Смотритель Маяка

Он снова ведёт себя глупо, хотя был уверен, что предел его глупости достигнут на Маяке, когда, распустив свой павлиний хвост, он морализировал, учил Джона жизни и обидел его так жестоко… Он — анекдотичное существо с примитивными выходками и изломанными движениями. Слишком плохой актёр. Дурной вкус. Глупость. Он видит, с каким недоумением смотрит Майк на его кривляния, но не может остановиться, не может с собой совладать, потому что на Джоне эта ужасная куртка, из тех, что производят потоком, не заботясь о ровности швов, и вышедшие из моды ботинки с разводами талого снега; его глаза так сильно ввалились, в них усталость и отсутствие света, он выглядит сдавшимся и потерянным — неудачником, — но от этого только ближе; он совершенно свой, предназначенный для Шерлока человек, и ему так хочется здесь остаться, об этом легко догадаться по тому, как он хмурит брови и старается выглядеть независимым. Шерлоку тоже этого хочется: оставить Джона себе, не отдавая ни Майку, ни заснеженным улицам, ни зимнему холоду — никому. Ведь Джон, он такой, может уйти и больше никогда не вернуться, из гордости или упрямства, или недоверия, или эта квартира окажется ему не по карману, но он никогда и ни за что не признается в этом… Найдётся масса дурацких причин, чтобы Джон исчез, и потом Шерлоку придётся разыскивать его по всему Лондону день и ночь. Но Джон говорит: «Я подумаю». Шерлоку хочется встать напротив него, заглянуть ему в глаза и спросить: «Неужели ты совсем не чувствуешь эту связь между нами? Ты уже здесь и это похоже на чудо — о чём тут думать?» * Он выбит из колеи, всё валится у него из рук, и ещё эта простуда — так некстати. Оставшись один, он поднимается наверх и заходит в пока ещё пустующую вторую спальню, которая ни разу по-настоящему не заинтересовала его, которую он видел всего однажды и то мельком, тут же вычеркнув из памяти как информационный мусор. Сейчас он смотрит вокруг другими глазами: внимательно, с волнением отмечая детали и мелочи в виде чуть потёртых обоев, допотопных часов на стене, слишком массивного письменного стола и скудности всей обстановки. А это кружево — романтические фантазии миссис Хадсон, — к чему оно здесь? Шерлок придирчиво разглядывает окно. В целом не так уж и плохо и он бы никогда бы не полез не в своё дело, но понравится ли такое Джону? Не лучше ли заменить эту сомнительную роскошь на что-то более универсальное? Надо срочно переговорить с миссис Хадсон. Шерлок спускается вниз, решив для начала выпить чаю и немного остыть — слишком он взвинчен, к тому же чувствует слабость и жар, лихорадочный пот противно покрыл его тело, и в таком состоянии он может накинуться на миссис Хадсон с требованиями и упрёками, а это никуда не годится. В конце концов, занавески не решающий фактор, другими словами — совершеннейшая ерунда, и, стоит признать, благодаря им в комнате Джона довольно уютно; хотя и несколько пустовато… Он издаёт торжествующий вопль — ну конечно, это же то, что надо! — и, не обращая внимание на слабость и мокрую спину, бросается вниз, где одиноко скучает почти новый короб для обуви. Миссис Хадсон приобрела этот короб минувшей осенью, на распродаже, и Шерлок тут же окрестил его унылым чудовищем и назвал одной из самых бесполезных вещей, когда-либо купленных ею. Так, собственно, и оказалось; короб не вписывался в интерьер прихожей, раздражал своими размерами, им почти не пользовались, и вообще — какого чёрта ему пылиться здесь за полной ненадобностью, загромождая пространство, когда Джону он может для чего-нибудь пригодиться. Вдохновлённый идеей, Шерлок тащит короб наверх, устанавливает его в углу комнаты и только после этого успокаивается, позабыв о легкомысленных занавесках. Снегопад усилился; Шерлок надеется, что Джон без проблем доберётся до… где бы он там ни жил, и что добравшись туда, Джон не продрогнет до костей в своей ужасный куртке, тем более что, несмотря на все недостатки, она кажется достаточно тёплой, а большой, отороченный чем-то мохнатым капюшон спасёт его от снега и ветра — пусть и искусственный, но всё-таки мех… Потом он вспоминает Маяк, хмурое море, холодный каменистый берег и думает, что Джон наверняка успел привыкнуть и к снегопадам, и к ветрам, и к морозам. Кто знает, может быть, он даже скучает по тем суровым местам, которые лично его, Шерлока, покорили с первых минут, и он хотел бы увидеть их ещё раз… Чай готов, но в одиночку пить его скучно. Шерлок делает несколько вялых глотков и ставит чашку на стол. В гостиной уютней, чем в кухне, от камина тянет приятным теплом, но Шерлок не садится к огню — он устраивается на диване, вытянувшись на нём во весь рост и сосредоточенно рассматривая потолок. Надо сказать Кристиану о Джоне, думает он, и это не означает торопить события, потому что внезапно Шерлок почти убеждён, что Джон согласится, не может не согласиться, он заметил, как Джон вздохнул, жадно окидывая взглядом гостиную. Он уже видел Джона в этой квартире, словно какая-то часть его так и не смогла покинуть её. Да, надо сказать, и как можно скорее. Сегодня. Да, сегодня. Ещё утром Шерлок подумывал отменить свидание, он не в форме, у него болит голова и заложен нос; но теперь он подгоняет время, чтобы сообщить Кристиану о возможных (нет, чёрт возьми, о неизбежных!) переменах, как будто слова, произнесённые вслух, могут в одно мгновение расставить всё по своим местам и приблизить желаемое. Сейчас половина четвёртого, в запасе у него два часа (Кристиан никогда не опаздывает) — есть время подготовиться к разговору, который лёгким точно не будет. Возможно, он будет мучительным. Во всяком случае, можно не сомневаться, что Шерлок нажил себе очередную проблему. * Впервые он сталкивается с чем-то, что не может преодолеть. Это страх открыть рот и сказать хоть слово. Обычно его не заткнёшь, он может болтать часами, выстреливая словами, как серебряными пулями, и точностью формулировок сражая собеседника наповал. Но — не теперь. Ему действительно страшно, и Кристиан действительно на краю, это сквозит в его напряжённых жестах, в его одержимых глазах, в каждом смятённом взгляде, в его смехе, который уже не звучит так беспечно, как раньше. Шерлок с горечью осознаёт, что последний раз слышал беспечный смех Кристиана очень давно, ещё в детстве, когда их жизнь не была такой запутанной и неправильной, такой безысходной. В то время Кристиан смеялся открыто, с наслаждением скалил ровные зубы, а потом, насмеявшись вдоволь, обнимал руками живот и освобождённо вздыхал… Шерлок думает о том, что ему не хватает того беспечного смеха и того Кристиана, не хватает… незапятнанности тех замечательных дней. * Он готовится к взрыву безумия, сообщая Кристиану о «новом квартиранте миссис Хадсон, некоем Джоне Уотсоне, отставном военном хирурге, кажется…»; его руки холодны как лёд, а сердце колотится и горит. Но Кристиан принимает новость спокойно, словно ничего неожиданного не происходит, словно знал обо всём заранее. — Кажется? — спрашивает он и улыбается чуть-чуть заговорщически. — Шерлок, не лукавь. Тебе никогда ничего не кажется, ты же гений проницательности, почти пророк… Итак, миссис Хадсон решила тебя уплотнить? — Он приближает к нему своё улыбающееся лицо и закрывает глаза, как будто прислушиваясь к чему-то. Это выглядит странно. Даже пугающе. — Или ты сам… — Миссис Хадсон, — быстро перебивает Шерлок. — Я же не хозяин квартиры. — Звучит так себе, никто и никогда не заставит его уплотниться, если он сам не пожелает того, и Кристиану это известно не хуже; но Шерлок не может просто стоять перед ним и не пытаться сохранить лицо. Своё лживое, коварное лицо, всего несколько часов назад пылавшее от сумасшедшей радости. — Ты весь горишь. У тебя жар или ты так сильно расстроен? — Кристиан отстраняется, оглядывая Шерлока с головы до ног, и повторяет по слогам: — Со-сед. Представляю, как ты бесишься. — Да уж… — Шерлок чувствует себя очень неловко, как будто стоит голый среди толпы, но всем на это плевать. Его ложь так неприкрыта, так обнажена, а Кристиан принимает её как должное. Не устраивает допроса, не требует объяснений, не предъявляет претензий. Его привычный уклад необратимо нарушен, но он спокоен, и Шерлоку не по себе, Шерлок смущён и растерян; а потом, внезапно, на какую-то долю секунды, его пронзает мысль, что за этим странным спокойствием скрывается облегчение, что измученный Кристиан готов к завершению их любви. Ну, или хотя бы к переменам, за которыми последует завершение. Ошибка. Кристиан и не думал об этом! — Как же нам быть? Вряд ли мы сможем продолжать в том же духе, когда рядом будет этот… хирург, ты сказал? — Да. И бывший военный, — отзывается Шерлок. — Майк Стэмфорд рекомендовал его, там какие-то сложности, в семье или где-то ещё — я не вникал. Кристиан слушает и согласно кивает: — Понимаю.   Шерлок напрягается ещё больше, сказать по правде, он бы предпочёл банальный скандал. — Но мы могли бы встречаться где-то ещё, в ***, например. — Кристиан называет пригородный отель, известный своей жёсткой конфиденциальностью и соответственно — драконьими ценами; как-то раз Шерлоку довелось расследовать исчезновение одного солидного бизнесмена и след привёл его в этот отель, он ничего не добился и осатанел от каменных лиц и непробиваемого молчания персонала, от бесконечных «нет» и «не знаю» и одного-единственного «возможно, шёл дождь, но утверждать не берусь». — Что скажешь на это? Ты ведь не будешь против? — Разумеется нет, — отвечает Шерлок — так быстро, что трудно не усомниться. Но Кристиану не нужны сомнения, ему нужен Шерлок. — Отличная идея. — Приятно, что ты не капризничаешь, — снова улыбается Кристиан. — Хотя с другой стороны, это не самый худший выход для нас. Думаю, это будет даже интересно, лёгкая перчинка нам не помешает. Как и смена обстановки… Что ж, пойду подогрею вино, на улице чёрт знает что, а ты ужасно выглядишь, любовь моя. Шерлок не хочет встречаться в отеле. Он не хочет двусмысленности и напряжения. Лжи и чувства вины. Он хочет наконец-то расслабиться и жить рядом с Джоном — в простоте и искренности, и его требования на этот счёт очень скромны. Но в глазах Кристиана всё та же мольба. И между ними столько натянутых нитей. И так не поступают с людьми, особенно с теми, кого приручили. (Зачем однажды он это сказал, с раздражением думает Шерлок, этот сбитый летчик, заблудившийся в вечности, зачем подарил миру эту константу, этот нравственный ориентир, ведь всё стало только хуже. Хуже!) Возможно, это последний их вечер на Бейкер-стрит, они сидят на диване, слегка соприкасаясь плечами, пьют вино (Шерлок цедит своё мелкими глотками, стараясь не показать, как отвратительно ему сочетание терпкости и тепла), смотрят фильм, кажется, вестерн, но Шерлок не следит за сюжетом, — всё это время, уставившись на экран невидящим взглядом, он думает о своём, пытаясь осмыслить тот факт, что совсем недавно здесь был Джон Уотсон, и для того, чтобы он пришёл сюда снова, надо что-то делать, кого-то об этом просить, умолять… Возможно, Кристиана. Развернуть его к себе, посмотреть в глаза и сказать: «Отпусти меня. А я отпущу тебя. Давай отпустим друг друга. Мы с тобой неправы, мы делаем плохие вещи и пора это прекратить». Но он трусливо молчит и пьёт подогретое вино, и даже придвигается ближе, когда Кристиан обнимает его за плечи. Самое ужасное, что не будь Джона Уотсона, он бы никогда не попросил Кристиана об этом. Понимая всю двусмысленность ситуации, и всю ложь, и вину перед Верой, и то, что их обоих затягивает, что они оба тонут и скоро уже нечем будет дышать, он бы никогда не попросил Кристиана об этом; раздражаясь, ревнуя и не любя, он бы никогда не отпустил его просто так, он цеплялся бы за эти вечера вдвоём, за возможность прижаться к его плечу и почувствовать свою власть и — его зависимость… Кристиан уходит за час до полуночи. На прощание он целует Шерлока в губы — будоражащим, зажигающим кровь поцелуем. Он хочет секса, конечно же хочет, это было заметно на протяжении всего вечера, но прикасается к Шерлоку бережно, поглаживает ладонями спину, долго смотрит в глаза и молчит о следующем свидании. Шерлок чувствует себя ужасно: сексуально возбуждённым и злым. Он злится на Джона, который мог бы ему помочь — например, позвонить сегодня, не откладывая в долгий ящик, и просто сказать что-нибудь, какую-нибудь ерунду, например: «Как ты себя чувствуешь, Шерлок? Всё ещё болен? Мне правда жаль». Это придало бы Шерлоку сил и добавило смелости. *** Джон не звонит — ни на следующий день, ни позже. Это выматывает. Шерлок плохо спит, почти не ест и целыми днями торчит в Бартсе, мозоля Майку глаза и делая вид, что занят сложным исследованием. Он понимает, что своим красноречивым молчанием нервирует Майка, который и рад бы ему помочь, да не в силах; изводить такого хорошего человека — последнее, чего бы Шерлок хотел. Но Майк — портал между Джоном и всем остальным миром, в котором мечется Шерлок, теряя веру, почти в панике, и ему просто необходимо находиться поблизости. Хотя и ненавидеть себя при этом — за слабость, за панические спазмы в груди, за всю эту нервическую чушь, от которой его воротит. *** Когда всё позади, когда Джон приезжает на Бейкер-стрит — со всеми своими сумками, скованный и неловкий в движениях, стесняющийся сходить в туалет и съесть лишний кусок, — Шерлок клянётся себе, что сделает его жизнь прекрасной. Чудесной. Самой лучшей. (Как выясняется позже, это не так-то просто, для этого надо быть человеком лёгким и светлым, не таким измученным, загнанным в угол, страдающим и непоследовательным, как Шерлок.) Чтобы Джон отдохнул, чтобы ему было хорошо, чтобы его не тянуло назад, на Маяк, покинутый им, как думает Шерлок, не по собственной воле и по причинам, о которых даже источник сообщил что-то витиеватое и запутанное — что-то о «неисповедимых путях и разбитых сердцах». Шерлок не стал вдаваться в подробности трагедий, приведших Джона к нему, он просто решил предложить ему лучшую альтернативу в виде Лондона, квартиры на Бейкер-стрит и — себя. Но для начала он предлагает Джону работу. Идея эта возникла спонтанно, Шерлок не планировал ничего такого, ему было достаточно уже свершившегося факта: Джон переехал на Бейкер-стрит и будет жить и дышать поблизости от него. Но как-то само собой получилось, что следующим утром, по дороге в Ярд, оставив спящего Джона дома осваиваться и приходить в себя, он подумал, что было бы здорово, если бы Джон ехал сейчас вместе с ним… Он выпрямился на сиденье, поражённый простотой этой мысли. Какая идеальная комбинация, боже! Идеальная! Не то чтобы в тот момент он собирался привязать Джона к себе стабильностью, занятостью и деньгами — вовсе нет. Он просто хотел, чтобы Джон находился рядом, и в этом не было ничего дурного. …Он страшно волнуется и поэтому истекает спесью и холодом, он в шаге от того, чтобы всё испортить. Но Джон, поначалу принявший оборонительную позицию, соглашается почти не колеблясь, да и как бы он мог отказаться, когда во всё это давным-давно вмешалась судьба — ещё один поразивший Шерлока факт, от которого по его коже ползут мурашки. Дело сделано. *** Следующие месяцы Шерлок жил как во сне, в состоянии странном, полном противоречий. Он был счастлив, несомненно. И в то же время несчастлив. Он был тверже камня, почти бесчувственен. И расслабленно мягок, даже нежен (там, куда ни Кристиану, ни Джону не было доступа). И растерян. И решителен через край. И снова счастлив. В основном — счастлив. Весь этот сумбур, то вскипающий, то утихающий внутри него, конечно же раздражал, не давая покоя, не давая двигаться в сторону выхода, который разумеется был, оставалось только его найти. Глядя на себя со стороны (а Шерлок хорошо это умел), он видел всё того же потерянного мальчишку, который опять угодил в передрягу — с той лишь разницей, что теперь-то он точно был виноват. Он мало отдыхал и много размышлял, в основном о том, как страшно может запутаться человек и как прочны бывают именно нежеланные узы; о том, что пресловутого мирового зла не существует в природе, что всё зло мира зарождается и живёт в самом человеке — из неодолимой жажды обладания. Все беды проистекают из этого гнилого источника, с этого у них началось с Кристианом и это привело их сюда, и они тщетно бьются о стены в замкнутом круге своих обязательств, несовместимых с желаниями… *** Джон сидит напротив, облокотившись на поцарапанную столешницу, и Шерлок ясно видит, как ранним утром (скорее всего, это поздняя осень, потому что за окнами слишком темно и ветер проносится по Бейкер-стрит сырой и совсем не летний) они завтракают в этой кухне. Свет над столом неярко горит, полумрак вокруг тёплый и мягкий, неспешный. Джон откусывает от сэндвича с сыром и рассеянно жуёт, что-то заинтересовало его на третьей странице The Sunday Times, он хмурится и даже тихо ворчит, и Шерлок не сводит с него влюбленных глаз, он любуется им и обожает его; а потом он срывается с места, сгребает Джона в охапку, выхватив из его рук газету и прижимая к себе; в нём бушуют счастье и возбуждение, он льнёт к Джону всем телом, ласкает его, проникает рукой за резинку пижамных брюк, его пальцы смелы и нетерпеливы, и Джон смеётся: «Шерлок, господи, ты сейчас оторвёшь мне яйца», и хочет этого больше всего на свете; а потом он целует его — так сильно, долго и страстно, что у Шерлока гудят губы… Он знает, что любит его. Он полюбил его сразу и понял это каждым органом чувств (наверное, такое бывает). Но разум мгновенно закрылся, сердито отвергая такую возможность и последующие за этим неизбежные осложнения. А теперь вот открылся, распахнулся во всю ширь. И об этом даже можно не думать, потому что знание это как будто родилось вместе с Шерлоком и жило в нём всегда, до этой минуты полного осознания. Но всё — непросто. …Он смотрит на Джона и чувствует счастье, от которого и сладко, и больно. …Он смотрит на Кристиана и чувствует жар внизу живота, и жар этот тоже сладок. Это сводит его с ума своей извращённостью. Как же так, думает он, абсолютное отсутствие логики, но почему до сих пор мне так важно сохранять его страсть и — отвечать на неё? Он не ведёт двойную игру, потому что для него это не игра; не живёт двойной жизнью, потому что его нельзя обвинить в неверности — так он считает. Он просто существует в двух измерениях. В одном он любит Джона и трепещет от его близости, наслаждается им, ревнует к прошлому и строит какие-то наивные, мелодраматичные планы, мечтает; в другом он спит с Кристианом, получая физическое удовольствие, и когда его тело насыщено сексом и поцелуями, он расслаблен и утомлён, и — совершенно безволен. Они встречаются в ***, находя это удобным. Вышколенный персонал отеля профессионально не узнаёт Шерлока Холмса, личность столь яркую, что трудно его не узнать. Большинство номеров в отеле пустует  (законы конфиденциальности нерушимы) и любовники чувствуют себя в нём как дома. Кристиан изнурительно нежен в постели, его затяжные ласки так утонченно эротичны, что Шерлок сдаётся и просит: «Мне нужно кончить». Кристиан сияет довольной ухмылкой, он глубоко в его теле, он знает, как сладко Шерлоку, и разве Шерлок не принадлежит ему в этот момент? — Я люблю тебя, — шепчет Кристиан, заглядывая ему в глаза, в которых — туман остывающей похоти. Шерлок не отвечает, лежит с закрытыми глазами, но это легко списать на обессиленность после оргазма, слишком мощного, чтобы произнести хоть слово, поэтому Кристиан не ждёт ответных признаний, только благодарно целует. Он полон доверия, он не задаёт вопросов, не пытается подловить, Джона как будто не существует как препятствия, достойного внимания; лишь иногда он спрашивает о нём — вскользь и без интереса — и снисходительно посмеивается над их внезапно образовавшимся бизнес-партнёрством. «Так вот, оказывается, чего тебе не хватало для полной гармонии, Шерлок, — стать чьим-то начальником. Ну и как? Ты строгий босс?» Шерлок только ухмыляется, но это можно принять за ответ, не заключающий в себе ни да ни нет. Кристиан наливает вина себе и ему, они пьют и молчат, их тела очень близко и Шерлок знает, что скоро Кристиан, возбуждённый новой игрой «Шерлок — строгий босс», ляжет сверху, вдавится в него пахом, горячим и твёрдым, и он не будет возражать, нет, не будет… — О Шерлок, — низко протягивает Кристиан, потираясь о него всем телом, от взмокшей груди до коленей, настойчиво и сильно, смешивая их выделения и запахи, невидимые частички их кожи. — Ты мой. Потом он обнимает, обвиваясь вокруг него и закрывая глаза, удовлетворённый и уверенный как никогда — и в своей любви, и в своём праве обладания. …И тем неожиданнее его появление на Бейкер-стрит — агрессивное и отчаянное. Он выглядит человеком, которому нечего терять, который уже всё потерял и поэтому способен даже убить. Это потрясает Шерлока, это его пугает. Как он мог быть таким слепым?! Джон в опасности, с ужасом думает он. Его подташнивает от ужаса, ведь в сущности он не знает, на что способен этот Кристиан — дошедший до точки, совершенно неузнаваемый. Но после ухода Джона Кристиан сразу меняется. — Прости, — говорит он, — я погорячился. — Он всё ещё дрожит — от пережитого шока или от подавляемой ярости, — и виновато смотрит на шею Шерлока, но тем не менее выглядит таким как всегда, привычным Кристианом, как будто только что не пронеслась буря, оставившая после себя этот ярко-багровый след. — Мы расстаёмся, — продолжает он отрывисто, ровным голосом. — Мне надоело. Я устал. Я больше сюда не приду. Никогда. — Мучительная судорога проходит по его лицу. — Почему ты считаешь меня таким дураком? — слабо усмехается он. — Я давно уже всё вижу и всё понимаю, твои уловки смехотворны, Шерлок. К тому же нож в спину — это, знаешь ли, больно, этого нельзя не заметить… Ты с ним уже переспал? А потом он кричит ему прямо в лицо. Его дыхание как вулканический выброс обжигает Шерлоку кожу, впивается крошечными осколками, его раненое, предсмертное «А-а-а» звучит страшно — кажется, ничего страшнее Шерлок не слышал.