Смотритель Маяка

Однако ревность иногда совершенно меняет характер человека. Знатный холостяк. Артур Конан Дойл

Он целует его в щёку, мимолётно и нежно. — Привет, затворник. И снова целует — на этот раз в основание шеи, приподняв волосы и пропустив их сквозь пальцы. — Сложное дело? — Обычное. — Как всегда занимаешься благотворительностью в пользу господина инспектора? — Нет. Это частное. — Мм. Понятно. — Кристиан склоняется ниже, касаясь волосами его лица; словно свежий ветерок гуляет вокруг, такой морской, такой бесшабашный. — Эй, может быть, обратишь на меня внимание? Сделаешь маленький перерыв? Шерлок прячет улыбку. Он не против сделать маленький перерыв. Он увлечён, расследование стремительно продвигается, он в шаге от просветления (как много может рассказать обломок пуговицы, кто бы мог подумать!), и скоро каждый в этом довольно гнусном деле получит своё, даже тот, кто не ожидает; но он совершенно точно не против сделать маленький перерыв. — Миссис Хадсон мне сейчас улыбнулась, представляешь? — Кристиан удивляется очень искренне, округляет глаза как ребёнок, и это выглядит умилительно. — Сказала: «Это чудесно, что вы заглянули к нам, молодой человек». Такая приветливая. По-моему, я начинаю ей нравиться. Спустя полгода нашего с ней знакомства, подумать только! — Ты ей сразу понравился. — Шерлок насмешливо фыркает. — Ты же невозможный красавчик! Но она осторожничает. У меня никогда не было отношений. Кристиан обнимает его со спины, прижимается грудью и горячо шепчет в макушку: — Скажи это ещё раз. Скажи. С одной стороны, я такой козёл, что виноват в твоих комплексах, но с другой, я с ума схожу, когда думаю, что ты достался мне таким. — Каким? — ухмыляется Шерлок, задирая голову и глядя на любовника снизу вверх. — Таким. Полностью моим. Эй, не дразни меня, ладно? У меня всего лишь минутка, я заехал обнять тебя, вдохнуть твой запах… — Боже. Вдохнуть твой запах. Ненавижу, когда ты впадаешь в поэтический раж. — А я люблю, когда ты ненавидишь, когда я впадаю в поэтический раж. — Напоследок сжав его плечи, Кристиан отходит и садится напротив; лицо его освещено одной из самых лучезарных улыбок. Но Шерлок уже встаёт и подходит к плите, включает чайник. Значит, всего лишь минутка… Что ж, он всё равно сделает перерыв. Выпьет чаю, расслабится, возможно, выйдет из дому и немного пройдётся. Он и впрямь засиделся, устал и, кажется, даже не завтракал. Он мог бы позавтракать в том маленьком ресторанчике, где они с Кристианом устраивают не частые, но очень славные рандеву, со стороны напоминающие обычную встречу приятелей, что очень удобно и безопасно. — Значит, всего лишь минутка? Минутка закончилась. Убирайся к чёрту, Мэйси. Кристиан улыбается шире, он прекрасно помнит эту фразу и помнит, чем всё закончилось. Но всё-таки просит: — Не обижайся, ладно? Шерлок пожимает плечами: — С чего бы? — Он и правда не обижается. К тому же на послезавтра у них назначено полноценное свидание — с долгим сексом, ужином и разговорами. Собственно, сегодня Кристиана никто не ждал, но в таких внезапных набегах несомненно есть своя прелесть. — Я не обижаюсь, можешь проваливать с лёгкой душой. До четверга. Кристиан срывается с места, стул летит на пол, воздух кухни ликующе вихрится. В одно мгновение он оказывается рядом, сгребает Шерлока в охапку и впивается в его губы поцелуем. — Обожаю тебя. Ты единственный и неповторимый. — Как же ты любишь все эти банальности! — Шерлок слегка задыхается, высвобождаясь из его объятий и демонстративно вытирая рот. — «Единственный»… «Неповторимый»… Катись отсюда. — Да, я люблю банальности, таков уж я есть, — притворно вздыхает Кристиан. — Терпи, возлюбленный мой. Я принесу Jack Daniel’s в четверг. Идёт? — Нет. Не хочу ничего крепкого, — небрежно бросает Шерлок. И добавляет с нажимом, глядя Кристиану в глаза: — Ничего крепче твоего члена. Это провокация, он понимает, он видит, какой мгновенной жаждущей поволокой подёрнулись глаза Кристиана, как дрогнули его губы… Ну и пусть! Они не виделись неделю, и какого чёрта надо было заявляться сюда лишь на минутку? Однако в глубине души Шерлок знает, что дело в другом: ему нравится эта власть, нравится, когда обычно самоуверенный Кристиан теряется перед ним, как мальчишка, и с трепетом ловит каждое его слово, каждый взгляд… — Хорошо, — медленно говорит Кристиан. — Я принесу свой крепкий член и много белого Libera. Ты доволен? — Вполне. Кристиан подходит вплотную, его чистый запах врывается в ноздри Шерлока — слишком знакомо, слишком будоражаще. Ответный удар. Внутри него загорается знакомый огонь, Шерлок теряет голову, когда Кристиан так близко, и это повод задуматься. Когда-то поневоле выбранная броня неплохо его защищала, становясь надёжнее с каждым днём и оправдывая неудобства, неизбежные, когда ты так прочно закован. Теперь надобность в ней отпала — Шерлок так красив после секса, так опасно расслаблен и безоружен, что в защите явно нуждается кто-то другой. И всё же такая потеря контроля его тревожит, пусть даже внешне он абсолютно спокоен. — Гадёныш, — шепчет Кристиан ему в губы. — Красивый, хладнокровный гадёныш. Наслаждаешься? Как теперь, по-твоему, я смогу выдержать эти два дня? Шерлок приподнимает бровь: — Легко. По обыкновению будешь занят работой и… — Он вовремя останавливается — даже гадёнышу, с его условно облегчённым цинизмом, произносить слово «семья» безжалостно. — …И прочей ерундой, по вашему с Майкрофтом мнению имеющей мировое значение, — заканчивает он, не дрогнув и удачно приплетя сюда Майкрофта. — Ладно. — Кристиан не дурак, он всё понимает. На лицо его набегает тень. Эта тень — вечная печаль Кристиана Мэйси, попавшего в непростую ситуацию. — Я люблю тебя, помни об этом. Шерлок не отвечает. Он слушает, как на лестнице затихают шаги, как мягко захлопывается входная дверь, как в квартире наступают безмолвие и неподвижность. Он смотрит на свой микроскоп и произносит: — Ну что, продолжим? Нет. Он не хочет продолжать и не хочет оставаться один. Он сделает, как решил: выйдет из дома, вдохнёт сентябрьский воздух с привкусом лёгкой горчинки, устроит себе изысканный завтрак… Всё хорошо. В целом он неплохо устроился. У него отношения — впервые в жизни. Очень яркие, захватывающие, переменившие саму его суть; словно ему сделали полное переливание крови, трансформировав его личность в нечто пылкое и сексуально раскованное. У него отношения с мужчиной, что, кстати, вполне ожидаемо — на женщин Шерлок всегда смотрел только с позиции красоты. Ему нравились женские формы, структура кожи, роскошь волос, мелодичность голоса и плавность походки. Иногда попадались совершенные экземпляры, иногда — далёкие от совершенства, но цепляющие глаз чем-то неуловимо притягательным. Но всё это лишь созерцание, эфемерное и не вызывающее в нём даже эстетического волнения. Кристиан Мэйси — другое. Это живое, горячее тело, запах возбуждённого пота и семени, хриплый после оргазма голос, — это то, что он подминает под себя с какой-то неуправляемой дикостью, забыв обо всём на свете, и заставляет стонать и вскрикивать. Это грандиозно. Шерлок хмурится, с досадой отмечая эрекцию (чересчур интенсивная чувственная отдача, ему и впрямь есть над чем поразмыслить), и спешит уйти — на воздух и свет. …Он идёт не спеша, думая, не повернуть ли домой. Он вкусно позавтракал, его губы ещё хранят аромат дорогого турецкого кофе — вполне достаточно, чтобы чувствовать удовлетворение. Но день слишком хорош для обломка пуговицы и Шерлок решает продлить свою приятную вылазку… скажем, ещё на тридцать минут. А потом он снова превратится в затворника, и так до четверга, пока Кристиан Мэйси не примчится на Бейкер-стрит, сумасшедший от нетерпения, и будет великолепен в любви. Это всё ещё ново, Шерлок ещё не привык, что кто-то стремится к нему так безрассудно, рискуя и многое поставив на карту. Впрочем, это его не касается. Для себя Шерлок решил, что всё, происходящее за пределами Бейкер-стрит, его не касается. Семья Кристиана, его друзья и коллеги, его неверность жене и чувство вины, старательно подавляемое, но очевидное и, как вторая кожа, спаянное с красивыми чертами его лица, — Шерлок не желает об этом знать. Он не задаёт вопросов, не заглядывает вперёд. Конечно, их положение ненормально, но не он виноват перед милой Верой, не он виноват, что Кристиан задыхается от любви и страсти в его постели, что он ненасытен и счастлив, прижимая его к себе. Так уж вышло. Если понадобится, Шерлок в любую минуту готов его отпустить, такая жертва ему по силам, и боль, которой, возможно, не избежать, для него не станет невыносимой. Ну а Кристиан… Кристиан не кажется тем, кто способен от горя вскрыть себе вены, ради жены и сына он уровняет чаши весов. Так Шерлок решил, раз и навсегда закрывшись от неизбежных уколов совести. Да, это неправильно, но, к сожалению, мир так устроен, что неправильное привлекает нас больше всего. Просчитав все ходы и выходы, он с лёгким сердцем окунулся в своё первое чувственное приключение, получая удовольствие, которого так долго себя лишал, и хотя его неизменно передёргивало от любого пафоса, стоило признать, что на данный момент его жизнь идеальна. Он свободен и очень сильно любим. А то, что теперь он медитирует чаще обычного — «всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо», — по его мнению никак не связано с нарушением той абсолютной гармонии, которой он достиг в последние годы и которой гордился. * Но приходит Рождество и всё обретает другие тона. Известие, что Кристиан уезжает, что Рождество и Новый год они традиционно встречают в Альпах, становится для Шерлока громом среди ясного неба. Он даже не может сказать что-то вроде «хм, чего-то такого я ожидал», потому что на самом деле не ожидал, нет, нет, нет, не ожидал, и поэтому он буквально повержен на землю в полном смятении. Конечно, он не планировал праздновать Рождество с Кристианом, в конце концов, у него тоже свои традиции, хочет он того или нет, и Рождественский Ужин в списке семейных торжеств занимает особое место. Но — Альпы?! Тем не менее он быстро берёт себя в руки, и бледный, заикающийся Кристиан, стоящий перед ним с самым несчастным видом, одна из главных тому причин. — Ладно, — говорит Шерлок, сглатывая кислый комок и довольно успешно изображая улыбку. — Счастливого Рождества… всем вам. Кристиан не смеет его обнять — просто стоит и смотрит, и вся его поза кричит о сочувствии, о сострадании и помощи. И Шерлок сам обнимает его. — Ничего. Я понимаю. Их секс сначала осторожен и немного неловок, словно Кристиан боится по нечаянности разбить дарованное ему снисхождение. Но вскоре оба заводятся, и ещё как. Всё заканчивается чем-то абсолютно развратным, почти постыдным, оба измучены слишком большим удовольствием и стараются не думать о том, как нескромно себя вели и что позволяли себе минуту назад. Они молча лежат, ласкают друг друга руками, медленно, с ленивым насыщением целуются, Кристиан спускается ниже, к его паху, чтобы обхватить губами головку члена, нежно посасывая и облизывая её; он обожает эти заключительные аккорды — невесомые вздохи удовлетворённого Шерлока. Шерлоку становится легче. За праздничным столом он так оживлён, так искрится остроумием, что перед кофе и бренди Майкрофт отводит его в сторону и спрашивает с особо непроницаемым видом: — У тебя всё хорошо, Шерлок? Могу я не беспокоиться? — У меня всё хорошо (всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо), — отзывается Шерлок со всей серьёзностью. — Ты можешь не беспокоиться. Вряд ли Майкрофт ему поверил — уж слишком широко и с большой готовностью Шерлок улыбался во время ужина, — но он молча кивает. Однако бренди наливает на полпальца больше установленной дозы — и себе, и Шерлоку. — Думаю, тебе не помешает расслабиться, — говорит он. И многозначительно добавляет: — Несмотря ни на что. Майкрофт всё и всегда знает лучше, к этому Шерлок давно привык, в этом даже есть что-то очень надёжное, некий призрачный образ плеча, на которое можно опереться в случае полной утраты ориентиров. Кроме того, возражать против дополнительной порции бренди было бы неразумно — никто не знает, что с некоторых пор Шерлоку понравился алкоголь… Кристиан звонит каждый день и говорит о любви; он истомился по Шерлоку и в далёких прекрасных Альпах не может найти себе места, а Шерлок достаточно рационален и горд, чтобы считать себя покинутым. Ему лестно такое всеобъемлющее страдание Кристиана, его надломленный голос и оттенок безумия в нём. *** Год пролетает быстро, в частых встречах, в ласках, которые становятся всё откровеннее, и они в шаге от самого главного — от того, на что оба пока не могут решиться, но к чему подобрались уже очень близко, пройдя через боль и смущение, глубоко проникая друг в друга пальцами, найдя внутри себя источник блаженства и пользуясь им до изнеможения. Теперь их свидания немного другие — чуть менее плотские; это уже не просто влечение и жажда физического соединения. Они гуляют, ходят на выставки и концерты (в основном скрипичные, потому что Шерлок по-прежнему предан скрипке, а для Кристиана это самые сладкие и самые мучительные воспоминания юности: смычок, грациозно танцующий в тонких мальчишеских пальцах, и близость, от которой голова идёт кругом), устраивают пикники; изредка в дальнем пригороде они снимают коттедж, с садом и цветником (непременное условие романтичного и глубоко погружённого в свою любовь Кристиана), там их встречи приобретают флёр особой интимности, там Кристиан, в чём Шерлок абсолютно уверен, представляет их супружеской парой, живущей в доме с садом и цветником… Шерлок с любопытством наблюдает за перерождением их страсти в привязанность, в которой дружба занимает не последнее место. Какая ирония, думает он. Но наступает новое Рождество, и Шерлок с отчётливой ясностью осознает, что у Кристиана он не один. Он физически чувствует свою вторичность. И своё одиночество. Оно застыло внутри него холодным, почти враждебным ожиданием. Он злится. На Кристиана. На нестыковки, которых не счесть в этом мире с его петляющими путями и вечными перекрёстками. Но в большей степени — на себя, что влез во всё это, что его тело вступило в эту неправильную взаимосвязь и теперь мучается сильнее, чем он мог подумать, и всё чаще требует присутствия Кристиана. Отношения становятся тяжёлыми и нервозными. Шерлок ходит чернее тучи, часто раздражается, ещё чаще молчит, и Кристиан в отчаянии. Его любовь почти нестерпима, он влюблён в Шерлока ещё сильнее, чем раньше, он не ожидал, что будет так от него зависим, так влюблён, так одержим им. Он просыпается утром, рядом с безмятежно спящей женой, чувствуя боком уютное тепло её тела, её аромат, незаметно вплетающийся в ароматы их спальни, их постели, их неспешного вечернего секса, и думает, что сегодня он любит Шерлока ещё больше, чем вчера, а завтра будет любить ещё больше, чем сегодня. Он спрашивает себя, когда же наступит предел, и не знает ответа. Потом он начинает думать о том, что лежит рядом со спящей женой, рядом со своей милой, нежной, прекрасной женой, которая любит его и верит ему; он вспоминает, как они познакомились, как это было правильно — все его чувства к ней, такие необходимые и такие… неискажённые, они спасли его тогда, когда он страдал по Шерлоку смертельно, день и ночь, очистили от гиблой мути его тело и разум, вывели на правильный путь, и он пошёл по нему, уравновешенный и спокойный, такой, каким и должен быть двадцатипятилетний мужчина с блестящими перспективами, не зацикленный на далёком мальчишке, на которого глядел когда-то с почти нестерпимой любовью; а теперь он лежит рядом со своей спящей женой и думает о том, как сильно он любит Шерлока, и эта мысль удручает его, как никакая другая, потому что он готов думать о Шерлоке всегда, каждую минуту своей жизни, но, господи, только не здесь… * Кристиан умоляет: — Шерлок, не будь ребёнком. Давай постараемся вместе справиться с… этой проблемой. Ты и я. Прошу тебя. Но в своём замороженном страдании Шерлок спокоен и непреклонен: — У меня нет проблем, Кристиан. Прекрати меня доставать. («Прекрати меня доставать! Я пытаюсь думать, чёрт возьми!») И это громко сказано, потому что на самом деле в голове у Шерлока настоящий бардак; картины, которые он рисует и которые призваны привнести в ситуацию хоть какую-то ясность, — сплошь бред повреждённого мозга, да и не картины это вовсе, а какие-то аляповатые, уродливые мазки на пепельно-сером фоне, и Шерлоку всё время хочется потрясти головой, чтобы эти мазки сами собой сложились во что-то, доступное пониманию. Но ничего не выходит, хотя он твёрдо знает, что у задачи, так неожиданно поставленной перед ним (жизнью, судьбой или его собственной глупой самонадеянностью, что скорее всего), как и у любой другой, должно быть решение, пусть и не совсем подходящее. * — Спальня на втором этаже пустует, а зачем бы ей пустовать! Что вы скажете о втором квартиранте, миссис Хадсон? — говорит он однажды, заходя, вернее, врываясь к ней в кухню, потому что внезапно возникшая мысль (спасательный круг, соломинка или что там ещё, какие ещё существуют идиотизмы в духе Кристиана Мэйси?) буквально толкала его в спину короткими точечными ударами, пока он сбегал по лестнице вниз. Он слегка запыхался и выжидающе смотрит на онемевшую женщину. — Иисусе, — через силу говорит миссис Хадсон, и для этого ей требуется не меньше минуты, — ты меня до смерти напугал. — Чем же? — сухо усмехается Шерлок, прекрасно понимая, что она попросту тянет время, и причина ему известна. — И насколько я знаю вас, миссис Хадсон, вы не их пугливых. Они ни разу не обсуждали эту сторону его жизни, не говорили о Кристиане, даже вскользь, даже как о друге Шерлока, приятном молодом человеке, заглядывающем к нему время от времени; эта тема по обоюдному желанию была деликатно закрыта. И всё же на лице миссис Хадсон крупно написано «Какого черта!», потому что она в принципе не может совместить какого-то квартиранта, свалившегося ей как снег на голову, и свидания Шерлока с Кристианом, зачастую весьма… впечатляющие, несмотря на плотно закрытые двери и работающий телевизор. Шерлок сердито хмурится. Это обязательно — вынуждать его объясняться? Иногда даже самые сообразительные люди безнадежно тупят. — Я говорю разумные вещи, я забочусь о вас, лишний доход вам не помешает, соглашайтесь, миссис Хадсон, будет весело, — выстреливает он на одном дыхании. — Я как будто не бедствую. — Растерянность, недоумение, смятение читаются даже в том, как она складывает кухонное полотенце — вкривь и вкось. — И меня всё устраивает… Весело?! Да что на тебя нашло?! — взрывается она наконец, отшвырнув полотенце. — Ты совсем спятил? Но Шерлок невозмутим, в его голосе металл с проблесками заботы: — Вы же знаете, как часто меня не бывает дома. Неужели в такие дни вам не скучно одной? — Нет. — В такие дни она отдыхает — от него и всей неспокойной жизни на втором этаже; но, разумеется, она никогда не скажет ему об этом. — Не скучно. — И всё-таки, — снова хмурится Шерлок. — Разве плохо разбавить застоявшуюся атмосферу нашей квартиры чем-то новым и свежим? В конце концов, не вам, так мне было бы полезно… эм… дополнительное общение. По вечерам сидеть с кем-нибудь в креслах у камина, с чашкой чая, с вашим чудесным печеньем, беседовать. По-моему, это мило, вы не находите? Она тут же представила того несчастного, которого Шерлок запихнет в кресло с печеньем и чаем и заставить слушать себя весь вечер. — Не такая уж она застоявшаяся, — её улыбка саркастична насквозь, — но, думаю, да, это было бы мило. Тихие семейные вечера как раз в твоём духе, Шерлок. Я так и вижу: ты в халате, он в тапочках… Прелестно! И вы бы могли подружиться, почему нет? Из тебя получится потрясающий друг — чуткий, отзывчивый. А уж какой сосед! — Миссис Хадсон мечтательно закатывает глаза. — Бездна терпения и доброты. Одним словом, кто бы он ни был, он настоящий счастливчик, и если тебе требуется моё согласие, ты его только что получил. — Ничего мне не требуется, — отрезает Шерлок, игнорируя разыгранную домовладелицей сценку. — Я поставил вас в известность и только. И я ещё ничего не решил, так что не увлекайтесь… фантазиями. Он уходит, хлопая дверью. Что за муха его укусила, недоумевает миссис Хадсон. Безусловно, она понимает, что в личной жизни Шерлока всё непросто, и хотя она не лезет к нему с расспросами — упаси бог, она же не идиотка! — кое-что ей известно и так. Сложные отношения, несвободный партнёр… И как только его угораздило, господи боже! С его умом, с его рациональностью, с его дальновидностью, наконец. В последнее время он совершенно расклеился, весь какой-то изломанный, нервный, и всё говорит о том, что ничем хорошим этот роман не закончится, и обоим принесёт неприятности. Впрочем, ей хорошо известно, что влюблённое сердце ведёт нас слепо и часто совсем не туда. Она глубоко вздыхает, с тревогой оглядывая свою уютную кухоньку. Новый жилец? Господи боже… Недобрые предчувствия — совсем не то, чего она хотела бы для себя в это славное утро. Шерлок злится. Сосед по квартире, ну надо же! Поразительно сказочная идея! Какой-нибудь чёртов зануда с пустыми глазами, который вечерами будет дуть пиво из банки и таращиться в телевизор, глупо хихикать и доставать его комментариями, жарить яичницу с жирным беконом, а по пятницам станет таскать в его дом девиц, таких же глупых, жеманных, воняющих дешёвым парфюмом, и затевать у него над головой возню с громкими воплями страсти… Мерзость! Только надо же что-то делать, что-то предпринимать, и первый шаг к… Шерлок даже не знает к чему, возможно, к страданию, потому что, невзирая на сложности, ему понравилось быть в отношениях, понравилось быть любимым, обожаемым, самым прекрасным на свете, он привык к Кристиану и, расставшись с ним, вряд ли отважится на что-то ещё, а это означает нескончаемый, вечный холод, который его страшит; теперь — да, страшит… Но у задачи должно быть решение, даже самое нестандартное, самое противоречивое, возможно, абсурдное — чистый бред; и без первого шага не обойтись. Им не следует встречаться на Бейкер-стрит. А для этого надо изменить ситуацию в доме, отдав квартиру на растерзание варвару. И пускай его заранее тошнит от чужого присутствия, раз сказав своё слово, он настойчив и даже поручает единственному приятелю (единственному нормальному человеку!) Майку Стэмфорду посодействовать ему в этом вопросе. * Он отучает себя от Кристиана. Отменяет встречи, не отвечает на звонки и не позволяет миссис Хадсон подходить к дверям, когда дверной молоток исходит душераздирающим стуком. — Я занят, — говорит он, стоя на лестничной площадке и глядя на взволнованную женщину «непробиваемым, совершенно ненормальным взглядом». — Ничего нового вы там не увидите, уверяю вас. Он привередничает, он блажит, он исходит изысканным ядом, в душе хорошо понимая, что это просто ревность — пошлая, недостойная, выходящая за рамки его самодостаточности, — но отказываясь это понимать. Он ревнует совершенно отчаянно и сходит с ума от невозможности что-то исправить, вернуться к чистоте, воздержанию и независимости — основам своего недавнего существования, позволяющим ему уверенно стоять на ногах. Кристиан покорно терпит его капризы, его пренебрежение и перепады его настроения — от снисходительной благосклонности до озлобленности; он ждёт, когда Шерлок переболеет этим ужасным открытием, этим внезапным осознанием, что у его пламенного любовника есть семья. И сын, который растёт и тоже требует ласки. *** Наступают чёрные дни, в особенности для Кристиана, который не может позволить себе расслабиться, не может раскиснуть и поддаться отчаянию. Он заботлив и нежен дома, собран и выдержан на работе, он встречается с друзьями в спортбаре (раз в месяц, как заведено), делает утренние пробежки, исправно посещает бассейн и теннисный корт, следит за курсом валют и политической обстановкой в мире; он такой, как всегда: улыбчивый, деятельный, внимательный. Сияющий довольством муж и отец, славный парень, неизменная перспектива и рост. Цена всему этому — сжатые напряжением внутренности, потому что он знает, что может сорваться в любую минуту. Он боится третьего Рождества как чумы и неожиданно отменяет Альпы, чем повергает Веру в весёлое изумление. — Неужели это осточертело тебе так же, как мне? — недоверчиво начинает она. — Крис? Какое облегчение, боже! Если честно, Рождество дома, у камина, с тобой и малышом Ричи, стало для меня почти неосуществимой мечтой. И вдруг… Что же произошло с моим мужем, что он наконец-то перестал быть чёртовым остолопом с кучей идиотских клише? Какому чуду я обязана за нормальное, домашнее Рождество? Я наготовлю кучу вкусностей и запеку просто гигантского гуся, чтобы мы все объелись и валялись под ёлкой без сил. О, я наряжу такую ёлку, что вы с Ричи разинете рты! И подарки — будет гора подарков, — мечтает она. Кристиан улыбается и нежно прижимает её к себе. — Это правда, солнышко? Ты не обиделась? — Ещё бы я обижалась! — фыркает Вера, чмокая его в губы. — Меня уже воротит от Альп, солнышко, я их почти ненавижу, да простит меня Бог, сотворивший такую величавую красоту. Я положу тебе под ёлочку кое-что… эм… особенное, очень личное, откроешь, когда Ричи заснёт. * Но лучше не становится — наоборот. Кристиан в Лондоне, но он не с Шерлоком. Избавившись от ненавистных Альп, Вера составляет большую рождественскую программу: каток — с музыкой, фейерверком и горячим кофе; две громкие кинопремьеры («два года я не была в кино с собственным мужем, это кошмар, между прочим, придётся тебе отдуваться, милый»); театр с совершенно изумительной рождественской постановкой, волшебной, красивой и доброй, и пусть Ричи мало что понял, но доброта и красота не требуют осмысления, Вера в этом убеждена («ты обратил внимание, Крис, он даже не пытался заснуть!»); два обеда в двух родительских домах и один — с тётушкой Роуз («она старая вешалка, да, и ворчлива как Скрудж, но ты пойми, она совершенно одна, и мы не были у неё тысячу лет, она же подпрыгнет от счастья, а её миндальное мороженое по-прежнему остаётся самой вкусной вещью на свете»); весёлая домашняя вечеринка для близких друзей и чопорное суаре с коллегами Кристиана («почему все дипломаты такие зануды, не понимаю, и только один похож на человека, к тому же чертовски хорош в постели»)… Череда развлечений, которые отнимают у Кристиана всё его время, и за рождественские каникулы он вырывается к Шерлоку только два раза. Шерлок говорит о разрыве. Он спокоен; он смотрит Кристиану в глаза и сообщает, что решил прекратить «этот слишком затянувшийся адюльтер». У Кристиана белеют губы. Он не знает, что на это ответить, что делать, он так подавлен и так разбит, что не может пошевелить даже пальцем, чтобы предотвратить эту слишком личную катастрофу. Шерлок криво усмехается. Он знал, что придётся решать самому, и рад, что принял такое решение. Но в один из особенно беспросветных вечеров, когда на Лондон налетает вьюга, опасная, злая, когда за окнами тьма и гибельное кружение, и одиночество вгрызается прямо в кости и мозг, он сам звонит Кристиану и приглашает «на чашку чая». Прямо с порога он ведёт Кристиана в спальню и там, содрав с него всё до последней нитки, бросает его на постель. Яростная агония — вот что он чувствует, когда раздвигает ему ягодицы и грубо толкается членом. Кристиан охает, неподготовленный и оглушённый, безвольный, отчаянно страдающий всё это время. — Шерлок… Прошу тебя… Шерлок толкается резче. Он дрожит от какого-то лютого предвкушения — он сделает это, сделает, сделает, а потом подумает, куда двигаться дальше, где найти выход из капкана, в котором уже погибает… Но это — всё. Боль, и страдание, и обильный пот на пояснице любовника, его конвульсивная зажатость, его сдавленное шипение, потому что стонать от боли он, конечно, не может, не должен, нельзя, это отрезвит наполовину безумного Шерлока и тот снова прогонит его, — всего этого для Шерлока слишком много. Эрекция пропадает, Шерлок чувствует себя жалким, ему хочется скулить и плакать — рыдать, сотрясаясь всем телом. Какое отчаяние! Какое огромное отчаяние пришло к нему! И как нежен с ним Кристиан. Он обнимает его, сжимающего в руке свой поникший член, бережно привлекает к себе, целует ему руки, просит прощения, шепчет слова утешения и любви — снова и снова любви. Отношения возобновляются, если не прежние, то в достаточной мере здоровые. Возвращаются улыбки; мягкие подтрунивания и шутки; страстные ужины на Бейкер-стрит и дружеские завтраки в любимом ресторанчике, где они всегда чувствовали себя в безопасности; набеги Кристиана — выпить кофе, обнять, рассказать какую-то новость… Пережив пик своего помрачения, Шерлок приходит в себя, словно опомнившись и осознав, что вёл себя и глупо, и грубо, и недостойно. Жизнь входит в однажды выбранное русло и течёт — как придётся. Но Шерлоку решительно не нравится всё, что он делает. С некоторых пор он ловит себя на странном подражательстве Кристиану, словно в какой-то момент вдруг помутился рассудком, став полной противоположностью себе самому: никогда в своей жизни он не стремился быть на кого-то похожим, считая потерю индивидуальности достаточно тяжёлой потерей и не допуская мысли, что однажды может попасться на такую пошлую удочку. Он подыскивает этой… патологии другое, более безопасное имя — ироничность, подтрунивание, — но суть остаётся той же. Он отращивает волосы, и теперь они, как у Кристиана Мэйси, мягко спадают ему на шею, и это очень красиво, этот стиль несомненно ему идёт (миссис Холмс была права в своё время, стоит признать, тем не менее Шерлок очень быстро возвращается к прежней длине, борясь с искушением постричься как можно короче, лишив любовника радости перебирать его завитушки); как и Кристиан, он всё чаще предпочитает костюмы, эксклюзивные, сшитые на заказ, и вскоре они преобладают в его гардеробе; Кристиан обожает шарфы, и теперь Шерлок тоже их обожает, убеждая себя в пародийности этого факта, но на самом деле получая тайное удовольствие от тёплого, оберегающего прикосновения к шее*; он даже задумывает познакомиться с женщиной, узнав, наконец, насколько ему неинтересно (или всё-таки интересно) женское тело, ведь Кристиану это дозволено, он ласкает и любит женщину, и чем Шерлок хуже. Всё это сильно его угнетает — все эти игры с самим собой, такие удивительно примитивные, принижающие его; ему стыдно и муторно, и даже в постели, получая от Кристиана наслаждение, слушая его пылкий любовный бред, он не оставляет мысли об избавлении — любыми путями. … Завести любовника, например. Свободного как ветер, не то что Кристиан Мэйси, и не менее страстного. Он даже рискует переспать с одним болваном из Ярда, который вот уже два с половиной года смотрит на него шальными глазами и так откровенно хочет, что не требуется даже намёка — достаточно поманить его пальцем, буквально, что Шерлок и делает, сказав, вернее, пророкотав ему в ухо: «Durex, ультратонкие, и помните, что я не выношу ароматизаторы». Их секс несомненно горяч, но абсолютно бесперспективен, потому что Шерлоку скучно, потому что хорошо кончив, он борется с острым желанием вышвырнуть вон чужого мальчишку — разомлевшего и довольного, ублажившего наконец своё божество, — и навеки забыть об этой ошибке. Это не Кристиан, не его запах, не его голос, не его боготворящие руки. … Попробовать женщину, всё же попробовать, хотя бы раз, а вдруг понравится, ведь сама идея не вызывает в нём отвращения и не кажется тягостным испытанием, а если так, то проблема будет почти решена, возможно, хотя бы в перспективе, он захочет встречаться с женщинами, и тайные свидания с Кристианом не будут давить на него таким болезненным прессом. … Уехать, навсегда, далеко, перечеркнуть эти несколько лет безжалостно и вздохнуть с облегчением. Глупость, конечно. Куда он уедет, как бросит Лондон, в котором вся его жизнь. … Ну или поселить на втором этаже идиота с пивной отрыжкой и ненасытным либидо. Вариантов не густо и ни один из них не имеет будущего, и хотя Шерлок из тех, кто предпочитает здесь и сейчас, даже его пробирает холод, когда впереди так темно и смутно. Но главное, что все эти варианты глупы. Страшно глупы! Начиная с тридцатилетия Майкрофта, с той знаковой минуты, когда они встретились с Кристианом глазами, Шерлок тонет, захлёбывается в собственной глупости, как угодившая в колодец крыса, и этому не видно конца. Тем не менее, на грани бессилия и отчаяния, Шерлок продолжает искать мифический выход, как многие, многие делали до него и, может быть, даже находили, как знать… * — Ты любишь свою жену? — спрашивает он Кристиана, наблюдая за его реакцией и ожидая ответа. — Боже, Шерлок… — Кристиан заикается и бледнеет, он откровенно напуган тем, что может за этим последовать. — Зачем тебе это? К нам это не имеет… Боже… Вот и весь ответ. Любит. Конечно, любит. Вера мила, очаровательна и очень красива; её волосы, собранные в изысканно-небрежный пучок, темны, как ночное небо, её глаза — горький шоколад, в них и дерзость, и ум. Как её не любить! Только что это за любовь, недоумевает Шерлок. Разве можно любить и лгать, глядя прямо в глаза и зная, что несколько часов назад ты обнимал мужчину так крепко, что стонали кости его спины, и собирал губами сперму с его живота, и лизал его член, и его анус, и говорил, что это «слаще мёда», и твой член снова наливался желанием, и ты мечтал, что, может быть, он возьмет его в рот и втянет сильно и глубоко, и ты стиснешь зубы, стараясь не закричать; а потом, вернувшись домой, ты обнимешь жену, и круг замкнётся. В такую любовь Шерлок не верил, не мог поверить, и хотя сам он не стремился кого-то любить, но если бы такое случилось… ну вдруг, чего только не бывает, ему ли не знать… он бы не предал свою любовь — никогда, ни за что на свете, был бы ей верен всю свою жизнь. И конечно же, он не любил Кристиана, при существующих обстоятельствах и собственнических инстинктах, проявившихся так неожиданно и немало удививших его (что ж, он на личном опыте убедился, что увидеть своё истинное лицо можно только в зеркале чужих глаз), эгоистично почитая это за благо. Борьба двух эмоций — ревности и нелюбви — уже принесла немало горьких плодов, он выходил из своих кризисов истощённым физически и морально, это заметно мешало Работе (мальчишество, безответственность, легкомыслие!), а значит, пора было выбрать что-то одно. Поэтому пусть будет сосед. Которого, как оказалось, найти не так-то легко, учитывая запросы Шерлока, его непростой характер и подсознательное нежелание пускать на свою территорию чужака. Да и миссис Хадсон согласилась весьма условно… И Кристиан так нежен, так влюблён и так сладко его ласкает… Шерлок сам не знает, чего он хочет, и это хуже всего. * А потом появляется это странное дело, выходящее за рамки его компетенции, его интеллектуальных пристрастий, его талантов, в конце концов, и Шерлок слегка озадачен. Он не охотник за головами и никогда им не был — даже в таком мягком варианте, как этот. Но, поколебавшись не больше секунды, он соглашается, потому что заказчик вызывает у него симпатию и — почему-то — такую острую жалость, что ноет в груди. Шерлок приступает к расследованию, не слишком переживая из-за того, что его внезапный отъезд напоминает побег. Оказавшись вдали от Лондона и его тупиков, в маленьком домике на берегу сурового моря, в окружении тишины и простоты, он встречает Джона Уотсона — самую главную в своей жизни загадку. И проблему, несравнимую с той, что терзала его. Всё связанное с Кристианом — утомившая его драма и слишком туго затянутые узлы, — поразительно быстро уходит на задний план. *** — Пожалей меня, Шерлок. Не люби, но хотя бы пожалей. Не отталкивай. Я схожу с ума, я брежу тобой. — Ты как всегда театрален и явно преувеличиваешь силу эмоций, — автоматически возражает Шерлок, поворачиваясь к Кристиану спиной и подходя к окну. Какая роскошная осень! Конец октября, а золота, кажется, только прибавилось, деревья точно в царских коронах — золото, золото и горстка рубиновой пыли; и это прозрачное небо… Но скоро всё переменится, золото потускнеет и упадёт на землю, побитые холодными ливнями листья лягут на дорожках парка маленькими почерневшими трупами, а небо, перестав быть прозрачным, нависнет над Лондоном угрожающе хмуро. Убийственная закономерность. Конечно, ему приятны эти признания и, что бы он при этом ни говорил, они даже не кажутся ему чересчур старомодными: он успел привыкнуть к столь поэтичному проявлению чувств своего любовника и давно перестал раздражаться. Но его равнодушный тон не является частью игры, с недавних пор он воспринимает связь с Кристианом совсем по-другому… Три месяца назад он покинул Старый Маяк. И — Джона. Он расстался с ним некрасиво и грубо — подло (стереотипность мышления, чёрт бы её побрал, но тогда он ужасно устал от всего и заранее готовился увидеть преступника, потому и вёл себя как урод, был напыщенным и язвительным, капризным, жестоким, бестактным идиотом, с первой минуты и до последней, и ему до сих пор непонятно, почему Джон смотрел на него с такой добротой) и главное, неожиданно, потому что рассчитывал задержаться рядом с Джоном ещё какое-то время и поэтому чувствовал себя вырванным с корнем цветком. Это до сих пор заполоняет его, не даёт покоя, зовёт, трепещет в глубине его сердца чем-то горьким, болезненно острым, сжигающим и неугасимым, постоянным, что день что ночь, — тем самым страданием, о котором он и понятия не имел. Кристиан становится лишним. — …Так, да? Так это происходит? Ты думаешь о любви, и для тебя это так важно, даже не передать словами, и ты счастлив, хотя давно уже летишь в пропасть, не понимая, где верх, где низ, и вот-вот расшибёшься в лепёшку, — всё равно счастлив; а на самом деле ты только крепкий член. Не выйдет, Шерлок. Всё не так просто, как тебе кажется. Шерлок невольно морщится, и хорошо, что Кристиан этого не видит. Отчасти он прав — и в том, что всё непросто, и в том, что касается крепкого члена. Но — любовь… Тут Шерлок мог бы поспорить. Слыша приближающиеся шаги за спиной, он слегка поворачивает голову и вздыхает — надо что-то ответить, даже если не хочется. — Послушай, Крис. Мы оба знаем, что в твоей жизни есть… — В моей жизни?! — вдруг взрывается Кристиан и больно впивается в его плечи, разворачивая и рывком притягивая к себе, — с пылающим взглядом, с пылающими щеками, его ладони тоже пылают и весь он пылает, страстный, полный любви и муки. Шерлок чувствует мощный прилив возбуждения, как будто ножом ударили в пах и там растеклась горячая кровь… У него не было секса с момента отъезда из Лондона. Расставшись с Джоном Уотсоном на вокзале, он не уехал, не смог так сразу разорвать то непрочное, что ещё связывало его с ним, и с берегом, и с маленьким домом, и с Маяком. И чему он не находил названия. Он жил какое-то время в Городе, в симпатичном привокзальном отеле, думая, что, возможно, Джон Уотсон тоже в нём жил, когда, отболев, а может быть, так и не отболев войной, для чего-то приехал сюда и остался, и стал Смотрителем Маяка… Он гулял по аккуратным немноголюдным улицам, рассматривал дома, магазины и площади. Целых две площади: одна, как водится, у вокзала, совсем небольшая, даже площадью не назовёшь, так, что-то округлое, с тонкой стелой посередине, вечерами сияющей бледно-зеленой спицей; а другая — в самом центре Города, гораздо больше размером, солидная, замощённая с особым старанием, и Шерлок тут же решил, что на ней происходят все значительные события, от выставки картин какого-нибудь местного Пикассо до весёлой новогодней ярмарки и Большой Рождественской Ели. Он подолгу засиживался в открытом кафе единственного городского парка, в котором было так много цветов, что пестрело в глазах, и читал о маяках, не чувствуя скуки. Напротив, это было познавательно, интересно, и даже технические подробности не вызывали зевоты. Обедал ровно в три и в восемь пил кофе в местной кондитерской; кофе был не так чтобы очень, но вкусные пирожные и булочки с карамельной глазурью уравновешивали баланс. Он жил в Городе какое-то время — пять длинных приятных дней, — как будто искал ответ, как будто Город мог рассказать ему о Джоне Уотсоне. А может быть, он надеялся случайно встретить его, ведь Город совсем невелик, а Джон Уотсон так близко: всего в двух шагах, если не придираться к точности данных. Но Шерлок не встретил его, и не было никакого смысла на это рассчитывать, и поэтому пора было отправляться домой — с такой тяжестью на душе, что не передать словами. Он не сообщил о своём возвращении Кристиану. Два дня он безвылазно просидел в квартире и не то чтобы размышлял — просто существовал в каком-то оцепенении и недоумении. Единственным его действием было сообщить заказчику, что Джон Уотсон здоров, живёт не тужит, дышит морским воздухом, он видел это собственными глазами; что отчитываться о поездке он не намерен (впрочем, заказчик отчёта не требовал), плату с заказчика не возьмёт, пусть отдают деньги в благотворительный фонд, если такая необходимость. Потом, когда стены квартиры показались ему слишком высокими, слишком непроницаемыми и плотными, он побросал в чемодан джинсы (к чёрту костюмы!), пару тонких свитеров, смену белья, оделся по-дорожному и вскоре сидел на вокзале King's Cross, ожидая экспресс в Эдинбург, от которого до малой родины Джона — рукой подать. Он нашёл его дом, в два этажа, уютный и милый, семейный; подивился саду, не слишком большому, но такому буйному, что даже бегущая от крыльца дорожка в обрамлении густых, цветущих кустов казалась тоненькой ленточкой (кто бы мог подумать, что обыкновенный вереск способен так преобразить этот мир). Он несколько раз прошёлся по узкой улочке, на которую смотрели пять из двенадцати окон дома Джона Уотсона и застеклённая дверь, выходящая на маленький задний двор, где опустело застыли качели, привязанные к старой, разросшейся груше — единственному дереву на заднем дворе; а неподалёку от неё, у забора, куда тень от листвы падала густо и немного таинственно, приткнулась деревянная скамейка, покрытая тусклым, истёртым лаком, тоже опустелая, и Шерлок подумал, что на ней давно никто не сидел, болтая о пустяках и дожидаясь, когда позовут ужинать. Через низкий забор он увидел пластиковый столик бирюзового цвета и два потемневших от времени стула — у стены, справа от двери. И выкрашенный серебристой краской мусорный бак, и ящик с песком, и лопату, и багор, и два ведра — на случай пожара, всё добротно и слегка педантично. Шерлок решил, что это хозяйство господина Уотсона, тогда как сад по другую сторону дома, и всё, что в нём растёт и цветёт, принадлежит госпоже Уотсон; возможно, это она выбрала такой невысокий забор, чтобы красота её сада, от которой захватывает дух, служила утешением не ей одной. Почему из армии Джон не вернулся сюда, в этот дом, в этот сад, в этот город с воздухом лёгким, спокойным и чистым? Что гнало его из этих благословенных мест и в итоге привело на далёкий берег, где он живёт совершенно один; какая боль? Видно, такая нестерпимая, что он не смог разделить её ни с кем… У Шерлока сжималось внутри, когда он думал об этом. В тот же день он уехал домой, резко изменив свои планы; уехал печальный, эмоционально выхолощенный, как будто разобранный по частям. В дороге от Кристиана пришло сообщение. Он ставил в известность, что его не будет в Лондоне две недели, деловая зарубежная командировка, весьма ответственная. По сухости тона Шерлок сразу же понял, как ему плохо, в каком он ужасном смятении, но всё равно вздохнул с облегчением. Видеть Кристиана, разговаривать с ним, спать с ним он просто не мог, а две недели — хороший срок, чтобы разобраться в себе. * …У него не было секса с момента отъезда из Лондона. Он до сих пор взбудоражен Джоном Уотсоном, его загадочной тоской и очевидной потребностью в ласке, — так сильно, что несколько раз мастурбировал, просыпаясь посреди ночи, возбуждённый и как никогда одинокий, думая о нём, вспоминая его лицо и опустошённость в синих глазах. Словно какая-то сила не подпускала к нему Кристиана. Они встречались, но встречи их были редкими и целомудренными. Три раза они обедали вместе; один раз прогулялись в парке, по-осеннему безлюдном и тихом. Уже зажглись фонари, разбавляя лёгкую дымку сумерек, было влажно, дул пронзительный ветер, Кристиан брал его за руку, часто касался плечом или бедром; Шерлок не мог сказать, тягостно ему это или приятно, скорее приятно, как любое тепло, и он не отнимал руку у Кристиана, хотя и не пожимал его пальцы в ответ, как это бывало раньше, в хорошие дни. Он думал, что самое время начать разговор, хотя так и не знал о чём, но внезапно хлынувший дождь загнал их в кафе, там они грелись, промокшие насквозь и как-то по-особенному несчастные, пили вино, молчали и не смотрели друг другу в глаза. Их разделяло что-то огромное, и даже Кристиан, обычно сметающий любые преграды и не останавливающийся ни перед чем, как будто окаменел, не в силах с этим бороться. …Сейчас они близко, и разговор наконец-то начат. Шерлок этому рад: хоть что-то сдвинулось с мёртвой точки. Но, вдохнув исходящий от Кристиана жар, он понимает, что не хочет выяснять отношения — пусть всё это катится к чёрту. Что хочет расстегнуть Кристиану брюки, немедленно, и, скорее всего, так он и сделает. Всё остальное — потом. Любишь, не любишь — потом. В конце концов, когда-то всё у них началось ради этого — ради этого жара и сладкой тяжести между ног, и уж точно не ради выяснения сути любви или нелюбви. Секс слишком хорош сам по себе, чтобы смешивать его с чем-то ещё, а у него не было секса с момента отъезда из Лондона. Конечно, это всё усложнит, усложнит ещё больше — он и Кристиан, снова в одной постели, сцепленные в исступлённый клубок; но это не важно. Соединение это или противостояние, начало или конец — не важно, не теперь, не в этот момент. Это сильнее Шерлока, сильнее его рассудка, сильнее всего — это острое, жгучее желание расстегнуть Кристиану брюки; и поэтому всё просто… — …Чёрт возьми, Шерлок, ты что, правда не понимаешь?! О господи… господи… Он слепо смотрит, как Кристиан стонет ему в лицо. Его мозг затуманен желанием (ох, ладно, назовём это похотью, такой небывалой, что какое-то время он не может соображать, растеряв все мысли, кроме одной; ну и что, ему резко приспичило трахнуться со своим любовником — что в этом такого?) минуту назад он собирался поцеловать Кристиана крепко и больно, вызвав тем самым ответную волну, прихлынувшую с мощностью наводнения, — именно так Кристиан хочет его всегда. — У меня нет жизни! Нет! Я смотрю на своего ребёнка и вижу тебя. Я хочу, чтобы моя жена умерла. Чтобы не было никого. Никого! Только ты. Ты меня уничтожил. Ты уничтожил мою жизнь. Но я готов на всё ради тебя. Шерлок… Шерлок ошеломлённо молчит. Мысли несутся назад в его голову — бестолковое столпотворение слов и фраз. (Ну привет, красавчик, соскучился? Приятно снова стать самым умным? Какая из нас поразит тебя в первую очередь и убьёт наповал?) Кристиан говорит о своей семье, наконец-то открыто признавая её существование, и говорит что-то… страшное. И сам он страшен. У Шерлока как будто открываются глаза, он как будто впервые видит его — непохожего на себя, постаревшего, исхудавшего и измученного. Ему внезапно и резко перестаёт нравиться фанатичная страсть Кристиана. Слишком далеко они оба зашли, а эта любовь слишком сильна и слишком больна, чтобы не принести несчастье. Шерлок напуган, он готов сгореть от стыда за свою выпирающую эрекцию, до того неуместную в этот момент, что Кристиан даже не замечает её. — Крис… Я… — Почему ты так изменился? — После яростной вспышки Кристиан сникает, бледный и обессиленный, словно ужасные слова выкачали из него всю кровь. — Почему смотришь мимо меня? Не прикасаешься. Я не могу так больше. Что происходит? Ты… наше положение… я понимаю, что это тяжело… и… — Он подходит ближе и берёт Шерлока за руки. — Хочешь, я разведусь? — Нет! — Шерлок шарахается в сторону, вырывает руки и прячет их за спину — детский жест и такой же по-детски пугливый; на его лице страх и отрицание, его резкое «нет» как маленький взрыв в напряженной атмосфере гостиной, сейчас странно чужой и даже опасной. — Крис, не сходи с ума. Ты любишь свою семью. — Я люблю тебя! Всё началось слишком давно, чтобы кто-то вставал у нас на пути. Это невыносимо слышать, в особенности теперь, когда Джон не выходит у Шерлока из головы, и хотя он всё там же, на Северном море (это подтверждено надёжным источником, весьма философски настроенным: «не понимаю, вот честное слово, не понимаю, объясните мне, мистер Холмс, ведь вы его друг, жизнь — она же короче божьего чиха, не успеешь глазом моргнуть, как уже задницей посыпаешь дорожки; мне-то грех жаловаться, конечно, только вот он… один и один, эхе-хе; но это уж точно не моего ума дело, что человеку по вкусу и что ему надо от жизни, да и как знать, может быть, бог пошлёт ему счастья и здесь») живёт в своём маленьком доме и каждый вечер зажигает Маяк, а Шерлок — в Лондоне, загружен работой и растущими сложностями с Кристианом, он не собирается оставлять всё как есть. Кристиан мешает ему думать о Джоне и представлять, каково это, видеть его каждый день; сидеть с ним за завтраком, обедом и ужином — каждый день; ссориться с ним или смеяться — каждый день. Кристиан мешает ему понять. Шерлок три месяца ломает над этим голову, вспоминает, каталогизирует информацию по крупицам, но по-прежнему не продвинулся ни на шаг, одно зная наверняка: Джон Уотсон не может быть плохим человеком. Как теперь ему думать о Джоне? Он не должен думать о нём, он должен думать о Кристиане, потому что когда-то сам это начал, сломал Кристиану жизнь, отнял у него простоту его дней и ночей, женщину, которую однажды тот выбрал и которой поклялся в верности, пока они оба живы, ребёнка, появления которого наверняка ждал с трепетом и восторгом; он отнял у Кристиана его беззаботную, лёгкую радость, отяжелив его плечи виной и любовью — на равных, без выбора. — Есть вещи, которые трудно себе простить, — задумчиво говорит Кристиан, от его бесцветного, обречённого голоса кожу Шерлока стягивает мороз. — Нет, не так… Которые никогда себе не простишь, и ты заранее знаешь об этом, но всё равно на это идёшь, потому что не можешь иначе, потому что не можешь от этого отказаться. Не можешь. Я хороший муж и отец и собирался оставаться таким всегда, беречь их, любить. Ведь на самом деле я верный человек. Шерлок, — Кристиан заглядывает ему в глаза, и этот ищущий взгляд жжёт до слёз, — прошу тебя, хотя бы немного доброты, пожалуйста. Я на самом краю. — Тшш… — Шерлок обнимает его с нежностью, которой давно уже нет. Его презрение к себе так велико, так огромно, что он его даже не чувствует, как не чувствуют кровь, беспрерывно циркулирующую по венам; оно заполняет его, забивая поры, оно — это он, презрение тире Шерлок Холмс или Шерлок Холмс тире презрение, разницы никакой, и то и то одинаково тяжело выносить. «Всё это пошло», — думает он с ужасом и отвращением, не веря, что участвует в этом, что это имеет отношение к нему, к его жизни, к его свободе; что он так необратимо переменился; что так легко привыкает ко лжи; но так тому и быть. — Не надо, Крис, не надо. Иди ко мне… Длительное воздержание и не до конца исчезнувшая эрекция способны предотвратить беду — хотя бы на время. *** Наступает четвёртое Рождество, Рождество Без Кристиана Мэйси. На этот раз Вера сама увозит Кристиана из Лондона, увозит к теплу и солнцу, обеспокоенная его странно изменившимся видом, несвойственным поведением и неотступной нервозностью («он похож на выпотрошенное пугало, всё это его чёртова работа, что там у них происходит, хотела бы я знать, он скоро забудет дорогу домой, совсем не вижу его, и Ричи… нет, к чёрту, после каникул надо поговорить, в конце концов, работа, даже самая идеальная, не должна влиять на семью»), и втайне Шерлок чувствует радость. И — без Джона Уотсона. Потому что он не должен думать о Джоне Уотсоне, не смеет; потому что, бывает, у Кристиана трясутся руки и дёргается щека, он старательно это скрывает, но Шерлок видит; видит серебристые тонкие змейки в его волосах и тёмные круги под глазами — следы бессонниц; потому что теперь Кристиан пропадает (Шерлок не знает более верного слова!) на Бейкер-стрит, и вечеров …когда он готовит ужин, напевая себе под нос; Шерлок в это время сидит в гостиной и пытается разобрать, что это за песня, но так и не может - что-то знакомое, мелодичное, довольно красивое; …когда он устраивается на диване, с пивом, солёным арахисом и острыми ржаными сухариками; какой же «Адвокат дьявола» без пива и острых ржаных сухариков, подмигивает он, заранее предвкушая удовольствие и располагаясь со всеми удобствами; …когда, чуть перебрав, он вдруг засыпает, запрокинув голову и тихо похрапывая, а проснувшись, смотрит на часы и с откровенной досадой начинает собираться домой; …или когда на том же диване он целует Шерлока, лёжа у него между ног, нависая над ним и потираясь ширинкой, толкаясь в него то быстрее, то медленнее — очень заводная штучка, Кристиан обожает трахать Шерлока сквозь одежду, находя это особенно эротичным и кончая громко и долго; потом он сконфуженно улыбается и произносит одно и то же: «Прощайте мои трусы», но, к слову сказать, в шкафу у Шерлока всегда есть стопка запасного белья Кристиана Мэйси. Таких вечеров становится всё больше, и Шерлок напряжён сверх меры, он не знает, куда это приведёт их обоих, в какой чёртов ад, но — вопросы цены, они слишком серьёзны. Поэтому Джона Уотсона быть просто не может, и, сознательно накручивая себя («Кто вообще такой этот Джон Уотсон? Странный, зацикленный. Спрятался от людей, и уж наверное на то были причины, и уж наверное не самые благородные») Шерлок отсылает ему открытку с глуповатым рождественским оленем и глумливыми поздравлениями. Подло, безжалостно, Шерлок и не подозревал, что где-то внутри него притаилось подлое начало, но оказывается, да, притаилось, ведь мог бы просто оставить человека в покое. Но всё дело в том, что четвёртое Рождество ему мечталось встретить с Джоном Уотсоном. Он так сильно хотел этого и видел так ясно: ночь, снег, тихий, скромный свет его окон и величественный, озаряющий — Старого Маяка. И покой. И глубокая тишина вокруг. Смешно. Теперь он для Джона Уотсона окончательный враг. Ну и пусть. Не стоило и мечтать. * Когда на пороге его квартиры появляется Джон Уотсон, плохо одетый, осунувшийся, ужасно растерянный и поразительно близкий, Шерлок думает, что сошёл с ума. Его трясёт с головы до ног, это такая яростная адреналиновая атака, что на секунду он как будто лишается тела; он слышит, как разбивается его сердце, но ведь так не бывает, неужели сильная радость, как и сильное горе, разбивает сердца, это какой-то абсурд, но, возможно, от потрясения одна из извилин его лобной доли на время перестаёт работать, и Шерлок всё понимает не так, и это не радость — это отчаяние, сплошное отчаяние, потому что такого не может быть, не может, не может, не может, а значит — и нет. И если бы не старина Майки, обожающий шоколадные чипсы и предпочитающий рыбный пирог всем остальным пирогам на свете, далёкий от фантасмагорий и абсолютно реальный, Шерлок решил бы, что это галлюцинация — самая злая из всех возможных. …В этот снежный день он не думал о Джоне Уотсоне, хотя так и не смог избежать этой слабости. Слишком неравным был бой, и, сдавшись, он позволял себе думать о нём — с такой ностальгической тоской, как будто расстался с ним минуту назад — и о том, что тот может делать сейчас. Топит печь или возится в дровяном сарае; или едет вдоль берега в своём на все лады дребезжащем пикапе, навстречу снегу и ветру; или флиртует с хорошенькой Ханни, а может быть, и не только флиртует… Здесь Шерлок себя обрывал, потому что, как ни печально, это был самый вероятный исход. Сегодня придёт Кристиан, несмотря на то что Шерлок простужен. Но отговорить Кристиана от встречи — всё равно что остановить разогнавшийся поезд. Он прибежит, морозный и оживлённый, будет жалеть его, целовать в заложенный нос, поить подогретым вином, а потом сядет рядом, обнимет за плечи, и их вечер потечёт мирно и плавно — обыденно, но не скучно. В этот день он не думал о Джоне. Как не думал, не помнил о том, что когда-то давно попросил Майка Стэмфорда, единственного нормального человека, ответственного и всегда державшего своё слово, подыскать для него квартиранта.