Выписки из протоколов

Сергей как мог держал себя в руках, не поддаваясь туману, постоянно мерцающему перед глазами. Стоило только чуть-чуть расслабиться, поддаться серебристой дымке, тут же появлялись голоса, картинки, видения, от которых хотелось сбежать. Но от себя, как известно, не сбежишь. Из всех приоритетов, оставшихся по сей день, имел значение только один — выжить. Как угодно, но вернуться в нормальную жизнь. Правда, Глухарев не знал, что за то время, что он проходил курс терапии, очень многое изменилось. От него отвернулись близкие — Ира не смогла простить того, что он ей наговорил в нетрезвом состоянии, той попытки ударить, да и не хотела, Маринка обиделась вслед за Колей, Дэн, понимая, что Глухарь теперь персона «нон грата» постарался забыть о друге, не упоминая о нем вслух. А мать и вовсе, едва узнав о том, что любимый Серёжа расстрелял двух постовых ГИБДД на перекрестке, не перенесла ужаса и позора — случился обширный инфаркт, врачи ничего не смогли сделать. Больничные стены надежно охраняли от родственников офицеров, погибших при исполнении, журналистов и самых близких людей. Он существовал в вакууме, медикаментозном дурмане, уже смирившись с тем, что он заслужил такое наказание. Движения бывшего майора становились все медленнее, тело было чужим и словно ватным, а прояснения в голове случались реже. Сначала два раза в неделю, потом раз в две, а к моменту пребывания Сергея в стационаре уже с полгода, прежний Глухарёв частично сгинул под влиянием препаратов, насилия со стороны работников больницы и чувства вины. Но в моменты, когда апатия отходила на задний план, мужчина лихорадочно перебирал в памяти лица тех, кто остался за периметром здания, огражденного забором, и колючей проволокой. Лица, мелькавшие перед мысленным взором, сливались в одно, а по ночам возвращались, причудливо смешиваясь с лицами терпил, тех, кто погиб его руки, потом они трансформировались в лица родных, все, как один смотрели укоризненно и зло, а Серега просыпался в холодном поту.

***

Дни сливались в один, Глухарев однажды утром обнаружил, что за окном конец мая. Этот факт заставил мужчину как-то встряхнуться, и под вопли одного из дежурантов отправиться на завтрак. Препараты, делавшие из него амебное существо, перестали капать — они шли блоками, и сейчас бывшего сотрудника МВД накачивали в основном транквилизаторами и антидепрессантами, что было несравненно лучше. Странно, но с самого начала у бывшего майора не получалось размешать кубик сахара, который кидали в стакан с чаем. Движения были слишком медленными, а время приема пищи ограниченным, и за несколько месяцев пребывания в этих стенах мужчина сегодня в первый раз более-менее расколол каменный квадрат сахара, оставшийся похоже с советских времен. Убрав за собой посуду, Сергей направился обратно в палату, вместе с такими же, как и он, притихшими и безвольными. Внезапно вспомнился первый день в стационаре, после СИЗО показавшимся вполне нормальным местом. Как же он ошибался! .. Остаток первого дня в стационаре, Глухарев, прозванный «Птицей», провел сначала в палате, осваиваясь в новых обстоятельствах, а затем его вызвали в процедурный кабинет. Филиал ада постепенно принимал все более угрожающие формы — это Серега понял после первых же инъекций. У медсестры, грузной тетки в давно не стиранном халате была тяжелая рука, и на сгибе локтя, медленно, но верно наливался кровоподтек. Едва женщина приложила проспиртованную ватку к месту прокола, мужчина поднялся с кушетки, желая поскорее покинуть кабинет, пропахший хлоркой и дешевыми духами медсестры. Вкупе с «расписанной» физиономией, и ушибами в разных частях тела, выглядел Сергей довольно ужасно, и новая больничная униформа никак не способствовала улучшению вида. Одежда была чистой, но изношенной, и дырявой. Высокий, плотный, широкоплечий, в дурацкой фланелевой рубашке и невнятных трениках, с «пузырями» на коленях, Глухарев производил странное впечатление. Он, ковыляя к процедурке, следил за такими же «овоще-человеками», в которого и ему предстоит превратиться через небольшое количество времени. На полпути к палате, располагающейся у самого туалета, Серёга понял, что его «повело» и с долей ужаса принял этот факт — дальше будет только хуже. Рисунок на протертом линолеуме двоился, а спустя пару минут стал опускаться вверх-вниз. Дотащив свое тело к койке, мужчина на нее рухнул, закрывая глаза, и желая, чтобы «карусель» в голове стала тише. Воспоминания из недавнего, или более далекого прошлого смешивались с происходящем уже тут, в закрытой лечебнице, и эта «карусель» поначалу раздражала. А теперь он привык, смирился, сдался. Первая ночь у Глухаря прошла в обнимку с фаянсовым другом — реакция на препараты была крайне неприятной, но хуже стало в тот момент, когда новоприбывшего в туалете обнаружили давешние санитары. Они творили в отделении все, что хотели, а это обещало ужасную жизнь, без преувеличения. Ответить пациент никак не мог. В воспитательных целях они его еще раз прессанули и оставили сидеть на кафельном полу, отирая кровь с лица, которая спускалась на подбородок алым потоком, капала на грудь и пол. К утру действие препаратов ослабело, но здесь Глухарева ждала новая радость — ему добавили еще какие-то лекарства, и в следующий поход за «дозой» мужчина предполагал, что будет хуже. С каждым блоком самых различных препаратов Сергей понимал, что буквальным образом тупеет. Сначала его спасали мысли о прежней жизни, и он цеплялся за самые разные воспоминания как за соломинку, даже за те, что приносили боль в прошлом. Ночами бывший начальник следствия спал тревожно, его постоянно мучили мысли о том, что он однажды проснется, и не поймет, что перешел еще одну точку невозврата, став «овощем». И постепенно, день за днем, мысли становились все проще, тягучее, и Глухарев окончательно потерял счет времени, а вместе с ним и страх потерять самодостаточность и адекватность. Казалось, вот только встал, и дошел до столовой, минут пять, не больше, а по факту проходило едва ли не в десять раз больше. Такими темпами прошел месяц, за который к сотруднику МВД санитары приходили раза в два чаще, чем к остальным «чудикам». Мысли о прежней жизни, чаще о Зиминой, не давали угаснуть окончательно, и в очередной раз бредя по коридору, шаркая тапками, и уцепившись за низ собственной робы, Серега вспоминал их последнюю встречу. Тогда было хорошо, свободно и не больно. А сейчас эти кадры доставляли только мучение и мрачное осознание, что ничего не вернется. Ира была у него лишь однажды, еще в самом начале, ясно дала понять, что между ними ничего не может быть, особенно теперь. Он согласился только для виду, расценив разрыв как предательство, самый натуральный нож в спину. Смолчал, стерпел и приготовился ждать. Поклялся, что если выйдет отсюда, то разберется в пошлом любовном треугольнике. Да еще каком! Ирина, он сам, Карпов. Даже Дэн, верный и проверенный, сторонился его… Еще бы — мент, расстрелявший гаишников, такое не прощают. Зато теперь Сергей почувствовал себя как никогда свободным, его ничего не держало, можно было делать все, что только вздумается.

***

Дни собирались в месяцы, месяцы в полугодия, и постепенно срок наказания для Глухарева С. В. обрел четкий финал — двадцатое мая. Этот день был обычным для «Птицы» — крики санитаров так же разбудили обитателей палат, так же согнали на завтрак, а после поодиночке все пациенты прошли в процедурный, за очередной «дозой» лекарств. И когда мужчина, шаркая тапками пошел в обратном направлении, его выцепила старшая медсестра, тыча под нос какую-то бумажку. — Глухарев, собирайся. Тебя сегодня отпускают, — женщина сунула в полусогнутые пальцы больного бумажку, и повторила чуть громче. — У главврача подпиши и собирайся. За тобой придут санитары, — закончив на этой многообещающей ноте, женщина неопределенного возраста устремилась дальше по коридору. А Сережа направил тапки к кабинету главного, и спустя полчаса шел обратно, в палату, чтобы навсегда покинуть это заведение. В происходящее не верилось. Матрас, дырявый и покрытый пятнами различного происхождения, был свернут, колючее одеяло, темно- синее с полосой по всей ширине, тоже, а зубная щетка и прочие мелочи уместились в спортивной сумке. Далее, под присмотром санитара, в белом, изорванном халате дорога вниз, к комнате, где хранились вещи больных. Майка, потертая бейсболка, кроссовки, спортивный костюм постепенно были надеты, хотя пальцы упорно не желали слушаться хозяина. Конвоиры что-то сказали напоследок, Сергей сделал несколько шагов вперед, не осознавая, что делает. Мужчина оказался на пороге этого по-настоящему жуткого места и замер. Он не знал, что делать дальше, как жить, имея за плечами все то, что он совершил. В голове царила пустота, но не медикаментозная, а вполне обычная. Ветер, легкий, сладковатый, пусть и был обычным московским смогом, показался Глухарю необычайно приятным. Весна только начиналась, радовала глаз, ее Сергей уже не видел очень давно, да и не помнил, каким бывает это время года. Бывшему сотруднику милиции вспомнились майские, странные, яркие, легкие дни. Как будто не с ним. Медленно, нога за ногу, бывший работник Пятницкого побрел на остановку, даже не вспомнив, что врач позвонил Антошину, назвав время «освобождения». Шум машин и звуки простой, обычной жизни слегка пугал мужчину, а в памяти постепенно всплывали воспоминания — он за рулем авто, то с Ирой, то просто идет домой. Задумавшись, Сергей незаметно для себя прошел несколько метров и замер посреди улицы, осознав, что не знает, куда ему идти. Заметив детскую площадку со старыми, облезлыми качелями, Глухарев пошел туда, поддавшись порыву. Скрипящая, с деревянным сиденьем качель, приняла в свои объятия крупного, но заметно похудевшего мужчину. Он, скинув сумку на землю, стал раскачиваться, медленно и осторожно. Протяжный скрип ему не мешал, наоборот, был непривычным и… радовал. — Я на самом дне, — одними губами произнес мужчина, поражаясь звуку собственного голоса. И это его не пугало, скорее, было нормой. Отрывистый, хриплый смех, раздирал изнутри, щекотал под ребрами, становясь все громче и громче. Сереге было смешно – он, бывший мент, имевший привилегии, звездочки, квартиру-машину и прочие блага, теперь же был никем. Нулем. Беспомощным ничтожеством, с «волчьим билетом» и отсутствием перспектив. Один на один с тем адом, что создал сам. Жить в общем-то не хотелось, хотя эта мысль держала его на плаву в лечебнице, заставляя цепляться за остатки разума. Решение пришло само, как будто Сергей заранее знал, как поступить. Продав каким-то чудом уцелевший мобильник за стольник местному барыге, Глухарев купил бутылку водки и, приложившись к ее содержимому, пошел к трассе. Движение было оживленным, от разнообразия цветов и бликующих поверхностей, болели глаза. Сделав несколько жадных глотков, почти захлебываясь, не чувствуя онемевших губ и языка, давясь остропахнущей жидкостью, Серега понял, что выхода нет. Точнее, выход только один. — К черту все. К черту, — медленно, так же тихо, повторил и, в меру способностей ускорил шаг.