлок взвинчен, он выглядит так, будто побывал в хорошей передряге, на его шее красные пятна — следы от пальцев того мерзавца, и Джон не может не смотреть на них, не получается. Он проходит в комнату и кладёт на журнальный столик тонкий файл с документами. — Вот твоё поручение. За это время он успел взять себя в руки, да и взъерошенный вид Шерлока слегка ослабляет натянутую внутри пружину. Каким бы ни был его голос по телефону, на цинизм и безразличие это точно не тянет. — Спасибо. Это крайне срочно. — Я уже понял. Однако к документам Шерлок не притрагивается и даже не смотрит на них; Шерлок смотрит на Джона. — Неважно выглядишь, — произносит он. — Жарко. — Прими душ. Резонно, внезапно думает Джон; почему бы нет? Он видит, что Шерлок и сам не прочь прояснить ситуацию, разговор всё равно состоится и какие-то четверть часа уже не важны. Щекочущие потёки пота и мокрые подмышки никому не придают уверенности, верно? А Джону она сейчас нужна позарез. — Отличная мысль, — говорит он, тут же представив, как избавляется от пропитанных потом вещей, как надевает шорты и чистую майку на чистое тело… Но как видно, Шерлок не может ждать. — Эм… — начинает он после короткой заминки. — Я накричал на тебя, извини. Что-то вроде вынужденной меры. Джон делает медленный вдох; он думает о том, как невыносимо устал. А ещё он думает о том, что ничего хорошего сейчас не услышит. — Всё нормально. Переживу. — Нет! — возражает Шерлок, повысив голос. — Ты выглядел не совсем адекватно. У тебя было такое лицо, как будто ещё мгновение, и ты… Одним словом, очень не хотелось ещё больших проблем. — Я же сказал: всё нормально. — Он молчит, глядя, как Шерлок нервно расхаживает по гостиной, как приглаживает волосы механическим жестом, а потом снова лохматит их. Он как будто готов и вместе с тем не готов к чему-то важному, что давно уже мучит его, слова рвутся с его языка, чтобы сложиться в историю, но Шерлоку трудно начать. Джон решает ему помочь: — Ничего не хочешь мне рассказать? Кто вообще это был? — А? — Шерлок останавливается и смотрит немного рассеянно, но Джона не обманешь такой фальшивкой, он точно знает, что Шерлок к вопросу готов — хотя бы к вопросу, потому что не факт, что он захочет ответить. — Ах это… — наконец произносит Шерлок — с неохотой, слишком явной, чтобы претендовать на искренность. И Джон понимает, что только этого Шерлок и ждал — возможности расставить всё по своим местам. — Кристиан Мэйси. Мой любовник. конец второй части