Выписки из протоколов

Тонкие шторы чуть колыхнулись, внизу по двору проехала машина и все стихло. Ночь, по идее надо было спать — завтра на работу… Но сон не шел. Уже давно спокойный сон для Глухарева стал роскошью — то маялся от бессонницы, то прошлое наваливалось бетонными плитами, вперемежку — плохое, счастливое, болезненное, горькое. Сергей повернулся на спину, стараясь проделать это бесшумно и уставился в белый потолок с отблесками теней. Все вроде бы есть, можно считать себя состоявшимся, успешным даже. Но ему сейчас казалось, что он полный ноль, лузер, идиот, живущий не своей жизнью. Заслуженно. За все нужно платить. Он и платил, играя в счастливую семейную жизнь, делая вид, что все отлично, лучше и быть не может. Съемная однушка в центре города, неплохая работа, красивая девушка рядом… Новых друзей в Питере так и не завел, старина Антошин, верный и безотказный, единственный, остался в Москве и последние ниточки оборвались. Вообще, в последние полтора года Глухареву все чаще стало казаться, что он сходит с ума. По-настоящему. Если сейчас можно все было списать на весну, разгулявшиеся гормоны, то раньше… Бесился, как дурак, получив долгожданную свободу и пресловутый «белый лист», прошлое камнем тянуло назад. Ира, Ириша, Ирочка… Слишком часто, болезненно, тепло, с неподдельной, настоящей нежностью. Со злостью на себя, прежде всего. Ушел тогда некрасиво, грубо, пошло, недостойно… Сбежал. «Ну и строй из себя обиженную» — ляпнул сгоряча, уже на следующий день, протрезвев и придя в себя, понял, что не стоило. Не имел права… С кем угодно, только не с ней. От осознания, что ничего не вернуть, хотелось выть. Натурально, во всю глотку, до хрипоты, срывая горло. Ирина всегда его ждала, принимала, любила, как могла. А он так легко вычеркнул ее из своей жизни, сначала поверив, что ему нужна Анна, а потом, после ее гибели, просто уехав в Питер. Сбежал. Оставил на руинах Пятницкого, поступив, откровенно говоря, не по-мужски. Уж себе-то Серега мог признаться, не приукрашивая и не смягчая. Полтора года, а точнее, семнадцать месяцев, рядом с Сергеем была Олечка. Тихая, хозяйственная, милая. Покорная, обожающая его, больше всего мечтающая о семье и детишках. Их роман был идеальным, если смотреть со стороны. Сергей старался быть для Оли лучшим. Самым-самым. Давалось это легко, может, потому что он ее не любил? Возможно. Удобная замена, не совсем честная, но… В одиночестве он бы просто не выжил. Цветы раз в неделю, завтраки в постель, театры, галереи, выставки, романтические прогулки, стихи, признания, дурачества… Уютное семейное гнездышко, помогал выбирать все, участвовал в обустройстве жилья, хотя ни шторы, ни светильники, постельное белье или посуда его не волновали. Улыбался лишь в ответ, глядя на радость Ольги. Но ему было все равно. Абсолютно. Хотя, в какие-то моменты верил, что ему важны какие-то семейные дела, заботы… Забывался в этом, растворялся в суете огромного, чужого города. Когда узнали, что Ольга беременна — был вне себя от счастья, казалось, весь мир заиграл новыми красками, заискрился. Жизнь началась… Совсем скоро у них родится дочь. Глухарев даже имя не выбирал — без вариантов. Ира, Ириша, Ирочка. Кареглазая, с ямочками на щеках. Маленькое счастье, смысл, надежда, повод жить. Но чем дальше, тем тяжелее было с Олей. Он ее не хотел, не мог прикасаться, говорить что-то ласковое, нежное, чаще ночами вспоминалась Ирина, слишком мучительным было осознание — все испортил, сам, своими руками. И рядом Иры никогда не будет. Ни-ког-да. Несмотря на все усилия, в начале отношений с Олей вел себя как идиот — срывался, скандалил, напивался… Ей было больно. А он равнодушно кривился, показывая на дверь. Раскаивался на утро, сглаживал вину цветами, подарками, отменным сексом… И все начиналось сначала. Сожалений о том, что не уйдет от Ольги уже давно не было. Слишком благодарен, слишком хорошо и тепло, хоть позволял себя любить. Не любил. Помогла выжить, выстоять на руинах собственного самодурства. От себя не убежишь. Но с каждым днем врать становилось все труднее, грядущее отцовство уже не радовало — тяготило. Город раздражал и давил, отчаянно хотелось обратно, в родную географию, в привычную квартирку… После скандала, первого за полгода, Ольга не выдержав, выкрикнула ему в лицо, захлебываясь от слез и незаслуженной обиды: — За что ты меня наказываешь? За то, что я не она, да?! Он тогда молча ушел на кухню, не зная, что сказать, снова раскаиваясь — сам запутался, сам виноват во всем… А Оля страдала, так же, как в свое время Ирина.

***

Утро. Привычные сборы на работу, кофе, обычный завтрак, обмен планами на день, все, как всегда. Почти. Ольга, в светлой симпатичной рубашке и мягких вельветовых брюках, была как никогда хороша. — Сереж… Я собрала твои вещи. Глухарев, как раз сделав глоток кофе, подавился и закашлялся. — В смысле? — В прямом. Твой чемодан в коридоре. — Да что случилось, Оль? — Она должна знать, что ты ее любишь. Поезжай. — Ты не виновата… Дело во мне. Просто… Извини. Молча улыбнулась сквозь слезы и вышла, закрылась в ванной.

***

— То ли дура, то ли святая… — Глухарев сделал затяжку и выпустил дым через чуть приоткрытые губы. Он не стал уточнять, о ком шла речь — Оля его отпустила, простив нелюбовь, Зимина приняла в отдел… — Она тебя любит, дурак, — Дэн поморщился, опрокинув в себя еще одну стопку. – Все, Серега, нам на работу завтра… Где диван, сам знаешь. Антошин уполз в спальню, рухнул на кровать, плашмя и не раздеваясь. Почти сразу же раздался храп — отключаться Денис умел моментально. Сергей не спеша докурил, смял окурок в полупустой пепельнице и, доковыляв до диванчика, стоявшего в прихожей, улегся лицом к стене. Впервые он спал крепко, без сновидений.